Нам было всего семнадцать

Нам было всего семнадцать, когда началась вся эта история.

Сентябрь. Я, будучи далеко не прилежным учеником, в тот день, как и в любой другой, сидел за последней партой класса рассчитанного на двадцать с лишним человек и пинал балду, приставая к девчонкам впереди и не давая им нормально учиться. После нескольких ещё таких моих движений, Ирка всё-таки не выдержала и с громким «Шастун, ты достал!» ударила меня пеналом по башке. Недовольная англичанка тут же одарила меня пронзающим взглядом и строго произнесла: — Шастун, ну-ка быстро пересел за первую парту к Попову. Тогда я впервые оказался к нему так близко. Мы никогда не общались не то, что вне школы, даже на переменах обходили друг друга за километр. Несмотря на то, что проучились мы вместе последние лет пять, за всё это время обмолвились лишь несколькими фразами, и то, наверняка, по учёбе. Он — отличник, умница, сын своих родителей. Весь такой идеальный, что аж блевать тянуло. Я же никогда таким не был — стабильно приносил неуды в дневнике, курил после уроков за школой и, безусловно, пару раз в месяц вызывался к директору за «ненадлежащее поведение». А кто сказал, что тушить бычки о стены в раздевалке плохо? Или тайком забирать журнал из учительской и исправлять оценки одноклассников. Я уж молчу про нарисованный на доске в кабинете географии член. Разве был тот, кто так не делал? Оказалось, что был. Он был. Арсений никогда не нарушал школьных правил. Ходил в идеально отглаженной рубашке, с ровно завязанным галстуком и стрелками на брюках. Всегда носил очки и аккуратно причёсывал тёмные с челкой волосы. Причёска у него тоже была ублюдская. Мне казалось, что он вообще не знал, что можно ходить к парикмахерам. Я думал, что, скорее всего, каждый раз его постригала мама и, к слову, вовсе не удачно. Тогда я ещё не знал, что стрижку эту делал он сам, выкручиваясь часами перед зеркалом обшарпанной ванной, как мог, чтобы соорудить на голове хотя бы что-то более-менее приличное. В отличии от него, я всегда ходил по коридорам школы, одетый во что угодно, только не в школьную форму. Спортивный костюм от Гуччи, брендовые кроссовки и, безусловно, этот образ завершали котлы на запястье за пол ляма, как минимум. Да, денег у моей матери было достаточно. Хоть я особо никогда и не следил за модой, одеваясь во что попало и совершенно не умея сочетать вещи, но вещи эти всегда были далеко не из дешёвых. Моя мать в своё время удачно вышла замуж и, отсудив после развода не малую часть капитала отца, открыла свой бизнес, который, на удивление, оказался весьма успешным. Так что теперь мне не приходилось страдать от недостатка денег. Как и её многочисленным пассиям. Каждый месяц эта женщина приводила домой нового молодого мальчика и резвилась с ним, пока не надоест. На меня же ей было абсолютно плевать. Она никогда не интересовалась моей учёбой, не ходила на родительские собрания и даже не соизволила прийти на мой выпускной в девятом классе. Её волновали лишь бабки и смазливые любовники. И меня, в целом, всё устраивало. Никто не лез в мою жизнь, я делал всё, что захочу и никогда не получал нагоняи за это. Ходил в брендовых шмотках, ездил до школы на машине с личным водителем, а по вечерам, чтобы не встречаться с очередным хахалем матери дома, уходил ужинать в дорогие рестораны. Моя жизнь была прекрасна. Я так думал. Пока не встретил его. Он был не таким как я. Несмотря на то, что школа у нас была частной и учёба стоила далеко не маленьких денег, его идеально выглаженная форма каждый день была одной и той же, купленная ещё несколько лет назад — уже довольно заметно маленький в плечах и короткий в рукавах пиджак, брюки едва закрывающие нижнюю часть голени и местами прохудившееся ботинки. Он перевёлся к нам в шестом классе, учился на стипендии, и единственное, что помогало ему не вылететь из школы — это отличная успеваемость по всем предметам и постоянные победы в олимпиадах. Арсений был типичным занудой и ботаником. Поднимал руку на каждом уроке, выходил отвечать, отдуваясь за весь класс, что по большей части состоял из таких же оболтусов как я. Брался за организацию любых мероприятий, никогда не отказывал учителям в просьбе сбегать за журналом или стереть с доски. В любой другой школе такого как он, точно бы превратили в изгоя, всячески издеваясь и подставляя. К счастью, в нашей же элитной гимназии было не принято доставать непохожих на других одноклассников. Однако все мы делились условно на две касты, как бы пафосно это не звучало: те, кто учились на деньги своих родителей и стипендиаты. И никто никогда не пересекал эту черту. Первые не контактировали со вторыми, игнорировали их существование. А если кто-то из богачей отбивался от стада, то вот его как раз и могли зачмырить, тыкая в то, что он общается с низшим сортом. Арсению жутко не повезло — он был единственным в нашем классе, кто учился на стипендии, и, будучи совсем не общительным, не мог найти друзей даже на параллели. Оттого по коридорам школы от кабинета до кабинета добирался в одиночестве, в столовой сидел за отдельным столиком, и в классе он тоже всегда один занимал первую парту, за которую рядом с ним никто никогда не садился. До того самого момента. Мы стали сидеть вместе лишь на английском, другие учителя не брали примера и оставляли меня на своём месте за последней партой. Сначала я не обращал на него никакого внимания, лишь изредка тыкая ручкой в бок с просьбой дать списать на проверочных. Но, после нескольких отказов, я успокоился и просто забил. Мне, в целом, было не особо важно, что там выходило у меня за семестр. Только год начался, а в журнале на строчке с фамилией «Шастун» по английскому уже стояло четыре двойки. Как сейчас помню, как стоял перед бедной Анной Михайловной и выслушивал нотации о том, насколько важна учёба, особенно в выпускном классе и, также как сейчас, я помню насколько мне было на всё это наплевать. Я знал, что если не сдам экзамены даже на проходной балл на платное, то спокойно пойду по стопам матери и буду работать в её компании. В любом случае, другого варианта она для меня и не рассматривала.

