Козырь в рукаве

      Странная история с ребёнком и внезапно вышедшим из себя Какёином уже изжила себя и быстро забылась. Младенца благополучно отправили подальше от их невезучего отряда, а Нориаки, как оказалось, вполне здоров и вменяем; из очередной невзгоды они по обыкновению удачно выбрались, пусть эта и оказалась куда менее масштабной, но куда более тревожащей, чем все предыдущие столкновения с вражескими стендами.       Джотаро не видит счастья в неведении, оно раздражает и беспокоит, и тот факт, что он за чем-то не углядел, настораживает его. Больше странного поведения Какёина, так ничем и не объяснённое, воображение Куджо не отпускают чудовищные порезы на белом предплечье, что без всякого стеснения их общий друг показал команде. Втирал им что-то, как умалишённый, напал на ребёнка, а на следующее утро как ни в чём не бывало вернулся к своему обычному образу. На этом всё — ни серьёзного разговора, ни пояснений, путешествие продолжается.              В отличие от команды, на радостях забывшей о безумной попытке убить младенца, Джотаро всё помнит. Ровные размашистые царапины, которыми Какёин исполосовал свою руку и уверенно продемонстрировал товарищам, никак не желают покидать мозг Куджо, даже когда он закрывает глаза и пытается расслабиться. Есть в этом что-то, о чём не принято говорить вслух и обсуждать с друзьями.       Жуткая картина вцепилась стальными клещами в глубь сознания, где живут его воспоминания, назойливо таскается за ним тёмной тенью. Сколько ни забивай голову отвлечёнными мыслями, сколько ни злись на себя, стоит Джотаро взглянуть на широкий силуэт новоиспечённого друга, сердце тяжело ёкает и гостеприимно преподносит видение, как острое лезвие входит в нежную плоть, рассекает гладкую кожу под серьёзно настроенным, ни о чём не жалеющим взглядом. Не выражающим ничего, кроме желания причинить себе боль.       Дурацкая паранойя прогрессирует так же быстро, как делятся клетки бамбука под дождём. Она и доводит Джотаро до ситуации, когда он бессовестно пялится на Какёина при любой удобной (и неудобной) возможности, в тихом страхе за то, что рано или поздно заметит признаки того, что Какёину нужна помощь. Или, что ещё хуже, не обнаружит их, пока не станет поздно.       Он наслышан о подобных проблемах среди молодёжи и не только, но никогда не относился к этому всерьёз. Он с трудом может представить, что кто-то готов осознанно истязать своё тело, чтобы справиться с душевными муками, но, если это дело действительно касается Нориаки… Так просто он это не отпустит.       Он жадно всматривается в оголённые запястья, когда Нориаки умывается по утрам, не задирая рукавов и желает лишь одного — глазами сжечь плотную ткань гакурана и заглянуть под неё, узнать, что она скрывает — чужие страдания или подтверждение чрезмерной озабоченности Куджо.       — Ты в порядке, Джотаро? — Куджо не замечает, что Какёин уже давно закончил расплёскивать воду, а он всё продолжает стоять истуканом и с видом отъявленного маньяка наблюдать за изумрудными манжетами, с призывом гуляющие туда-сюда перед ним.       — Всё нормально, — отстранённо говорит Куджо и отворачивается, коря себя за беспечность. Пару дней назад за психа сочли Нориаки, и скоро его место займёт сам Джотаро, если будет продолжать вести себя как идиот.       Какёин хлопает себя по карманам и настороженно озирается по сторонам.       — Я где-то нож обронил, — Нориаки не страдает рассеянностью, поэтому потеря больше удивляет его, чем злит.       — Посмотри в сумке.       Маленький складной нож со сломанным лезвием уже несколько часов покоится под килограммами песка, куда за считанные минуты его отправил Star Platinum. Небольшую пакость, за которую Джотаро нисколько не стыдно, он считает одолжением, раз уж Какёин к своим семнадцати годам не понял, что ножами режут хлеб, а не себя.       — В сумке тоже нет, — ну отлично, теперь Нориаки выглядит искренне расстроенным. — Подарок дедушки. Жаль, что потерял.       Дедушка не одобрил бы, как ты им пользуешься, Какёин, а потом и вовсе винил бы себя за то, что дал такую «игрушку» своему неразумному внучку.       Почему-то спросить напрямую, причинял ли себе вред Нориаки, Джотаро никак не удается. Перспектива выглядеть глупо в глазах друга, если он всё-таки ошибается, его не радует, поэтому Куджо следует упёртой стратегии «разузнаю всё сам», а заодно напрягает Какёина назойливым вниманием.       