Мать-и-мачеха

      Холодело. Близилась весенняя ночь, что больше походила на осеннюю. Радостно, но как-то тревожно свистел ветер, толкая в спину. На светлое, зятянутое лёгкими облаками небо двигались тяжёлые свинцовые тучи. На пыльные дорожки и ближайшую трассу падали капельки моросящего дождя, было душно и прохладно. Трещали белые фонари, кусался ветер, от которого голые руки и непокрытая голова уже давно озябли, с шумом и ядовито-оглушительной музыкой проезжали автомобили, отражающиеся в уже разлившихся лужах. Отражался в них и дрожащий свет окон, и мерцающие вывески, и жёлтые машинные фары, но всё это было окутано густой ночной теменью и противно поблёскивало в ней, как блестят сальные волосы.       Достоевский торопился домой. Он, скукожившись от изнемождения, быстрым шагом проходил по однообразным городским улицам, обречённым грязным дворикам и всё морщил бледное, скрытое в тени лицо, которое частично скрывали небольшие круглые очки с чёрными стёклами. Тёмные короткие волосы развивались во все стороны, как и чёрный плащ, в который Фёдор пытался сильнее закутаться, упрятать в него руки и прижать к горячей груди. Белые брюки испачканы пылью, хоть их по колено закрывали сапоги. Хотя, когда его волновал внешний вид? О нём всё равно позаботится другой. Сейчас главное поскорее добраться до дома, дабы не промокнуть ещё сильнее.       Долго пришлось блуждать по нервирующему городу, пока Достоевский не увидел свой подъезд в дальнем доме. Он прошёл по высохшей дорожке мимо клумб, где потихоньку уже вылезали цветы, чужих мрачных подъездов и добрался до своего крыльца, над которым скромно мигал оранжевый фонарь. Фёдор вздохнул, запрокинул голову назад, вглядываясь в дождь, и тут же морщась от холодных капель на лице.       Пробарабанил тяжёлый раскат грома, заставивший путника слегка вздрогнуть и поторопиться подняться на крыльцо. Стоя под каменным навесом, глава Крыс вытянул из-под прилипшего к телу плаща обмёрзшую, закоченевшую руку и, едва шевеля пальцами, набрал код, спокойно распахивая тяжёлую железную дверь и с грохотом закрывая её за собой.       Теперь можно было расслабиться и, неторопясь, подняться по сухой лестнице на свой этаж, меж тем отряхивая накидку от дождевой воды, и отомкнуть дверь в свою квартиру. С Фёдора текла вода, было неприятно даже стягивать с себя обувь и верхнюю одежду. Волосы прилипали к коже.       Пока он собирался с духом, медленно растёгивая пуговицы, из светлой, отворённой гостиной раздался мягкий, насмешливый голос Ивана:       – Я успел поверить, что эту ночь Вы решили провести в кругу картёжников или рядом с Николаем.       Он вышел из комнаты в прихожую, в домашней рубашке с подвёрнутыми рукавами и в брюках. Он поглаживал нежно-голубые стены и, встав прямо напротив Фёдора, прислонился к арке. Прихожая была небольшая, чистая и не нагромождённая вещами, но крайне тёмная, и на её стенах был избыток картин, зеркал. Лицо Гончарова словно тлело во мраке, его светлые глаза мелодично мерцали, а губы едва вздрагивали в сладкой улыбке. Пряди распущенных белых волос мягкими волнами лежали на плечах и груди, их копна воздушно поднимались от сквозняка, гуляющего по помещению. Иван чуть склонил голову и отвёл взгляд к запертой двери в спальню. Из-под его воротника показалась медленно вздымающаяся шея, плечи немного изогнуты: он сложил руки за спиной. Теперь он выпрямился и смело подошёл к Фёдору. Ваня совершенно без отвращения скинул плащ Достоевского, хорошенько стряхнул с него воду и повесил на дверь сушиться. После, он плавно опустился на пол и, придерживая ноги господина, стянул с них сапоги.       Достоевский ступил босыми, вымокшими ногами на холодный деревянный пол, чередующий тёмно-коричневые и бело-серые доски, затем – на вытоптанный красный ковёр. Они с Ваней поровнялись. По телу пробежались муражки, вызывающие желание по скорее укрыться одеялом в тёплой постели.       – Как я мог не воспользоваться возможностью насладиться твоей компанией без посторонних? – лицо Фёдора совершенно безразлично бледнело на фоне жёлтого света из гостиной.       Достоевский совсем незаметно прищурил стеклянные аметистовые глаза, подобные тёмным драгоценным камням, и качнулся навстречу Ване. Он протянул холодную ладонь и прикоснулся к фарфоровой щеке Гончарова.       Вокруг этих двоих мир будто замирал в сонном мгновении. Настенные часы прекращали свой бесконечный счёт, окна переставали стучать и потрескивать от блуждающих ветров, за стенами переставали кричать обозлённые людишки, и ночной туман застывал над деревьями. Слабый свет мёртвого, но словно ехидного месяца пробивался в коридор, неизвестно откуда ядовито пахло металлом. Было холодно.       Улыбка Ивана блеснула сквозь этот холод, он качнул головой и, наивно пожав плечами, прошёл в сторону спальни, как бы безмолвно приказывая Достоевскому идти следом.       Комната была старомодна: пожелтевшие полы, задыхаясь, поскрипывали от каждого тихого шага, даже махровый узорчатый ковёр от этого звука не спасал. На двуспальную, но какую-то больно узкую, скромно стоящую кровать, аккуратно застеленную белым покрывалом, прозрачно ложился свет луны. Спутник сонно глядел в окно, сквозь тяжёлые деревянные рамы и небрежно отдёрнутые шторы. Даже несмотря на то, что вся синева ночного небосклона была усеяна наростами пушистых облаков, что подсвечивались жёлтым светом уличных фонарей и медленно застыли, словно на картине, лунное сияние всё равно пробивалось сквозь них. Рядом с подоконником, в углу томилось крупное, расшатанное кресло. На него, как и на другие предметы мебели, стоящие против окна, вроде компьютерного стола, погашенного, дремлющего камина и горшка с домашней пальмой, не попадал свет, из-за чего они превращались в один сплошной, чёрный силуэт. На одной из полок книжного шкафа, мимо которого уже прошла пара мужчин, тлели ароматические палочки, чей запах дурманил голову.       Это место всегда было домом для крыс, несмотря на то, что в их владениях так же присутствует много жилых помещений, где можно спокойно прятаться. Но это первое и, соответственно, наиболее излюбленное Фёдором и Иваном. Даже не взирая на то, что довольно близко отсюда находиться железная дорога и, хоть её и не видно из окон, тревожный стук рельс и леденящий гул поезда частенько доносятся до сюда, нарушая вечный покой... Даже не взирая на то, что в этом районе есть чудоковатые люди, и здесь часто можно услышать, как в ночи кто-то, смеясь, с нескрываемой жестокостью колотит во дворе что-то металлическое... Да и разве не именно таких соседей заслуживает преступная русская организация с чёрт знает, какими целями?       Иван сдержанно остановился у кровати. Его ровный стан сливался с тёмной пустотой посещения и плавно таял в ней, надвисая над постелью. Достоевский улёгся на белых простынях, немного поёрзав от облепляющей тело стужи. Он перевёл равнодушный и в какой-то мере хищный взгляд сияющих в сумраке глаз на Ваню. Тот качнул головой, заставляя пышную волну серебристых волос всколыхнуться в воздухе, и будто призрак, нырнул под одеяло к своему господину. За его движениями можно было наблюдать часами: он двигался быстро, неестественно изгибаясь всем телом, словно раненая змея, но делал это до безумия легко и плавно.       Маленькая спальня сдавливала все движения в ней, даже колышащийся от сквозняка тюль как-то дёргался и сжимался. По стенам ползали ядовитые тени, прятавшиеся от света фонарей на окном. За стенкой капала вода, но её было почти не слышно из-за злой ссоры соседей, из-за их тяжёлых, ненавистных криков...       