***

Я бы и дальше делал вид, что не знаю его, если бы в один день умученная моей успеваемость англичанка не придумала, как меня можно подтянуть по её предмету. — Шастун, Попов, останьтесь — обратилась она к нам, как только прозвенел звонок и все начали собирать свои вещи. Учительница дождалась, пока мои одноклассники выйдут из класса, а потом наконец высказала свою идею. — Арсений, ты же такой хороший мальчик, — ласково обратилась к нему Анна Михайловна, в то время, как я стоял рядом словно истукан, не знающий куда себя деть — помоги этому оболтусу, подтяни его может как-то, а то он весь класс ко дну тащит. — Но… — Пожалуйста — перебила она его возражения, в чём заключались которые я так и не узнал. — Хорошо — смиренно кивнул он, мимолетно кидая в меня молнии из глаз. — А меня вы спросили? — полностью осознав происходящее, возмутился я. — Это для твоего же блага, к тому же, если ты в срочном порядке не займешься учёбой, рискуешь быть отчисленным. Мои зубы сомкнулись. Очень не хотелось водиться с этим олухом, но ещё больше не хотелось вылететь из школы, после чего выслушивать днями напролёт от матери какой я раздолбай, который не может жить спокойно, не доставляя ей сложностей. Правильно, ведь помогать детям с их проблемами не является частью воспитания. — Ладно — сквозь зубы проговорил я и, быстро схватив свои вещи, вылетел из класса. Не успел я отойти и на пару шагов от двери, как меня окликнули. — Антон, — я развернулся. Передо мной стоял он — когда начнём заниматься? — Забей, сам разберусь как-нибудь — ответил я и уже снова собирался продолжить идти на следующий урок, когда на моём плече оказалась чужая рука и резким движением повернула обратно. — Думаешь, мне самому это всё сдалось? — вдруг завёлся он — Только если ты продолжишь получать неуды, то винить будут меня, так что будь любезен, соизволь выделить в своём забитом графике пару часов в неделю. Тогда я застыл, не ожидая услышать такого смелого ответа. Мне всегда казалось, что такой как он должен всегда сидеть в углу и помалкивать, боясь сказать лишнее слово. И на меня это подействовало. Спустя минуту молчания, я проронил пренебрежительное: — Как скажешь, только заниматься будем у меня, не хочу знать, в каком клоповнике ты живёшь. До сих пор себя виню за эти слова. Каким же я был идиотом. — Отлично, — скрипя зубами, произнёс он — после школы у меня подработка, так что заниматься будем по выходным. Первое занятие в субботу в шесть. Адрес скинь в ВК. Я не успел и слова сказать, как он, закончив свою короткую речь, зашагал в сторону другого кабинета, очевидно, нарочно врезавшись в моё плечо своим. На самом деле не так уж и плохо я учился, только по английскому уже в начале семестра у меня начинала вырисовываться твёрдая двойка. По другим же предметам все эти годы я получал уверенные трояки. Конечно, я не понимал, как с такой успеваемостью я всё ещё не вылетел из гимназии. Справедливости ради, таких как я, в школе было достаточно. Безусловно, всё решали деньги. Как я узнал позже, деньги вообще многое, что решают. Но также я узнал, что решают они далеко не всё.

