Птица из стали

      

Бремя свободы осилит счастливый. Мельница, «Витраж»

      Однажды маленький птенец упал в море. И непонятно было ли это дитя стрижа, чьи гнезда были слишком близки к воде, или же какая другая птица, что обронила несчастного. Никто из морских обитателей не знал никаких птиц, знали только, что свистят те своими легкими крыльями над их головами. Детёныш, лишившись совсем недавнего знакомого — воздуха — медленно шёл ко дну, беспомощно поглаживая водную толщу нежными перьями. Морские жители, отложили свои дела и уплыли смотреть на чудо: не каждый день к ним, на их песчаное дно, спускаются те далёкие посланники с небес, чьи отражения они могут видеть лишь в мерцаниях водной глади. Сын небес, потеряв свою опору, терял жизнь и никак не мог сделать вдох. Его переполняла вода, и слёзы его растворялись в такой же солёной воде.       Колдунья, что недалече набирала коралл для своих целительных зелий, увидела беспокойство, прокатившееся по бледно-зелёным душам русалок морских. Подплыла она ближе, желая узнать, в чём же дело. Но приметили её морские обитатели, и запросили, твердыми иль дрожащими от волнений голосами ещё более протяжными, чем их завывающее пение: «Волшебница, могущество и умение твоё не знает границ — так спаси же этого несчастного сына Неба! Позволь ему, едва увидевшему свет, вдохнуть жизнь, как дышим ею мы!»       Колдунья подумала, посмотрела на чужое дитя, сомневаясь и не решаясь что-то сделать. Сделались голоса, окружавшие её ещё множественнее и ещё протяжнее. И тогда размякло сердце молодой ворожеи. Взмахнула она когтями под крыльями — заструилась и потекла алыми лентами кровь. Ахнули русалки, но не успели они ничего сказать — как тут же страшные раны на птичьих боках обратились в аккуратные жабры, и грудь птицы задрожала и незаметно начала вздыматься, будто та вдыхала родной воздух высоко над их головами.       Так Сын Небес вдохнул воду.       Смотрели русалки и русалы да надивиться не могли — радовались, хлопали в полупрозрачные ладоши и хвалили юную ведьму: воистину великая у них волшебница, и великодушная столь же, сколь и великая. Радовалась и колдунья, что смогла подарить жизнь этому бедному существу, чья судьба оборвалась бы в самом начале, не будь здесь её. Порадовалась колдунья, да и пошла дальше варить зелья для рыбьих хвостов русалок и для много чего ещё.       На следующий день приплыли к ней в спешке ещё больше русалок, чем в прошлый раз. Столпились у дверей её лачужки и зазывали кудесницу протяжно, да так, что у той чуть сердце не ушло в пятки. Не любила она этих тоскливых русалочьих стонов. Вышла она к ним, а они сразу просить её: «Вот не ест ничего сын Неба, сделай, Великая, так чтобы принимал он дары моря так же, как делаем это и мы». Подумала колдунья, стала сомневаться. Но стали русалки стонать, как и в тот раз.       Не удержалась ворожея — провела когтем по краям клюва, и облачились те в маленькие зубчики, что растут у малых акулят. Снова ахнул морской народ, обрадовался такому чуду и стал больше колдунью нахваливать. Не знала, что ответить колдунья, к радости ли всё это было или к беде — время покажет.       Так научился сын Поднебесья принимать дары морских глубин.       Прошла неделя с того дня, зажила колдунья-знахарка своей размеренной жизнью, и приходили к ней морские жители только за снадобьями да подарки приносили иногда. Но вот настал день, когда приплыли к ней русал с русалкой, держа на руках теперь уже сына не Неба и не Земли. Склонились они в глубоком поклоне, достав до хвостов головами, и сказали:       — Мудрая целительница, знаем мы, что поможешь ты нашему горю. Решили мы взять этого бедного малыша под свою опеку, потому как наши икринки… потому как не осталось никого из нашего рода, и все наши дети погибли в зубах жестоких акул.       — Чего же вы еще от меня хотите? — удивилась колдунья. — Разве не дала я дыхание вашему дитя? Разве не можете вы его вскармливать, подобно обычным детям?       — Глубоко мы тебе за то благодарны, мудрая целительница, — отвечали они. — Но исполни же ты последнюю нашу просьбу — позволь двигаться нашему малышу в водной толще, подобно нам. Позволь ему быть наравне со всеми, ведь его мягкие перья не могут сопротивляться воде, подобно нашим могучим хвостам. Сделай же и его движения столь же могучими, как и у наших хвостов! — под конец взмолились они.       Вздохнула колдунья, но сжалилась над бедной семьёй — единственной их отрадой был этот комок мягких перьев в их нежных руках. Приняла она из рук молодых его, расправила отмокшие крылья и провела по ним когтистыми ладонями — стали те покрыты не перьями, будто шелком, а чешуей, словно сталью. Засверкало металлическое оперенье, усеялась и маленькая птичья грудь мелкими чешуйками, будто теми же пёрышками. И всё же прочны были те перья, острее ножей, пронзали водную толщу лучше любого рыбьего плавника. Взмахнуло это чудо дивное крыльями и облетело всю хижину быстрее любой рыбки.       Так научилось дитя рассекать крыльями, да вот только не воздух, тьму на глубинах Моря.       Прошло много лет с тех пор, выросло дитя невиданное во взрослую Птицу, изящную и плавную, как сама водная гладь, опасную, как самая свирепая буря, и быструю, как сам разъяренный ветер.       Заботились о своём чаде родители, да не пускали наверх — боялись хищных рыб разных да людей, что опаснее поболее самой большой акулы. Но больше всего страшно им было при мысли, что оставит их сын Неба, боялись, что захочет чувствовать под крыльями не сильное течение, а мягкие воздушные потоки. Но успокаивало их дитя, говорило, что ни за что не променяет родные воды на холодный в облаках воздух, не отступится от тех, кто его спас. Жили русалки долго вместе со своим чудом, и были счастливы, словно оно досталось им по праву.       Но вопреки русалочьим надеждам, любопытной была Птица, осмотрела она всё море, заплыла за каждый риф и коралл. Видела она всех рыб, каких только можно, перепробовала все водоросли, какие только прорастали на дне. Но неудержимо тянуло её взглянуть: что же всё-таки было там, откуда лился тот единственный неяркий свет, что обволакивал или порой пронзал их подводное царство? Много говорила Птица с рыбами, и немногие рассказывали ей, как должно быть хорошо наверху, какие красивые облака отражаются на поверхности, и как должно быть высоко небо, гораздо выше, чем они могут проплыть. Как прекрасно было бы пересечь ту волшебную грань миров, узнать, как выглядят те, кто живёт на земле. Были ли это такие же рыбы, как они или такие же как эта птица?       Зародилось сомнение в душе то ли Морского, то ли Небесного дитя, потянуло его наверх к самой водной глади поглядеть мир.       Выбрала Птица момент, и пока не видели русалки, поплыла вверх к солнечному свету, что так манил её и звал с рождения и почувствовала, как наливалось силой тело, как становится светлее вокруг и в её душе. Подплыла она к самому верху, расправила мощные крылья, что могли останавливать течения, взмахнула ими и вынырнула из воды.       Подбросило её на аршин, закружилась она в воздухе, наполнилось радостью её сердце. Но не успела взмахнуть ещё раз, как потянули тяжёлые стальные крылья к воде. Упала Птица обратно да посмотрела вверх, думая, как это должно быть хорошо: парить в той вышине, кутаться в те белые огромные разводы и греться в лучах того огромного светила. Не знала Птица ничего о своём небе, для которого была рождена, но под которым жила столько лет.       