В окно стучался дождь... Он шумел меж листьев, стекал с крыши со стеклянным звуком. Это было невыносимо тоскливое место. В этом омуте можно было потонуть с головой, если остаться здесь одному. Но Достоевский и Гончаров вдвоём – им это было не страшно. Хотя Фёдор давно чувствует безысходный страх перед этим гнятущим временем, даже несмотря на то, что рядом с ним есть тот, кто сможет немного помочь. Он замер, свернувшись в позу эмбриона и обнимая себя руками за плечи. В голове жужали неприятные мысли, но это было абсолютно ничтожно по сравнению с реальностью. Реальным чувством смирения со своей тёмной натурой и холодной ненавистью к себе. Это было куда больнее, сдавливало грудь. Хотелось бы, чтобы кто-то облегчил эти муки...       Тут в этой звенящей тишине раздался уставший полушёпот Вани:       – Оставьте мысли хоть на минуту, Вы так устали.       Фёдор с надеждой поднял голову на Гончарова. Этот взгляд одновременно полон и жалости к себе, и отчаянья. Одним рывком Достоевский несмело прильнул к вздымающейся груди Ивана и лениво обхватил холодными руками его талию. Ваня, как всегда, несколько истерично и безжизненно усмехнулся, положил подбородок на макушку своего господина, примяная чёрные сухие волосы. Он притянул одеяло и по плечи укрыл Фёдора, оставляя руку сверху, словно защищал его от опасности, исходящей из глубины комнаты.       Неожиданно Достоевский тихо прохрипел:       – Иван, по-твоему, я хороший человек?       Вероятно, для обычного человека в этих словах было заключено много боли, и лишь Гончаров понимал, что никаких сомнений его спутник не испытывает. Это забота о мнении самого Ивана.       Он накрыл ухо Фёдора бархатной холодной рукой и провёл ею до самой шеи, начиная заботливо массировать её. Усмехнулся.       – Я не знаю... У людей столько споров на тему морали, нельзя и точно сказать о чём-то. И всё же, для меня вы эталон добродетели и духовной красоты...       Он вложил всю свою нежность в простые слова, что вылетали легко и непринуждённо, почти бессмысленно. Так же бессмысленно, как мелодия колыбельной, которую Ваня напевал после без слов, почти беззвучно, но так приятно и успокаивающе. В голове у дремавшего Фёдора вспывали далёкие размытые воспоминания из детства от голоса Гончарова, он улыбался, лёжа у него на груди. Распущенные волосы Ивана светлели прядями по всему покрывалу, казалось, что в них можно зарыться с головой.       Наступает тишина. Только когда они оба начинают проваливаться в сон, Достоевский роняет короткое: «Спасибо тебе. За всё,» и едва поднимает веки, дабы взглянуть на блаженное лицо Вани.       Их совместные ведения сладки и спокойны, ничто не могло потревожить их в эту ночь, даже разыгравшаяся гроза.

***

      Ясное утро полно свежести после долгих усердий дождя. Мягкий запах влажной пыльцы витает в воздухе, просачивается в комнату через приоткрытую форточку. Солнце только-только начало подниматься, заливая всё вокруг нежно-голубым сиянием. В городе лишь изредка слышится шум торопящейся машины, от которого крысы недовольно морщаться, почти никто не ходит по улицам. Лишь деревья шелестят перед окном.       В комнату тянется золотой солнечный луч, затем второй, третий... Они ложатся на белую измятую постель, в глаза мужчин, отчего те жмурятся. Комната всё ещё была полна вязкой темноты. Она не давала полностью покинуть царство Морфея и тянула обратно в постель, но сейчас это не было такой страшной проблемой: сегодня всё равно никуда не нужно идти.       