***

Вечером субботы я сидел в своей комнате, играя в новехонькую приставку, купленную моей матерью накануне, когда с первого этажа дома раздался звонок. Я всё же скинул ему свой адрес. Мы жили в коттеджном посёлке за городом и ему, я уверен, каждый раз было довольно долго туда добираться. Я не стал встречать его, мне было лень, поэтому я продолжил играть в приставку после того, как услышал голос нашей домохозяйки, открывающей дверь. — Вы к Антону? Он наверху, первая комната справа. Затем послышались неуверенные медленные шаги — наверное, осматривал дорогие апартаменты, подобные которым до этого ни разу в своей жизни не видел. Разве что, на картинках. Он зашёл в комнату без стука, ступая на порог своими убогими заношенными носками. — Привет — произнёс он. — Ага — ответил я, не отрываясь от игры на экране. Тогда он, долго не думая, подошёл к телевизору и тут же выключил его. — Ты чего, охренел совсем!? — разразился я. — Это ты охренел, вставай и давай заниматься — произнёс он непоколебимым голосом. Тогда я закатил глаза и с мыслью, что чем раньше мы начнём, тем раньше и закончим, сполз с кровати, занимая место на стуле у рабочего стола. — Начнём с основ. Времена — сказал он таким тоном, будто действительно решил меня учить. Так и было. — Ты думаешь я совсем тупой? — А это не так? — ответил он вопросом на вопрос, корча при этом рожу, выражающую всё пренебрежение ко мне, которое у него было. Я вновь закатил глаза. — Нет, то есть да, но базу-то я знаю — произнёс я, будучи полностью уверенным в своих словах. Он приподнял брови в удивлении. — Хорошо, что тогда такое Past Continuous? — Э-э-э — замялся я. — Всё с тобой ясно. И тогда я впервые почувствовал себя приниженным. Никто и никогда не мог заставить испытывать меня подобное чувство. Абсолютно всегда мне было плевать, что обо мне думают, но почему-то именно в тот момент было не по себе. В тот день мы просидели за учебниками, по меньшей мере, часа два. Он разъяснял мне материал начальных классов как ребёнку, раскладывал всё по полкам. И я, правда, старался вникнуть в суть сказанного им, несмотря на то, что уже к следующему нашему уроку не мог вспомнить и половины. Не знаю почему, но с самой первой минуты наших с ним занятий я вовлёкся. Не перебивал его, не передразнивал и даже почти не отвлекался. Я не понимал, что на меня нашло, но когда спустя длительные часы объяснений, он сказал, что ему пора, я почему-то расстроился. — Уже всё? Сейчас же только восемь. — Антон, у меня есть свои дела, к тому же, мне нужно ещё время, чтобы добраться до дома, — невозмутимо ответил он — да и вообще, разве тебе хочется проводить с таким, как я хотя бы на минуту больше, чем требуется? — я молчал — Вот видишь, давай, пока — попрощался он, так и не услышав от меня ответа. Мне хотелось проводить с ним время. Я боялся это признать, но в тот вечер, слыша с первого этажа дома, как к матери наведался очередной любовник, я думал о нём. Октябрь. Прошёл месяц с наших регулярных занятий. Арсений подтягивал меня еженедельно в субботу и воскресенье. Со временем мы перестали так холодно относится друг к другу и даже общались не по теме учёбы в перерывах между выполнением заданий. Он рассказывал о своих любимых произведениях и писателях, о поэзии, театре. В общем, обо всём, до чего раньше мне и дела не было. Но, почему-то, когда он увлечённо пересказывал сюжет какой-нибудь очередной книжки, то я слушал с большим интересом. Правда, в школе мы всё ещё оставались незнакомцами — ни разу и слова друг другу не проронили в пределах гимназии. Даже на английском сидели молча. Я понимал, что если меня увидят рядом с ним, то непременно засмеют, оттого сторонился его каждый раз, как мы пересекались. Да, это дебильное стадное чувство было присуще мне. Я точно был козлом. Однажды, когда я сидел в столовой с моими псевдодрузьями, он подошёл, чтобы узнать, смогу ли я перенести наше занятие на пару часов раньше. — Фууу — послышалось от сидевших рядом со мной быдло-одноклассников. — Кто собачье дерьмо в школу принёс? А, это просто Попов — сказала Лена, главная «звезда» нашей школы и, наигранно морща лицо, помахала рукой перед носом. — В четыре, так в четыре — ответил я на его вопрос, после чего он тут же словно исчез. Я очень надеялся, что он не услышал тех слов, что последовали дальше. — Ты что общаешься с этим отбросом общества? — возмутился Илья, натягивая пренебрежительную физиономию. — Нет, конечно. Кто с таким как он будет общаться? — фыркнул я — Попов просто меня по английскому подтягивает, училка заставила.

