контрасты

скоро рассвет

выхода нет

— Вот сюда, — Юра вырисовывал черным маркером на лбу мишень, смотря в глаза человека напротив. Маркер легко скользил по бледной коже оставляя за собой кривые линии. Рука крупно дрожала. Видел он себя только в отражении полированного зажима галстука, но даже туда не хотелось смотреть. Взгляд напротив прожигал дыру, отчего на корке подсознания клубилась тревога. Ситуация складывалась очень странная. Человек, который совсем не вписывался в идиллию маленькой квартирки своей грозностью и размерами, стоял в обуви и кожаном плаще прямо посреди комнаты держась за рукоять пистолета в кобуре. Он пришёл сам, его никто не звал. Но ждали, знали что рано или поздно придёт. Пришёл. И не рано и не поздно. Незадолго до рассвета. В самый ценный и красивый момент летнего утра. С открытого балкона тянуло приятным холодом, который забирался под растянутую футболку, покрывая мурашками кожу. За облупленной оконной рамой небо только начинало розоветь. Где-то вдали гудел город, а под окном на березе тихо переговаривались ласточки. Листья дерева сонно шумели от порывов ветра, смешиваясь с лаем собак и пением птиц, глухо ударяясь о стены комнат. Контрасты. Да, их было слишком много на восемнадцать квадратных метров в гостиной хрущевки на третьем этаже. Юра никогда не был сильным — физически. Ему даже не было смысла сопротивляться действиям человека напротив. А человек напротив и не пытался скрыть наглое пользование этим. Костя был сильным — физически, умственно и морально. Ему даже не было смысла сопротивляться действиям человека напротив. А человек напротив и не пытался совершать какие-то действия. Боялся. Пистолет плавным движением руки за пару секунд был перемещен от кобуры в сторону человека напротив. — Так будет проще, — Татищев немного помедлил. — И тебе, — он направил указательный палец в сторону Кости, а после на себя, больно вдавливая ногтем в грудь. — И мне. Маркер со стуком выпал из свободной руки Юры и ударился о деревянный пол, катясь куда-то в сторону. Костя скосил глаза в сторону звука. Там же, среди остальных фломастеров и карандашей, лежали изрисованные альбомы, кубики, на которых были нарисованы буквы с подходящими под них зверушками, несколько машинок: автобетоносмеситель, красный автобус, серая «буханка» и самая редкая и любимая — чёрный бумер, её ещё год назад привёз Костя в подарок маленькому Серёже, а в углу лежал сдутый полосатый мяч, пробитый во время игры во дворе. Медные глаза блеснули на свету выбившегося из-за горизонта первого луча солнца. Серёжа. Этот пятилетний мальчишка был копией своего отца: бледнокожий, чёрные, как уголь, волосы, торчащие во все стороны. Их порой было так сложно уложить, что приходилось оставлять прямо так, не предпринимая дальнейших бессмысленных попыток. Глаза тоже Юрины: темно-карие, отчего они казались вовсе чёрными. Серёжа в свои пять лет умел читать по слогам, медленно, но умел. Да и вообще, он был очень смышленым, спокойным и рассудительным. Его появление на свет сильно повлияло как на Юру, так и на всю его жизнь в целом. Мать Серёжи ушла спустя месяц после рождения, оставив все обязанности и воспитание на Татищева. Неудивительно — получилось все случайно, по неопытности, ребенка она не хотела, денег на аборт не было. Вот так и получилось — в семнадцать лет Юра стал отцом-одиночкой. Изначально Уралова это касалось косвенно. Пара звонков от друга с вопросом «как кипятить молоко» или «сколько держать на пару соску для бутылочки» приходили пару раз в неделю точно. Но позже, когда стало действительно тяжело, заначки кончились, нужны были деньги, Юре пришлось вернуться на завод. Работа тяжёлая, но хоть какие-то деньги от этого были. Вот тогда Костя и стал своеобразной няней. Для детского сада ребёнок слишком мал, даже для яслей, а бабушек и дедушек не имеется. Изо дня в день он сидел с Серёжей, кормил, гулял, укладывал спать, а после прихода Юры уезжал домой, чтобы утром снова приехать. Зачастую Юра приходил домой глубоко в ночи настолько уставший, что сразу падал в постель без признаков жизни до следующего утра. В такие дни Косте приходилось оставаться, готовить завтрак на утро, следить за сном Серёжи и моститься рядом с Юрой на неудобном и старом диване, а потом, на утро, когда Татищев просыпался, получать от него тысячу извинений о том, какой он неответственный отец и как ему стыдно. Это хоть и выматывало, но Серёжу он любил и ради него был готов на всё. Серёжа тоже его любил — детской, искренней любовью. «Дядя Костя» звучало чаще чем «папа», но «папе» было не обидно, он все понимал. Ребёнку нужен постоянный родитель, а не раз в день, на пару часов. И именно сейчас, когда на глаза попались игрушки мальчика, в сердце больно кольнуло. Костя кивнул в сторону игрушек и фломастеров, задавая немой вопрос «Где он?». Юра также молча кивнул в сторону приоткрытой двери, за которой царила темнота. Ребёнок спал. Ребёнок ничего не увидит. Ребёнок ничего не услышит и уж точно никому не расскажет. А соседи наверняка все слышали, но молчали. Боялись заявить об этом. Себе дороже. Голос Уралова разрезал напряжённую тишину: — Какой же ты жалкий, Юра. — Блять, да не тяни ты, стрел… — Юра не успел договорить, как в глазах потемнело, заискрило, а в ушах зазвенело. Боль мучительно расползалась по всему телу, отдавая током в пальцы на руках. Покосившись, Юра упал на пол, ударяясь головой о спинку дивана. Темная кровь брызнула на фотографии в рамках позади, растекаясь по желтоватым обоям, затекала деревянные половицы, расходилась пятнами на одежде. Лучи один за другим начали проникать в комнату, хаотично освещая стены, книги на полу, старый сервант и фотографии в кровавых рамках на стенах. От одной из них по стенам побежал солнечный зайчик, отсвечивая в комнату мальчика. Костя переступил через тело, пытаясь не задеть игрушки, тихими шагами направился в детскую. Серёжа, свернувшись в клубок, спал на кровати, а точнее делал вид, что спит. Он проснулся как только услышал голос Кости, хотел было выйти, но звонкий звук от пощечины остановил его, заставив вернуться под одеяло. Он ничего не видел, но он всё слышал и не знал куда себя деть. А после звука выстрела и шагов в сторону комнаты, Серёжа сжался сильнее, жмурясь до звёзд перед глазами, уткнулся в подушку. Носик неприятно защипел, а глаза заслезились. Сережа слишком мал, чтобы это кому-то рассказать, даже слушать не станут. Да и кому рассказывать? Юра никому кроме Кости не нужен был, у него не было друзей, близких, только Уралов, а если Юра был одинок, значит Серёжа и подавно. Рвано дыша, Костя наклонился к кровати, аккуратно оглаживая пальцем щеку мальчишки. И только сейчас паника начала подступать к горлу, сковывая движения. — Я тебя в обиду не дам.