Мучилась Птица сомнениями, мыслями и желаниями. Хотелось ей посмотреть на тот дивный мир, что успел лишь промелькнуть, смазавшись в бликующих брызгах. Хотелось ей посмотреть, а нет ли и ей подобных там, наверху, раз не сыскалось здесь.       Пробралась как-то она к той колдунье, пока та готовила лекарства. Постучала стальным клювом по двери, пустила её женщина.       — Дитя, зачем явилось ты ко мне? — спрашивала колдунья.       — Приветствую, тебя, о моя Спасительница, о моя Благодетельница.       — Не юли, сын Неба. Зачем ты здесь? — спокойно ответила женщина.       Птица сложила крылья, приткнулась на какую-то корягу, подняла взор тёмных глаз и спросила:       — Могу ли я вновь обрести свободу? Могу ли я познать мир, для которого был рождён?       «А это очень высокомерная птица, — подумалось ворожее. — Недостойна она быть сыном Моря, утянет на дно её гордыня, не удержит на дне любопытство. Жизнь здешних вод размерена и спокойна, умрёт она от тоски по родному небу».       Но ничего не сказала на грубость ворожея, будто мимо ушей пропустила. Подумала и ответила:       — Хочется тебе познать Небо и Землю, считаешь, что был рождён для них. Но разве мал мир морской, разве недружелюбен был он к тебе? Не приняли ли мы тебя к себе в пучины, словно родного? — не успела Птица ответить, как колдунья вздохнула и снова начала. — Не отвечай, свободолюбивый сын Неба, знаю я, что так влечёт тебя на поверхность, — сама когда-то жила под небосводом и ступала по земле, пела песни лесу и его духам. Было мне любопытно, как устроено в этом мире всё: от вершины солнца и до дна бескрайних морей. Потому я сейчас и здесь. Почти земляки мы с тобой, сын Неба, только я же дочь Земли.       Невольно вспомнила женщина былые дни, раскрашенные в злато-зелёную листву, проведённые в хороводах с друидами, разговорах с духами деревьев. Когда-то она даже любила простого смертного... Но привела её скорбь по этой любви на дно моря, заточила среди русалочьего пения по вечерам. Но не могла сказать колдунья, что не счастлива, ибо заточение её было добровольным.       Покачала головой ворожея, запутала руки в шёлк русо-болотных волн, не заплетенных в косы. Молчала Птица, внимательно глядела, молча просила совета, не хотела отвлекать колдунью. Та продолжила:       — Твой клюв сослужит ещё тебе службу, нет нужды менять его на то, что у твоих сородичей. Твоя грудь еще может дышать густым воздухом, не растворенным в воде. Но не сможешь ты сбросить доспехи, что я тебе наплела, и покуда они на тебе, не сможешь ты подняться в небо, сможешь лишь ходить по земле.       Глупая Птица раскрыла клюв:       — Но как же так! Почему ты не можешь вернуть мне то, что было со мной от рождения?       — Не могу, ибо дано это тебе мной от чистого сердца.       Опустила Птица дурную голову, не знала она, что на это ответить. Хотела всегда как лучше колдунья, это знали все. Никто не смел оспаривать её решения, были они самыми нужными, самыми верными, как говорили обитатели мира морского.       Поклонилась Птица, сколько могла позволить её тонкая изящная шейка, и упорхнула прочь, разрезая ножами-крылами водное масло.       Не хотела смиряться Птица в сердце с тем, что заточена она на дне морском на всю её — пусть и недолгую — жизнь. Навестила она своих родичей, тех кто растил её, будто собственное чадо, поклонилась им издалека, сложила крылья и вновь упорхнула смотреть на мир.       Струилась вода по её крыльям-лезвиям точно шёлк, резали те её, словно воск рука опытного мастера, и не думала она ни о покинутых русалах, ни о покинутом доме, а о том, можно ли было снять проклятие, наложенное колдуньей.       Глупая-глупая Птица — оклеймила добрую волю колдуньи проклятием.       