Во время путешествия количество личного пространства и без того оставляет желать лучшего, а теперь Джотаро и вовсе не дает Нориаки вздохнуть свободно: незаметно следует за ним даже в уединённые уголки, когда Какёину приспичит отлить. Отмалчивается в ответ на любые вопросы. Да и что ответить?       Нориаки просыпается раньше остальных, чтобы побыть в тишине хоть немного, выпить чай из жестяной кружки в одиночестве, а потом принимается за завтрак для всех сразу. Друзья — это круто. Куда лучше, чем он себе представлял, но так же непривычно, как мягкая постель для солдата, вернувшегося на гражданку. К необходимости постоянно поддерживать беседы он всё ещё не приспособился окончательно, так что высоко ценит моменты короткого уединения. И тем сильнее раздражается, когда замечает пустой взгляд стенда, что внимательно следит за ним, пока хозяин всё ещё крепко спит. Точно в душу лезет.       — Джотаро?       — Ора, — Star Platinum отрицательно качает головой и жестами показывает, что его обладатель дрыхнет.       — Ты можешь гулять по своей воле? — Какёин не знает случаев, когда стенд бодрствовал бы без ведома хозяина. Одно лишь исключение — когда он сам призвал Hierophant, теряя сознание, но это он сделал специально, защищаясь, а вот Star Platinum явно не планирует обороняться или нападать, просто стоит над ним горой, наблюдает за тем, как Нориаки готовит. Вряд ли стенд вознамерился записаться в школу кулинаров.       — Ора, — повторяет стенд, и Какёин едва не закатывает глаза. Это может значить и «да», и «нет», даже «заткнись». Словарь-переводчик со старплатинского Джотаро ещё не написал, между Нориаки и немногословным воплощением духа Куджо большой языковой барьер.       Джотаро хмурится во сне, беспокойно сводит брови на переносице и что-то тихо бормочет. Нориаки обращает на это внимание и снова обращается к стенду:       — Ему снится кошмар? — Star Platinum кивает и моментально исчезает: Куджо открывает глаза, разбуженный неспокойным сновидением. Заспанный и растрёпанный, по-своему уютный, он ещё несколько мгновений смотрит по сторонам, дезориентированный от очередной смены локации, где они остановились.       Какёин приветственно машет ему, не выпуская вилки из пальцев. Столовый прибор для Джотаро как красная тряпка для быка — со всей проворностью гимнаста он вскакивает, чуть не бежит к Нориаки и замирает, уставившись на готовящийся на костре завтрак. Никаких ножей, крови и других сигналов, что Какёин занимается плохими вещами. Бурчит «доброе утро» и возвращается к лежбищу.       Ночлежка в отеле, даже самом дрянном, ощущается как чистая роскошь после песка, забивающегося в самые неожиданные части тела. Они добрались до новой контрольной точки, где можно отдохнуть буквально вполглаза. Сперва, разумеется, проверив каждую щель, откуда у какой-то гадости есть шанс напасть.       Дверь, ведущая в душевую, закрывается ещё до того, как Джотаро успевает переступить порог номера, и Куджо отлично понимает Какёина. Несколько дней, проведённых под палящим солнцем, мало кого заставят благоухать, однако тот факт, что Нориаки остался наедине с собой в ванной, где наверняка есть что-то острее ножа для пластилина, неприятно задевает струнку и без того расшатанных нервов, щекочет её лёгким пёрышком.       Он прикладывает ухо к двери, за которой не слышно ничего, кроме шума льющейся воды, и он чувствует себя героем старого кино, только наоборот — картинки нет, зато звука хоть отбавляй. Посылать стенд подглядывать за Какёином в душе кажется недостойным даже такого хулигана, как Джотаро.       Как бы поступила его мама, будь у неё подобные подозрения в отношении Джотаро? Наверное, разрыдалась бы, умоляя рассказать всю правду. Или бескомпромиссно заставила бы раздеваться и проверила бы каждый участок его тела, дабы убедиться, что с ним всё в порядке. Ни то, ни другое не подходит Куджо. Как минимум потому, что он Какёину не мать, не отец и не лечащий врач.       Джотаро упускает момент, когда дверь перед его лицом распахивается, и Нориаки, никак не ожидавший такого возмутительного вторжения в критически близкую зону, которую психологи именуют «интимной», почти врезается в замершего нарушителя спокойствия. Куджо машинально опускает взгляд вниз, но руки Какёина уже спрятаны под рукавами тонкого лонгслива, который тот надевал под школьную форму.       — Я могу пройти? — хмуро говорит Джотаро, с намёком закидывая полотенце себе на плечо, и Какёин послушно возвращается в комнату, не догадываясь, как сильно Куджо пытается не подавать виду, что сгорает со стыда за очередной проёб.       Ночь наступает стремительно. У утомлённого Какёина не занимает много времени уснуть, предыдущие дни дались ему особенно тяжко, насколько могут судить остальные члены команды.       Джотаро переворачивается на бок в своей кровати и долго смотрит на сосредоточенное во сне лицо друга. Наверняка он даже сейчас продолжает о чём-то усердно думать, и сны ему снятся умные, а не всякая чепуха вроде полётов на коврах-самолётах, как самому Куджо.       Нориаки — удивительный человек, никогда не смевший чего-то требовать, но зато охотно идущий на помощь другим. Довольно странно для того, кто не знал прелестей дружбы. Отправился на другой континент с незнакомцами просто потому, что Холли Куджо — милая женщина, родившая грубияна-Джотаро с прекрасным навыком извлекать вампирские паразиты из чужих лбов.       Они едва не прикончили друг друга в первую встречу, а сейчас Какёин не чувствует напряжения, ложась спать рядом с ним. Он точно не из доверчивых, так почему же всецело полагается на них?       Взгляд Джотаро снова скользит к рукам, свисающим с края кровати. Когда, если не сейчас, он сможет внести ясность в остро стоящий перед ним вопрос? Нориаки крепко спит, а Куджо нет, и виноват в этом именно первый. О чём он только думал, когда ставил его в такое противоречивое положение?       Куджо скидывает с себя пальто, чтобы не греметь цепями, как нарядная цыганка юбкой и подобно вору крадётся к чужой кровати, садится на пол и, мысленно перекрестившись в мольбе за то, что у Какёина не чуткий сон, аккуратно задирает рукав лонгслива, придерживая запястье, на фоне собственного казавшееся безбожно хрупким. И как он только может быть таким сильным?       В комнате выключен весь свет, если не считать того, что проникает с улицы, но Какёин, лежащий на боку, полностью загораживает его. И это единственная причина, по которой Джотаро наклоняется ближе, всей душой боясь обнаружить даже намёк на порезы. Кожа на предплечье гладкая и нетронутая. Бледная настолько, что это кажется невозможным, ведь их носит по жарким странам уже долгие недели. Хотя загорание в школьной форме многое объясняет.       Джотаро отпускает правую руку Какёина, но расслабляться рано. Так же осторожно берётся за вторую, повторяет свои действия и только тогда выдыхает с огромным облегчением, разом освободившись от тяжелого груза на сердце.       Нориаки не занимается ничем из того, что накрутил себе Куджо. Джотаро становится неудобно за свои глупые мысли, однако не может винить себя. Беспокойство за близких ведь хорошая черта, не так ли? А Какёин определённо стал ему дорог, и ненавязчивой опеки ему теперь не избежать. Хотя, думая о своем идиотском поведении последние несколько дней, Куджо приходится самому себе признаться, что не такой уж и ненавязчивой.       Удовлетворённый ошибочностью своих выводов, Джотаро ещё долго не двигается с места в глубокой задумчивости, рефлекторно поглаживает прохладное, удивительно гладкое предплечье, в чём и находит своё успокоение. Мысль о режущем себя Какёине теперь кажется неправдоподобной и далёкой, что не может не радовать.       Куджо редко теряет бдительность, и для этого у него имеется всё: рефлексы, внимательность к происходящему вокруг и стенд, обладающий теми же качествами в четырёхкратном размере. И всего этого не хватает, чтобы заметить, как Какёин дёргается, а потом сонно приоткрывает глаза, хмурясь в полном замешательстве.       Джотаро так и замирает, не имея и малейшего представления, как будет объяснять, какого чёрта он припёрся к его кровати посреди ночи и оголил его предплечья. Списать всё на сомнамбулизм — ребячество и ложь, до которой Куджо не хочется опускаться в такой щекотливой ситуации. Только не перед Какёином.       — В чём дело, Джотаро? — Нориаки не выглядит разозлённым, только растерянным и сконфуженным странным поведением своего друга.       Джотаро просто молчит в ответ, методично перебирая варианты ответов. Может, ему стоит просто уйти на свою кровать, будто ничего не произошло? Вполне в его стиле, если опустить тот факт, что Какёин так просто от него не отстанет. Такой же принципиальный следопыт, которому всё нужно знать. Глаза, на дне которых почти незаметно играется волнение, неуверенно бегают по темноте. Никогда прежде Куджо не хотелось провалиться сквозь землю настолько сильно, но всё, что имеет хоть малейшее отношение к его новому другу, бросает его в крайности.       