когда всё останется позади

      Он любил весну. Не ту, что зеленила траву и заставляла бушевать юношеские гормоны, а ту, что он видел в её глазах. Боже, как иронично. В лучших традициях комического жанра. Вот только смеяться от злой сатиры не хотелось.       Она скучала по серости американских улиц. Не по той, что опускалась на город в сумерках, усугубляя и без того тоскливый пейзаж, а по той, что словно оставила свой отпечаток на бледной радужке, делая такое светлое лицо и вовсе ангельским.       Жесткая ткань солдатского кителя раздражает нежные пальцы, привыкшие к перу и легким постукиваниям печатной машинки. Заикание нервирует больше, чем обычно, ведь их времени ему и так было мало, чтобы тратить его на тщетные попытки без запинки высказать мысли. Их, как назло, слишком много. –Вы единственная, к-кто не считает м-меня монстром.       Теодора не перебивает, не пытается подсказать или продолжить его мысль – знает, что так будет лучше. Родной язык с чужим акцентом, который должен вызывать страх и злость, вопреки всему, не делает этого. Ей нравится грубоватое звучание шипящих, чуждые уху интонации. С единственным условием. Произносить их должен только его голос.       Вряд ли она когда-нибудь скажет ему (возможно, лишь с целью довести до крайней степени смущения), но она часто вспоминает Фридриха, стоящего у фонтана с умильно урчащим аллергеном на руках. Наблюдая со стороны, Теодора прислушивалась к немецкой речи, обращенной к коту. Очевидно, что единственный язык, который понимал тот, – доброта и ласка: того и другого во Фридрихе было в избытке. Музыкальные пальцы, которые ни при каких обстоятельствах не должны были пересчитывать патроны и жать на курок, нежно разглаживали кошачью шерсть, а тихий – без заикания – шёпот убаюкивал разнежившееся животное.       Ещё ему шли цветы. Не шла грубая солдатская форма, хмурая складка между бровей, не шло оружие за спиной, не шли ненавидящие взгляды прохожих и погоны, в которых она совершенно не разбиралась. А цветы шли. Причем удивительно сильно – легкая ромашка так правильно легла ему за ухо, словно коронуя лесного принца. Теодора уверена: что-то сказочное и неземное в нем точно было. Ах да. Ему до жути не шла прозаичная и тем столь жестокая война. –Фридрих, сыграй мне что-нибудь. Пожалуйста. Люблю смотреть на тебя во время игры.       Они встречались так часто, как позволял его распорядок и её работа. Даже нашли «своё» место, где скрывались от неприязненных взоров. Эта скрытность и вынужденные прятки отдавали ребячеством и теми – из прошлой жизни – озорными секретами, однако всё это не было игрой. Тупик между заброшенным магазином и разваливающимся сараем стал их вынужденным убежищем, тем местом, где она не была дотошной американской журналисткой, а он злым и кровожадным чудовищем солдатом. Место откровений, честности, признаний. –Ты невероятно к-красива. Как жаль, ч-что я не художник.       Он восхищался её борьбой за справедливость. Он считал её самой смелой женщиной среди всех, кого когда-либо знал. Он верил – будь милосерден, Боже! – что у них есть…шанс? –Меня от-тправляют н-н…– слова давались тяжелее обычного, горло сушило, – на фронт.       Когда-нибудь она напишет про него. Плевать, если это случится через многие года, в другом мире и другой Вселенной. Они встретятся, абсолютно точно встретятся, и тогда все на этой чёртовой планете узнают о том, чей взгляд – даже мимолетный! – внушал надежду и заставлял верить в жизнь. О том, кого не сломали собственные страхи. О том, кто смотрел в лицо смерти и улыбался. О том, кто вопреки войне и тем, кто стоял у её руля, полюбил и не побоялся открыться. О том, кому она раз и навсегда отдала своё сердце.