Прошло несколько дней или недель, а может быть месяцев. Думала ворожея над просьбой Птицы, как облегчить её долю, как усмирить её любопытство. И вот однажды, сидя за кореньями, ракушками и лентами порфиры, придумала ворожея способ.       Стала она искать сына Небес, устремилась к поверхности по песчаному дну. Не прошло и дня, как нашлась Птица, кружившаяся около зерцала воды.       — Что делаешь, сын Неба?       Остановилась Птица, посмотрела на колдунью с немым отчаянием и не ответила ничего. Никак не могла она оторваться от морской пропасти, никак ей было не продлить те мгновения, когда ветерок обволакивал её тело и настойчиво тянул её вниз. Такова была природа воздуха и земли, но не знала пока про это Птица, могла она лишь восхищаться ими и страдать под тяжестью своих оков.       — А впрочем… неважно, — пробормотала колдунья и подошла к Птице поближе. — Думала я много над тем как тебе помочь. Нашёлся способ, только цена у него есть, невеликая, да непростая. Могу я забрать часть твоего сердца, где живет моё искреннее намерение, облегчу тебя, сможешь ты пользоваться крыльями, как велела Природа-мать.       Сложно было понять, о чём думает Птица — глаза её сверкали мечтой о полёте, но на дне оседали грузом сомнения.       — Я сделаю так, чтобы и с этим сердцем ты мог бы жить, облегчу тебе часть брони. Не бойся за него. Но должна я сказать тебе, как ты можешь потерять свои крылья. Если сердце твоё обременится сожалением, если станут грузом печаль и грусть, то не сможешь взлететь ты и пойдёшь ко дну.       Из глаз Птицы не ушла мечта, растворились в ней сомнения.       — Я даю тебе день, сын Неба, чтобы решил ты, что для тебя важнее.       Посмотрела колдунья на зеркало водной глади, на солнце, мягко бьющее, и на облако, что было на северо-западе. На её лицо скользнули лучики, пробежались по красивым серым всё ещё молодым глазам, мягким бровям и тонкому подбородку. Присмотрелась Птица к ворожее и наконец увидела то, что не могла заметить за всё время проведённое под водой. Наконец она глянула дальше своего клюва и увидела растворённую, запечатанную, тщательно перемешанную печаль в глазах ворожеи. Поживи Птица на земле, она бы знала, что именно в глазах отражаются горечь лет, пройденных иль проползённых, раны, что остались на сердце, и как сильно они болят. Но не знала ничего этого глупая, маленькая Птица, не могли увидеть этого и жители дна морского, потому как никому из них не было до колдуньи дела.       Поправила ворожея свое старое белое платье с вышитыми красными цветами на подоле, которые уже давно выцвели и почти превратились в серую полынь. Расплылись буро-зелёным облаком за её спиной пряди и потянулись за ней длинными лентами.       Осталась наедине с собой Птица и со своей мечтой.       Несложно догадаться, о чём думала Птица. Небо манило своего сына, как мать манит своё дитя, и как огонь манит мотылька в свои горячие объятия. Но не знала пока Птица ничего про мотыльков и огонь, и уж тем более ничего про горячие объятия в прохладной воде.       Вскоре пришла колдунья, не ставшая ничего спрашивать. Всё читалось в блестящих чёрных глазах пернатой. Провела ворожея ладонью по спинке, и почувствовала Птица, словно волны её захлёстывают, словно море против неё, тянет её на дно и доле не признаёт своим жителем. Кто знает, может и в самом деле недовольно было море, да только захлёбывалась Птица, ведь колдунья заживила ей жабры, чтоб не мешали они ей покорять небеса.       Морю же было не до мелких птичьих забот, скорее всего, оно снова развлекалось с мелкими человечками и топило их корабль, нагруженный шёлком.       