Нориаки смущённо отводит взгляд и немного смягчившимся тоном спрашивает:       — Джотаро… Ты ничего не хочешь мне рассказать?       — Мне нечего сказать, — отвечает как есть Куджо, потому что слова встали поперёк горла, да и навыков красноречия в нём не водится.       — Может, сделать? — ещё более смущённо продолжает Какёин. Очень хочется, ещё как. Призвать стенд и со всей дури ударить по полу, чтобы обвалился не только потолок нижнего этажа, но и вся гостиница. Куджо с трудом сглатывает и надеется, что его голос не дрожит.       — Например?       — Например, отпустить мою руку?       Действительно. Его пальцы по-прежнему крепко сжимают потеплевшее предплечье, ставшее виновником всей сцены. До чего же нелепо всё складывается.       — Нет, — отказ вырывается из Джотаро прежде, чем он успевает подумать. Слово повисает в пространстве между ними и мучительно долго проносится в их головах эхом несколько раз в попытке убедить, что им обоим это не послышалось.       — Тогда говори, — нервно, но с нажимом гнёт свою линию Какёин, пока положение, в котором Джотаро держит его руку, словно принцессу, не стало совсем абсурдным.       — Я, знаешь ли, не мастер слова, — теперь Куджо раздражён, как и в любой другой ситуации, когда от него настойчиво чего-то хотят.       — Джотаро, — осуждение и предупреждение.       Куджо неловко прячет глаза, которые нечем прикрыть, потому что рваная фуражка осталась лежать в двух метрах от него. Нашивки на ней игриво отражают искусственный свет с улицы, точно подмигивая. К борьбе с самим собой добавляется бессловесное сражение с собственным головным убором: Джотаро подавляет желание показать средний палец фуражке. Если бы она умела издавать хоть какие-то звуки, то точно противно смеялась бы, как бы говоря: «Нужно было оставаться здесь, со мной, а не чудить».       — Ты ведь издеваешься, не так ли? — устало спрашивает Джотаро то ли у Какёина, то ли у фуражки. Но говорить из них двоих умеет только первый, поэтому отвечает Нориаки сразу за двоих:       — Самую малость.       — Я… — пауза. — Лучше всё-таки сделаю, — и начинает бесконечно долгое перемещение с пола на самый краешек кровати, как смертник, плетущийся до эшафота крошечными шагами, лишь бы оттянуть время казни.       «Ну ты и кретин, жалко даже смотреть», — думает сам про себя Джотаро, когда неуверенно мнётся. А потом собирает всю силу своего характера, образ дерзкого разгильдяя и совсем немужественно, неловко тянется сквозь разделяющие их сантиметры, прижимаясь губами к горячей щеке всего на секунду и мгновенно отстраняется, точно обжёгшись.       — Я рад, что ты в порядке.       Так и остаются сидеть без света: красные, смущённые, и культурно шокированные. Вероятно, стоит что-то сказать. Дежурно пожелать спокойной ночи и отвернуться было бы верхом кощунства, и Нориаки берёт это в свои руки: пытается заговорить, открывает рот, но тут же закрывает. Вместо этого опускает голову на плечо Джотаро, прячет пылающее лицо от цепких глаз.       Куджо мысленно празднует свою победу: Какёин не накричал и не отпинал его, большое ему за это спасибо. Даже если он просто не хочет обижать своего приятеля резким негативом, Джотаро благодарен ему.       Последняя мысль машет крылышком и улетает куда подальше, когда трепещущее дыхание Какёина на его шее затихает. Джотаро очень хочется положить ладонь на взъерошенную рыжую макушку, но Нориаки не позволяет ему это сделать. Быстрые невесомые поцелуи покрывают кожу Джотаро, скользят по пульсирующей венке, согревают её в попытке успокоить, но это нисколько не помогает. Она бьётся сильнее с каждой секундой, и Куджо в тихом ошеломлении млеет от всего, на что вдруг осмелился Какёин.       Его действия настолько мягкие и ласковые, будто котёнок тычется мордочкой. Сравнение смешит Джотаро и его незаметно дёргает. Слишком ворчливо для такого момента он цокает:       — Щекотно.       Какёин замирает.       — Извини.       — Я не говорил, что мне не нравится, — и с намёком ведёт плечом.       Какёину дважды объяснять не нужно, за что бы он ни брался: охотно припадает обратно к шее, храбрея и пуская в ход какие-то невероятные фокусы: начинает прикусывать кожу; влажно, не слишком сильно всасывать её и даже пользуется языком, не оставляя на Джотаро сухого места.       