***

Было уже наше которое с ним по счету занятие, когда я предложил провести следующее у него. — Нет, не стоит, — отрезал он тут же, как услышал моё предложение — тем более, ты сам говорил, что не хочешь видеть мой клоповник. — Извини, — потёр я затылок — не хотел тебя обидеть, просто иногда язык за зубами держать не могу. — Ничего, я понимаю, — ответил он безэмоционально — такие, как ты не особо горят желанием общаться с такими, как я. Я хотел ответить, сказать ему, что это не так. Но не мог. Что-то словно пережимало мои голосовые связки в тот момент. Мне нравилось общаться с ним, но признавать я этого не хотел. Он тогда только хлопнул книгой и быстро выбежал из комнаты, бросив краткое «увидимся». А я так и молчал, оставшись наедине с собой и пялившись на раскрытую дверь. Позже, я ненавидел себя за это молчание. Я должен был сказать, что мне с ним интересно, что я хочу проводить с ним время, что я хочу быть его другом. Ноябрь. Тот вечер воскресенья был последним на осенних каникул. В честь этого события главные тусовщики школы не могли не закатить вечеринку с тоной недешёвого алкоголя, которую легко позволяли себе, пользуясь родительской кредиткой, в то время как сами эти родители пребывали где-нибудь на Мальдивах. Арсений, конечно же, на это "мероприятие" не был приглашён. На самом деле, я думаю, даже если бы его позвали, он бы вряд ли пришёл. Он был выше этого. Он был выше всех присутствующих на этой недотусовке вместе взятых. Он был лучшим из нас. Я сидел тогда где-то в центре комнаты общаясь с остальными на темы, которые мне и близко не были интересны. Бабки, секс, наркотики — всё, что присутствовало в повседневной жизни малолетних богачей. И всё это мне так осточертело. Тогда я думал, что лучше бы в тот момент слушал лекции от Арсения, вместо того чтобы вливать в уши всю эту грязь. Мои мысли прервала Лена, шепнувшая мне на ухо недвусмысленный намёк. Видимо, тогда я был уже изрядно пьян, потому сам не помню как, но уже через несколько минут оказался с ней в обнимку в одной из ванных комнат того дома. Она прижималась ко мне всем телом, требуя большего. Сам не понимая почему, в тот миг я снова вспомнил о нём. Передо мной было его лицо, его глаза, его руки. Я представлял его рядом, осуждающе смотрящим на всю эту картину. И тогда мне по-настоящему стало страшно. Что он делал в моих мыслях? Я впился острым поцелуем в Ленины губы, пытаясь отогнать от себя его образ. Ожесточённо истерзывал её шею, оставляя видимые засосы, только бы не думать о нём.

***

Я всё чаще стал замечать, как во время его объяснений, не могу оторвать глаз от него. Я снова начал пропускать всё мимо ушей. Мои оценки только начали улучшаться благодаря нашим занятиям, меня даже стали хвалить, как вдруг я снова перестал вникать в суть и отвлекался на что-то другое. И этим другим был он. Я смотрел на его лицо, пока он старательно пытался донести до меня материал. Смотрел на его голубые глаза и на дрожащие ресницы, что были не так уж и хорошо видны за плотными линзами очков. Я рассматривал его неаккуратно постриженную чёлку, его нос, кончик которого был словно откусан кем-то, его тонкие губы. Губы. Я не понимал, что за чувство одолевало мной, когда мой взгляд падал на эту часть его лица. Что-то внутри как будто заставляло сердце биться сильнее, а руки трястись. И каждый раз, ловя свое тело в таком странном состоянии, я быстро старался переключится, отгоняя от себя подобные ощущения. Я останавливал наше занятие на середине заданий, выходил в туалет или за стаканом воды. В один момент он не выдержал и всё-таки спросил. — Антон, что с тобой происходит? Ты стал слишком много отвлекаться. — Не знаю, — замялся я — просто чувствую себя как-то странно в последнее время. — Что-то случилось? Может тебе к врачу обратиться? — смотрел он обеспокоенно на меня своими огромными глазами-океанами. — Нет, всё в порядке, — ответил я, пытаясь собрать в своей голове слова в складное предложение — у меня к тебе вопрос. — Да, конечно — улыбнулся он. — Это не по теме учёбы, — он кивнул — у тебя никогда не было такого, что ты начинал сомневаться в том… ну, что тебя могут привлекать не только девушки? — я сглотнул ком в горле, ожидая его реакции. Он не был похож на гомофоба, но я всё же не мог знать, как он отреагирует. Любой другой из моих друзей за такой вопрос если б не в рожу дал, так точно, как минимум, послал бы куда подальше. — Ты имеешь в виду, нравились ли мне когда-нибудь парни? — уточнил он строго, но не злобно, я чувствовал как сам он переживает. — Да… — Скорее нет, я не думал об этом — ответил он холодно. В тот момент что-то словно сжалось в моей груди. Его слова меня ранили, хотя он не сказал ничего обидного. Я понимал, то, что я чувствую к нему — неправильно, плохо, мерзко. Как угодно, но только не так, как должно быть. Декабрь Близился Новый год. Я долго выбирал ему подарок, остановившись в итоге на последней модели эплвских наушников. Видел, как он ходил до школы пешком, слушая музыку через старенькие обдрипанные капельки с проводами, когда проезжал мимо на машине. Я ждал его весь вечер на празднике, организованным школой, чтобы потом тайком вручить ему наушники где-нибудь в коридоре, пока все остальные находятся в актовом зале. Я ждал и ждал, высматривая его глазами в толпе, но он так и не пришёл.