Птица вынырнула, поддерживаемая колдуньей и осмотрелась. Повезло птице, увидела одно из самых красивых чудес природы — рассвет. Это та огромная рыба выплывала из-за моря, неясно размытая ярко по небу, касалась макушек огромных водорослей неподалёку. Скоро Птица узнает, что то совсем не водоросли, а обычные деревья, что та рыба, на которую никак не получалось посмотреть, зовётся солнцем. Многое предстояло узнать Птице, но пока она только могла вожделенно оглядываться вокруг. Колдунья подумала, что если бы птицы умели плакать, эта плакала бы от счастья, такое что-то неописуемое светилось в её птичьих глазах. Ворожея поняла, что сделала правильно: даже такая большая клетка, как морское дно, не была по нраву рождённой в Небесах.       Птица неуверенно вышла из воды на мягкий холодный берег. Она пока что не чувствовала силы в крыльях, поэтому поволокла их за собой.       Какой бы ни хотела казаться равнодушной колдунья, она наблюдала за сыном Неба, как мать наблюдает за первыми неаккуратными осторожными шагами младенца.       — Не спеши мчаться вдаль, сын Неба, дай крыльям высохнуть, пускай твои ноги попробуют на вкус землю, а глаза — то, что на ней. То, что высокое, коричнево-тёмное распустило большие зелёные лапы — это дерево.       — Как водоросли только на земле?       — Верно.       Так провели они несколько часов кряду — колдунья, почти забывшись, объясняла подопечной истины, которым не нужно быть написанными, ибо их знает каждый ребёнок, их знает каждый, кто ходил по земле.       Но вот колдунья протянула Птице руки.       — Иди сюда, Сын Неба. Я помогу тебе.       Сидя у ворожеи на руках, Птица крылья расправила и полетела, промчалась стрелой. Не давила вода на её хрупкие косточки, словно масло воздух рассекался, словно тёплое течение окутывал Птицу.       Она летела над водой невысоко, у берега, и глаза у неё будто рыбки расплывались, охватило её величие просторов, до сих пор невиданных ею, чувство, будто это не она смотрит на пролесок у берега, на поле, следующее за ним, на раскинувшееся и пронёсшееся перед ней поле, а это всё смотрит на нее, внимательно наблюдает, любяще поглядывает, как отец на сына. Птица летела, ветер держал её за крылья, точно родители делающего первые шаги ребёнка под руки.       Свобода. Это слово манило её, обдувало прохладным северо-западным ветром, пахло воздухом после дождя. Птица готова была порхать бабочкой и петь это слово, пока весь свет, пока солнце не услышит его. Больше море не кутало её в свои заботливые тёплые руки.       Свободна была теперь Птица, ничто не мешало скользить ветру по её шёлковым стальным крыльям, ничто не мешало солнцу сиять на её броне.       Вопреки своим устремлениям, Сын Неба не улетел далеко и снова вернулся к воде. Не так сильно были дружны его крылья с воздухом, не привыкла Птица парить в небесах.       Приземлилась она неумело у речного берега — отдохнуть да осушить стальные перья. Но недалече от кромки воды поразило её увиденное.       По воде скользила, точно отрезанная в стебле кувшинка от корней по течению, белоснежная Лебедь. Она была величава, грациозна и бела, и никак не могла подобрать других слов Птица, чтобы её описать. Никогда не видела она подобных созданий в своём подводном мире. Лебедь изгибала шею к воде, как цветок, бывает, тянется к земле с закатом. Она смотрела иногда в зеркало реки, а порой касалась его изящным алым клювом. Немного суетливой была Лебедь — так показалось Птице, сидящей на ветви. То опускала гибкую стройную шею, то распрямляла вновь и смотрела вокруг.       Словно что-то искала.       Скоро надоело Птице сидеть в пальцах расчёсывающейся ивы, и подобралась она поближе.       Лебедь вскинулась, окатила чёрными глазами и вновь слегка изогнула шею. Вблизи она была ещё краше и напомнила Птице колдунью — та тоже была так прекрасна, будто не должна была здесь быть.       