Тяжёлая дождевая капля громко шлёпнулась с крыши. Ресницы Фёдора вздрогнули, и он медленно приоткрыл глаза. Тёмные стены комнаты, засвеченные белыми лучами солнца, плыли и вызывали лёгкое головокружение, которое каждый наверняка испытывал по утрам. Достоевский приподнял голову и повернулся немного левее. Его взору предстал смиренно спящий Гончаров. Его нежная кожа ангельски поблёскивала в сумраке, шёлковые белёсые пряди были хаотично разбросаны по подушке и ровным плечам. Белые одежда и одеяло подчёркивали его небесную красоту и наивность. Выцветшие брови безэмоционально приподняты в забавном и в то же время холодном выражении лица, прозрачные глаза были скрыты бледными веками и подрагивающим веером ресниц, узкие аккуратные губы блестели, будто испачканные вишнёвым соком или намазаны блеском. Хотя, исходя из его кукольной внешности, косметика и впрямь пошла бы ему, несмотря на всю серьёзность и консервативную строгость лица.       Ваня расслаблено развёл руки в стороны и сонно простонал. Спящие люди всегда выглядят беззащитными во сне, но он в это время был особенно хрупок на вид, подобно молодому цветку. Фёдор понимал, что его неумолимо влечёт эта хрупкость, а осознание того, что Иван без сомнения готов отдать её, ужасно соблазняло. Достоевский осторожно соприкоснулся с рукой Гончарова, скрещивая их пальцы между собой. Ладонью он почувствовал нежный холод Ваниной кожи и с теплотой взглянул на лицо спящего.       Ресницы Гончарова задрожали и медленно поднялись, освобождая рассеянный взгляд голубых глаз. Тихим сонным голосом он спросил:       – Сегодня ночью было на удивление холодно... Вы не замёрзли?       Достоевский насмешливо улыбнулся и отрицательно покачал головой.       Смешанные чувства вызывало у него то утро. Было спокойно и приятно, неимоверно хотелось усилить эти чудесные ощущения. Ещё на сонную голову Фёдор не понимал, что делал, он наклонился вперёд, и они с Иваном кротко соприкоснулись губами. Гончаров совершенно не сопротивлялся, но и инициативу проявлять явно не собирался. От него исходило тепло, коего обоим так не хватало уже долгое время. Достоевский притянул Ваню к себе, зарываясь пальцами в его шелковистые волосы. Иван блаженно простонал ему в губы, нежно обхватывая за шею.       Всего один миг, и глава Крыс осторожно сидел на Гончарове, прижимая его к себе за хрупкую талию. Он залезал ему холодными тощими пальцами под свободную рубашку, ласкал бархатную кожу и с наслаждением обводил выступающие рёбра. Стройное тело Ивана напоминало кукольное: фарфоровая кожа была идеально гладкой и пластичной, она давала почувствовать весь жар внутри, и лишь мелкие царапины и впадинки неизвестного происхождения давали понять, что это кожа живого человека. Иван уже тяжело дышал, едва покусывая губы Фёдора, бесконечно ласкался и то отстранялся, то вновь горячо прижимался к объекту внимания. Одной рукой Достоевский поверх одежды провёл от выпирающего соска до вытянутой, постоянно вздрагивающей от наслаждения шеи партнёра, обвил вокруг неё тяжёлую руку и слабо, но весьма ощутимо надавил, заставляя Гончарова оторваться от него и уложить голову на подушку. Он энергично распахнул глаза и изумлённо взглянул на господина, но тут же его взгляд вновь приобрёл расслабленный окрас, едва Фёдор прильнул губами к его выпирающиму кадыку, оставляя вокруг влажные засосы. Достоевский спускался всё ниже, откинув в сторону мешающее одеяло. Оба уже горели и, истерзав свои покрасневшие тела в попытке сблизиться сильнее, желали бо́льшего.       Фёдор спустился к краю кровати и бережно обхватил согнутую ногу Гончарова, с жаром посасывая худые пальцы его бледных ног. Через белую кожу, словно длинные сети, выпирали нежно-голубые вены. Как только их задевали языком, Ваня запрокидывал назад голову, отчего копна светлых волос рассыпалась по постели, и с глубоким удовольствием, наперебив со смешком, стонал. Эти длинные стоны сильнее подталкивали Фёдора к продолжению: он прикусывал костяшки и бережно зализывал ранки от зубов, выводил на ступнях мягкие узоры и слегка сжимал их. Проведя от голени до колена, Достоевский нежно обвивил ногу Ивана руками. На секунду оторвался и тут же упал на грудь Гончарова.       В лучах рассветного солнца два мужских силуэта слились в один, страстно целую друг друга в губы.