***

Благо, у нас оставалось с ним ещё одно занятие до наступление Нового года, и у меня ещё была возможность подарить ему подарок. Он пришёл, как и всегда, ровно в шесть. На пороге своей комнаты, как только он зашёл, я сразу одарил его лучезарной улыбкой, протягивая цветастый свёрток ему в руки. Бумага была вся перемятая и далеко не аккуратно свёрнутая. Никогда не умел запаковывать подарки. — Что это? — вылупил он глаза, непонимающе смотря на меня. — Подарок. — Но у меня для тебя ничего нет… — он печально поджал губы, теребя в руках упаковку. — Ничего страшного! — восклицал я — Ты и так со мной вон сколько возишься, буду считать это своим подарком! Он коротко улыбнулся, а затем начал разворачивать упаковку и, когда обнаружил содержимое, то даже та единственная счастливая эмоция, что промелькнула в его лице, тут же исчезла. — Антон, я не могу их принять, — нахмурился он — они слишком дорогие. — То, что ты делаешь для меня, стоит намного дороже. Так что, пожалуйста, возьми их — пытался переубедить его я. — Хорошо, — вздохнул он — только если ты в конце года получишь по английскому оценку ниже четвёрки, я верну их. — Договорились! — ответил я и протянул ему ладонь для рукопожатия. Тогда от его касания я почувствовал, как по телу пробежали мурашки. Его рука была такая тёплая и мягкая. Из-за того, что каждый день после школы он подрабатывал бариста, на ладонях его всегда оставались мелкие ожоги и мозоли, но даже они не делали эти руки менее красивыми. К слову, позже, я ни разу не видел его в подаренных мной наушниках. А спустя несколько месяцев я нашёл их в его тумбочке, так и оставшимися в нераскрытой коробке. Весь наш с ним урок я не переставал думать о его губах. Я не слышал ничего из того, что он рассказывал. Только пялился, не в силах оторвать глаз. — Антон, ты вообще меня слушаешь? — произнёс он, видимо не выдержав такого зрительного давления с моей стороны. Он развернулся ко мне, вглядываясь своими глазами в мои, и я не смог. Не смог себя сдержать. Я, быстрым движением, пока не передумал, приблизился к его лицу и примкнул к его губам. Я прикрыл глаза и только собирался углубить поцелуй, как он, резко выдвинув руку вперёд, оттолкнул меня от себя, а затем встал из-за стола. — Мне уже пора — сказал он и тут же, схватив свои вещи, покинул мою комнату. Тогда впервые я понял, что чувствуешь, когда у тебя разбивается сердце. Январь. Наступили каникулы. Мы не виделись с ним уже неделю, и это терзало меня изнутри. Мне его не хватало. Он тогда написал, что нам стоит прекратить занятия. Сказал, что я уже многому научился и смогу оставшийся год и сам справиться. Я ему не поверил. Я точно знал, в чём кроется истинная причина его слов. Пытался ему звонить, писать, но он не отвечал. И я начал волноваться. Что я наделал? Зачем разрушил эту связь между нами? Я ненавидел себя, но ещё больше я ненавидел то, что не могу увидеть его, услышать его голос. И тогда я решил. Решил прийти к нему. Я посмотрел его адрес в истории приложения такси. Как-то раз, когда он задержался у меня совсем надолго, я предложил, чтобы наш шофёр подвёз его. Он отказался, ссылаясь на то, что это будет слишком неудобным для него. Тогда я сказал, что закажу такси. Он долго отнекивался, но всё же согласился, сказав, что вернёт долг в следующий раз. И он вернул. Я всеми силами пытался не брать эти дурацкие пятьсот рублей, но не выдержав, он разозлился и пихнул мне их в карман. Позволять мне платить за него тоже было выше его гордости. Он даже на ужин у нас дома не всегда соглашался.