Смотрела Лебедь на Птицу удивлённо, словно на чудо, словно на внезапно распустившийся цветок лотоса у груди. Журчанием лёгкого ручья в весенний день пролились её слова:       — Что за дивное создание…       Поначалу Птица не могла понять, что так изумило в ней красавицу. Но затем присмотрелась внимательней: у Лебеди были крылья и перья, но были они мягкими, словно нежное платье колдуньи, а не остро блестящими, как у неё самой.       — Ты тоже птица, да? — вырвалось у Сына Неба.       Лебедь полностью развернулась к гостье и прожурчала:       — Не будь у тебя таких дивных перьев, я бы приняла тебя за Стрижа… Конечно я птица, так же, как и ты. И зовут меня Лебедью.       — Что же ты ищешь, Лебедь?       Красавица снова вскинулась и словно зазвенела её тонкая шея. Никак она не ждала таких странных вопросов от дивного вида Стрижа.       — А где ты взял стальные перья, Стриж? — спросила она в ответ.       Птица немного помолчала, подумала и рассказала Лебеди свою недолгую историю. Как очнулась она в руках великодушной и мудрой колдуньи, как сквозь толщу воды тянулась к небу, как видела мир, полный рыб, русалок и песчаного дна, как ласкалась к лучам, словно брошенным солнцем вскользь.       Долго однако слушала её Лебедь и не гас в её чернильных глазах интерес. Так говорили они до самой ночи, остались вместе и на следующий день. Хоть Лебедь и не рассказала, кого искала то ли в воде, то ли в небе, зато поведала много всего, чего не успела поведать колдунья.       И было Птице радостно рядом с Лебедью, улетала она от неё ненадолго смотреть мир, но каждый раз возвращалась всё к той же кромке берега.       Однажды спросила Птица, почему Лебедь всё время на той же реке. Неужто не могут они вместе парить под облаками, не могут смотреть на мир вдвоём?       Покачала головой Лебедь и ответила свободной Птице:       — Не могу я далеко лететь, Стриж. Я жду его.       — Кого же ты ждёшь, Лебедь, изо дня в день?       Та снова накренила голову к воде, ущипнула клювом реку, вскинула глаза и обвела ими небо.       — Я жду Лебедя, милый Стриж. Я Его Лебедь, а он Мой. Мы были на этой реке, но однажды он исчез. Я жду его, я знаю, что когда-нибудь, когда солнце раскрасит эти прибрежные ивы, — она подняла глаза на будто плачущие деревья, — Он точно вернётся ко мне.       Промолчала Птица, задумалась. Затем улетела, как делала это обычно после долгих разговоров с Лебедью.       Что за сила приковала ту к воде? Разве не хочется ей летать, как должно всякой птице, дышать свободой, растворённой в Поднебесье?       Зачем она ждёт кого-то, кто может и не вернуться?       Долгие дни летала Птица по разным местам, многое видела, но как ни старалась, не могла ни понять, ни забыть загадку белокурой красавицы. Решила она испросить совета у той, кто точно знал ответы на все вопросы.       Прилетела Птица к той воде, откуда впервые выпорхнула. Не знала она, как позвать колдунью, но это было и не нужно — скоро та пришла сама, а платье с выцветшими цветами и большие русые косы струились за ней, как и прежде.       Выслушала мудрая колдунья неспокойную Птицу, помолчала. Затем вытащила из рукава перо. Но необычное — чёрное, отливающее ночью, как море под луной, как глаза Лебеди.       — Ты хочешь, чтобы Лебедь стала свободной? Возьми его и отдай ей. Тогда она освободится от своих оков и взлетит. Но так ли ты этого хочешь, Птица? Так ли этого хочет Лебедь?       Промолчала Птица, а колдунья, закончив собирать травы, снова спустилась под воду.       И снова охватил ворожею вихрь тяжёлых дум о прошлом. Понимала она Лебедь, ведь была на неё похожа. Потеряв любимого во гневу подруг-друид, что всей душой ненавидели так близко подобравшегося к их колдунье человека, она обрекла себя на жизнь в подводном царстве, ибо не было у ней сил жить доле в лесу.       