Сравнение с котёнком стало ещё более уместным, когда до Джотаро доходит, что его натуральным образом вылизывают. А он и не против — обеими руками за, открыто демонстрирует это: откидывает голову назад, даёт Какёину побольше места, где развернуться в своих непривычных, но почти преступно-приятных действиях. И вместе с этим пожар смущения на щеках только усиливается.       Нориаки целеустремлён во всём: учёбе, своих целях. И в том, как он ласкает Джотаро, тоже. Он не задерживается долго у сгиба в плечо, поднимается выше, к взволнованно гуляющему кадыку. Прослеживает, под каким углом шея переходит в подбородок и с неприлично громким звуком отрывается от него, замирая.       Сквозь сбитое дыхание они неотрывно глядят друг на друга почти в упор. Джотаро, как и Какёин, уверен, что настоящие братаны такими делами не занимаются, и черту они уже переступили, а значит, давать заднюю уже поздно. Поэтому Куджо позволяет себе понаглеть и хрипло, пусть и нервно, произносит:       — А дальше?       А дальше Джотаро оказывается в раю. Какёин целует его метко, врезается прямо в губы — отчаянно, как дикий зверь у водопоя. Прижимается к нему так сильно, словно пытается столкнуть с кровати, но в противовес тянет его за плечи ближе к себе. Куджо отлично знает голос Нориаки, способен распознать его из тысячи других и представить, как он звучал бы в стоне, ему несложно, но раздавшийся звук точно принадлежит не Какёину. И Джотаро со стыдом выдыхает через нос, понимая, что этот момент слабости всецело его.       Он чувствует улыбку Нориаки, ведь такое невозможно пропустить мимо ушей. Днём он кричит «ора», кроша чужие черепа, а ночью стонет от поцелуев.       Чтобы как-то сгладить свою неловкость, Куджо переходит в решительное наступление. Кладёт руку на талию, обтянутую всё тем же ненавистным лонгсливом, и уверенно дёргает к себе, что наверняка должно выглядеть круто. Нориаки же сдавленно смеётся, когда неуклюже заваливается вперёд, но быстро замолкает и привстает, без лишних намёков перекидывает ногу через Джотаро и робко опускается на его колени.       — Не урони только, — между делом предостерегает его Какёин. Вся импровизированная конструкция «Куджо-Какёин» опасно нестабильна, но Джотаро не собирается ронять Нориаки на пол, крепко цепляется в него и прижимает к себе подобно ценному сокровищу.       — Ни за что, — бормочет Джотаро ему в уголок рта, уже не пытаясь восстановить тяжёлое сбитое дыхание. Заведомо знает, что это невозможно. Не в момент, когда Нориаки на пробу кусает его нижнюю губу, посасывает и оттягивает, точно занимается этим всю жизнь.       Мышцы спины под ладонями Джотаро мягко перекатываются, когда их обладатель неспокойно ёрзает на нём, и тонкая ткань нисколько не мешает ощущать исходящий от тела Какёина жар. Такой сильный. Красивый, приятный на ощупь. Прекрасный.       Нориаки сильнее вдавливается пальцами в плечи Джотаро и толкает его на кровать. Поцелуи прекращаются, и Какёин утыкается лицом в широкую грудь, выдыхая так счастливо, что у Куджо поджимаются пальцы на ногах. Рискнул. И не прогадал.       — Нам бы поспать хоть немного, — говорит Какёин и внезапно приглушённо хихикает, когда немного смещается, лёжа на Джотаро.       — Что?       — У тебя ведь встал, верно?       Куджо едва не задыхается от такой наглости и пошлости.       — Очевидно, мы же целовались, — раздражённо ворчит Джотаро и возмущённо пытается отцепить от себя Какёина, неуместно развеселённого такой обыденной вещью как стояк. Но Нориаки не сдается - прочно приклеился к нему, продолжая смеяться в футболку, не отрываясь. Этому парню точно семнадцать? — А у тебя будто не встал, — Нориаки не успевает ответить до того, как Куджо приподнимает его за бока и резко переворачивает, вжимается бёдрами в Какёина и не без злорадства чувствует крепко стоящий в ответ член Нориаки.       — Джотаро, блять, — сквозь зубы шипит Какёин сквозь потрясенный вздох. Его распластали по постели, словно блинчик, а он и пошевелиться не может — беспомощно дёргается и осознает свою глупость, когда скользит едва прикрытой тонкими спальными штанами эрекцией аккурат по аналогичной проблеме Куджо. Затихает и смотрит с осуждением.       — Вот и не выёбывайся, — Джотаро хитро ухмыляется и не может сдержаться — чмокает Нориаки в кончик носа.       Какёин молча улыбается и расслабляется в сильных руках. Какие же они оба придурки.