***

Я приехал по нужному адресу и, когда вышел из машины, словно остолбенел. Я перепроверил несколько раз, туда ли приехал и, когда убедился в этом, тяжело вздохнул. Передо мной стояла старенькая панелька на окраине города. Район тоже был далеко не благополучный — двор с исписанной матерными словами детской площадкой, построенной ещё лет двадцать назад, огромные ямы на дорогах и пьяные алкаши, лежащие на скамейках. Я подошёл к нужному подъезду, когда из него как раз вышла какая-то старушенция. — Ты чего здесь ошиваешься? — прохрипела она. — Я к другу пришёл. К Арсению Попову. Вы, случайно, не знаете в какой он квартире живёт? — проговорил я настолько вежливо, насколько мог, только бы получить заветную информацию. Она оглядела меня с подозрением. Одетый в брендовые вещи последней коллекции я точно не вписывался в местные пейзажи. — Сенька-то? Случайно, знаю. В сорок седьмой он живёт, — всё-так же хамовато ответила она, а потом почему-то, резко переменившись, добавила — бедный парнишка, такое горе в семье — махнула старушка рукой и продолжила идти куда шла. Я поднимался по обшарпанной лестнице, прокручивая слова старухи в голове. Домофон и лифт, как неудивительно, были сломаны, поэтому я шёл пешком на пятый этаж, лишь надеясь, что Арсений будет дома. Звонка на двери не было. Я постучался и начал вслушиваться в шаги за стеной. Спустя минуту дверь со скрипом открылась, и он выглянул из-за неё. — Антон? — ошарашенным взглядом он рассматривал меня, стоя на пороге в старой растянутой футболке и закатанных трениках. Как только дверь распахнулась, в нос мне ударил ужасный спёртый запах мочи. Прямо напротив меня открывался вид на одну из комнат. В ней я разглядел мужчину, лежащего на кровати неподвижно. Как только Арсений заметил мой взгляд в ту сторону, он тут же потянулся рукой к двери комнаты и быстро прикрыл её. — Зачем ты пришёл? — непонимающе спросил он. — Могу я зайти? — Эм... хорошо, только ненадолго — ответил он неуверенно и сделал шаг в сторону, чтобы пустить меня внутрь. — Я поставлю чайник — сказал он, когда мы зашли на кухню. Квартира была очень старой. Я плохо разбираюсь, но думаю ей было лет пятьдесят, не меньше. Ремонт, как будто, с того времени тоже не делали. Обои были ветхими, еле держались на стенах, на потолке виднелись жёлтоватые разводы, пол скрипел при каждом шаге. Но несмотря на всю внешнюю уродливость этого места, здесь не было грязи, не было клубов пыли по углам или неприбранной посуды в раковине, скатерть была постиранной, а чайник, нагревающийся от огня из газовой плиты, начищенный до блеска. — Могу я спросить? — покосился я взглядом к комнате, когда сел за кухонный стол. — Да, это мой отец, — догадался он прежде, чем я задал вопрос — у него паралич, он не может двигаться — сухо произнёс он, словно уже тысячу раз говорил эту фразу. — А что случилось? — нагло поинтересовался я, не в силах унять любопытство. — Авария. Родителей сбил грузовик несколько лет назад. Мама умерла на месте. Отца удалось спасти, но теперь он в состоянии овоща. Врачи говорят, что операция может помочь частично восстановить подвижность, но шансы маленькие — закончил он свою, словно заученную, после многих повторений, речь. — Я… я соболезную — только и выдавил из себя я. Он кивнул. В тот момент я понял, для чего он так усердно учился. Для чего вкалывал в сотни раз сильнее, чем любой другой. — Ты ради него так стараешься в школе? — осторожно спросил я. Он вздохнул тяжело. — Мы бы никогда не смогли позволить мне обучение в этой гимназии. Даже, когда моя мать была жива, а отец здоров, у нас не было таких денег. Поэтому, когда моим родителям предложили учёбу на стипендии, заметив мои выдающиеся на тот момент знания, они, не думая, согласились. Сначала я учился прилежно, потому что так надо было, да и мне, в целом, нравилось. А потом случилась авария, и мне ничего не оставалось, кроме как начать учиться ещё упорнее. Для меня это единственная возможность. Мне нужны хорошие знания, чтобы поступить в престижный вуз и устроится потом на высокооплачиваемую работу. Только тогда я смогу накопить на операцию для отца. Я не стал ничего говорить. Видно было, в каком отчаянии он находился. Он и сам не особо верил, что сможет осуществить свой план — для этого требовалось не мало времени, а жизнь его отца каждый день висела на волоске. Я тогда только встал и, подойдя к нему, крепко обнял, поглаживая по спине. Позже я неоднократно предлагал ему денег. По кошельку моей семьи эта сумма бы не ударила. Я не знаю, как объяснял бы это матери, но всем своим существом верил, что она согласится. Однако это было не важным, потому что он даже слышать не хотел о подобных предложениях. Он отказывался каждый раз и так строго, что я не мог противиться ему, лишь надеясь, что в следующий раз он передумает. Февраль. Мы всё же продолжили заниматься. Правда теперь, когда мы встречались, то всё меньше уделяли время учёбе и всё больше говорили о посторонних вещах. Он рассказывал о своих любимых книгах, а я, в свою очередь, обещал их во что бы то ни было прочесть, но каждый раз, открывая страницы, не мог сосредоточиться, постоянно думая только о нём. Мы так и не поговорили о том поцелуе. Я видел, что он был не готов, и не хотел давить. Поэтому лишь продолжал теплить это чувство нежности