Опять долго думала Птица над словами мудрой колдуньи. Как Лебедь не может хотеть свободы? Как можно не провожать закат по вечерам, как можно не хотеть лететь навстречу ветру? Почему Лебедь променяла поля и леса, распростёртые под крыльями на кромку берега реки?       И как одно перо может её спасти?       Подкараулила снова настырная Птица колдунью. Та, хмурая, на расспросы про перо ответила:       — Она поймёт, чьё оно, — увидев волнение и неведение в глазах пернатой, добавила. — Он не вернётся. Но она станет свободна.       Всё ещё полнилось сомнениями сердце Птицы, и из-за того трудно было ей летать. Отяжелела её грудь и покорная словам колдуньи, впервые сказанным на том берегу, клонилась к земле. Теряла Птица высоту, но вновь набирала, когда думала, что главное — она сделает Лебедь свободной, как и должно всякой птице.       Прилетев к знакомой кромке реки, Птица отыскала Лебедя. Увидела та в клюве Стрижа чёрное перо и застыла. Танцующая тонкая шея замерла, а глаза раскрылись так широко, что Птица смогла разглядеть себя в отражении. Долго смотрела Лебедь на опущенное в воду перо.       И словно не своим, словно неживым спросила голосом. Птица замерла и тоже, казалось, не дышала.       — Стриж, откуда оно у тебя?..       Лебедь изваянием была прикована взглядом к перу, и её, неподвижную, качало на волнах, как сухую ветку.       — Его дала мне колдунья. Она сказала, что оно сделает тебя свободной. Она сказала… — тут Птица тоже оторвала взгляд от пера и посмотрела на всё такую же деревянную Лебедь. — Она сказала… что он не вернётся.       И хоть Птица говорила тихо, хоть волны немного, ну хоть совсем немного, могли заглушить её дрожащий полушёпот, Лебедь слышала его так же ясно, как пение жаворонка поутру.       Её голова опустилась, будто тяжёлая, словно её тянуло к перу злосчастному, а неживые глаза закрылись. Лебединая шея больше не танцевала, красавица больше ничего не искала, не оглядывалась суетливо на небо.       — Колдунья твоя была права, Стриж, — наконец отмерла Лебедь. Она всё так же была сухой и деревянной, но теперь подняла голову и пусто смотрела на Птицу. — Теперь я свободна. Теперь я могу взлететь.       Птица была ни жива ни мертва, но спокойный и размеренный голос Лебеди привёл её в чувство. Глаза Птицы не видели скованность шеи Лебеди — они как будто вообще ослепли, так сильно Птице хотелось радоваться.       Радоваться свободе Лебеди.       — Проводишь меня, Стриж?       Птица не поняла, куда должна проводить Лебедь, но отчаянно закивала. Наконец-то вместе они смогут летать, наконец-то вместе станут свободны.       Сердце Стрижа снова тянуло его вниз, но он, глупый, всё думал о том, как здорово будет вместе покорять ветер и ласкать лучи солнца под облаками.       Вместе с Лебедью они взмыли в воздух, и Птица была счастлива, — или казалась таковой? — а её подруга плыла по ветру словно опавший осенний лист, безвольно и легко.       Но тяжело, камнем упала на землю, когда внезапно сложила крылья и сиганула вниз.       Сердце Птицы дрогнуло и почти перестало биться. Она наблюдала, как опавшим листом Лебедь ложится на голые камни.       Стриж отчаянно, также отчаянно, как и тогда, махал крыльями, чтобы взлететь, но переполненное печалью сердце неумолимо тянуло его вниз, к распластанной Лебеди.       — С тех пор стрижи до одури боятся земли и воды, они носятся по небу, лишь бы не разделить участь того Стрижа и той Лебеди.       Дети русалок грустно хлопали глазами, а некоторые уже прятались в объятиях матерей. Колдунья встала с поросшего водорослью насиженного камня.       — И всё-таки они обрели свободу…