внутри, стараясь не давать ему прорываться наружу. В школе мы по-прежнему не общались. Лишь изредка я предлагал подвезти его до дома, когда он задерживался после уроков, оставаясь чуть ли не единственным учеником во всей гимназии. Но каждый раз он отказывался, и я не настаивал. Я приезжал к нему в кафе во время его подработки. Заказывал самый дорогой напиток и сразу несколько десертов, за что он каждый раз меня ругал, но я продолжал это делать. Сидел, смотрел на него часами, пока он работает, а потом провожал до остановки. Иногда он мог позволить мне взять его за руку, пока никто не видит. А выходными вечерами, после занятий, мы даже пару раз лежали с ним в обнимку в моей кровати, смотря какие-то дурацкие фильмы. Тогда я впервые почувствовал себя счастливым. Я, буквально, почувствовал себя живым. Каждый день я просыпался с улыбкой на лице, зная, что увижу его в школе. Каждые выходные я сидел в нетерпении в своей комнате ещё с утра, ожидая его прихода. Тогда я впервые по-настоящему влюбился, и это чувство захватило меня с головой. Март. В одно из воскресений я проснулся от звонка Арсения. Он тревожным голосом говорил что-то невпопад, пытаясь донести до меня, что произошло. Единственное, что я понял, это то, что с его отцом что-то случилось. — В какой ты больнице? Я сейчас приеду — сказал я и, услышав ответ, тут же отправился по названному адресу. Я вбежал в больницу и, найдя глазами регистратуру, тут же устремился к ней, запыхавшимся голосом обращаясь к девушке. — К вам должны были привезти пациента с фамилией Попов. Я друг его сына. Работница больницы указала рукой в сторону недлинного коридора, в конце которого сидел разбитый Арсений. Я сорвался к нему, не смотря под ноги и, в итоге споткнувшись, налетел на какую-то женщину. — Извините — брякнул я, на что услышал недовольное шипение. Я наконец оказался рядом с ним и, стоя напротив, пытался отдышаться, когда он поднял на меня свои полные слёз глаза. — Антон… — еле слышно произнёс он — его больше нет. Я наклонился к нему и, обхватив вокруг руками, почувствовал как его голова оказалась на моём плече. Он начал рыдать. Слёзы катились из его глаз непрерывно, моментально делая мою футболку сырой насквозь. Он задыхался от своих рыданий, громко пытаясь набрать в лёгкие побольше воздуха. Сердце разрывалось от боли. Я не мог выдерживать его страданий, с каждым его всхлипом, я будто распадался изнутри. Позже я узнал, что случилось. Арсений проснулся утром и, как всегда, пошёл в комнату к отцу, чтобы проверить его состояние. Когда он подошёл ближе, то заметил, что мужчина не дышит. Тогда он вызвал скорую. Его отца пытались прооперировать, но было уже поздно. Он скончался на хирургическом столе. Точной причины смерти я так и не узнал. Одна из санитарок заметила нас в коридоре и предложила пройти в палату, чтобы принять успокоительное и отдохнуть. Я поднял его обессиленное тело, еле дотащил до койки и уложил на неё, а затем, когда женщина вышла, лёг рядом. Он лежал, упираясь лицом мне в грудь, тихонько всхлипывая, а я обнимал его, перебирая тёмные пряди волос в руках. Мы лежали так довольно долго, пока он не уснул, а потом и я следом за ним. Когда я проснулся, то его рядом не было. На его месте лежала лишь какая-то сложенная пополам бумажка с текстом, написанным его почерком. Я замер, когда закончил читать последнее слово. «Спасибо тебе за всё. Я люблю тебя. Прощай. Арсений.» Тут же я спрыгнул с койки и, не зная куда себя деть, выбежал в коридор, когда вдруг издалека послышались громкие голоса врачей, бежавших куда-то с каталкой, на которой лежало очередное пострадавшее тело. Я отшагнул назад в тот миг, когда все эти люди приблизились ко мне. А затем посмотрел на каталку, в которой везли пациента. Лучше бы я этого не видел. Это был он. В глазах потемнело, когда я увидел его окровавленное тело. Руки были в неестественном положении, голова размозжена настолько, что половину лица было просто не узнать, по шее стекали реки из крови. Я осел на пол как тряпичная кукла. Перед глазами всё ещё стояло его улыбающееся лицо. Какая-то женщина, наверное, медсестра подошла ко мне, узнать всё ли в порядке. Я дернулся, когда она дотронулась моего плеча, и вновь вернулся в реальность. Оттолкнув её, я резко вскочил, еле удержавшись на ногах, и побежал следом за проехавшей только что мимо меня каталкой. Я не видел ничего перед собой — ни пациентов, проходящих мимо, ни персонал больницы, окликающий меня. Я видел перед глазами лишь его окровавленное лицо и хотел хотя бы раз увидеть его ещё раз. Я добежал до дверей реанимации и с усилием начал колотить по ним руками, крича что-то бессвязное, чтобы меня пустили. Меня оттаскивали санитары, одному из которых в порыве я случайно зарядил по лицу. Я ревел навзрыд, кричал до потери голоса, махал руками и умолял. Не помню, что произошло потом, но проснулся я уже в одной из палат больницы, накаченный каким-то успокоительным. Я не мог поверить. Не мог поверить, что его больше нет. Человека, который заставил меня чувствовать, видеть красоту в окружающем мире. Человека, благодаря которому, я смог впервые искренне полюбить. Я лежал на койке, не в силах встать. Слёзы градом текли из глаз, и я не мог остановить их. Что-то в тот момент словно покинуло меня. Частичка моей души откололась навсегда.

***

После этого случая я ещё месяц не выходил из дома. Лежал взаперти в своей комнате, не обращая внимания на голос матери за дверью. Лишь спустя неделю, я покинул стены своей комнаты, чтобы заглушить голод, разрывающий желудок изнутри. Я ревел днями напролёт. Метал вещи до которых он когда-то дотрагивался, рвал тетради, в которые когда-то писал под диктовку его слова. Я не сдержал обещание, и в конце года по английскому у меня не вышло четвёрки. Впоследствии из-за пропусков и плохой успеваемости меня всё же оставили на второй год. Ему оставалось всего пару дней до своего совершеннолетия. И я так и не сказал, что люблю его.

***

Позже я каждый год отправлял на его номер сообщения, которые так никогда и не были прочитаны. Месяц спустя. «Мне 18. Я лежу в свой день рождения один в комнате и единственное, о чём мечтаю, чтобы ты был рядом. Люблю тебя.» Год спустя. «Мне 19. Остался на второй год, стал учиться лучше, по английскому даже выходит пятёрка. Люблю тебя.» Два года спустя. «Мне 20. Заканчиваю первый курс. Поступил в престижный вуз. Учусь неплохо, почти не прогуливаю. Люблю тебя.» Три года спустя. «Мне 21. Прочитал наконец все книги, что ты мне советовал. Люблю каждую, потому что люблю тебя.» Четыре года спустя. «Мне 22. Достала эта учёба, кажется, я не создан для неё. Думаю начать своё дело, как закончу вуз. Люблю тебя.» Пять лет спустя. «Мне 23. Скоро выпускной, я уже написал бизнес-план, как только выпущусь, начну искать инвесторов. Мать просить не хочется. Люблю тебя.» Шесть лет спустя. «Мне 24. Я всё-таки открыл компанию. Всё, кажется, неплохо. Бизнес идёт в гору. Люблю тебя.» Семь лет спустя. «Мне 25. Недавно Дудь позвал к себе на интервью. Теперь я один из самых успешных молодых предпринимателей страны. Думаю, меня ждёт ещё многое. Всё ещё люблю тебя.»

Нам было всего семнадцать, когда началась вся эта история. Через пару дней мне исполнится двадцать шесть. А ему всё также, до сих пор, семнадцать.

И я всё также люблю его.