×××

Тучи на небе угрожающе синели где-то на горизонте, медленно плывя в сторону города. Холодный ветер задувал уши, гудел между железными каркасами и поднимал в воздух бумажные мешки из-под бетона, унося их за пределы строительной площадки. От тёплого летнего рассвета остались только щебечущие на берёзе птицы, а от человека, не сумевшего сдержать слово — только бездыханное тело. Не убил бы Костя — убил бы кто-то другой, заодно пустив пулю в лоб и Серёже. Всё могло закончиться намного хуже. Из размышлений Костю выдернул рабочий, который, высунувшись из кабины автобетоносмесителя, приглаживая свои усы, прохрипел: — Всё готово, Константин Петрович, сейчас заливать будем. Уралов на это лишь сухо кивнул, доставая из кармана кожаного плаща пачку сигарет и отсыревшие спички. Спустя пару чирканий спичкой, она все же зажглась, и потянуло неприятным сырым запахом серы. Первая затяжка. Тело уложили на бетонную плиту два рабочих. Костя им заплатил, вот и возятся. Он за них ответственности не несёт. Вторая затяжка. Водитель поднимает барабан, медленно набирая обороты, чтобы бетон не застывал. Третья затяжки. Серая масса, которая растекается по всей площади ямы, медленно подбирается к бледному лицу Юры. Глаза мёртво смотрели прямо, а губы посинели. Этими губами он целовал спину, приобнимая, шептал обещания, что никогда не оставит Костю, говорил о любви, а сам нашёл девушку, пока Уралов был в другом городе. Одна мысль о ней наносила две тысячи ножевых, оставляла на сердце ожоги, несопоставимые с жизнью. Костя ненавидел эту девушку, желая вырвать ей все рыжие волосы, и привязав к батарее, выкрутить температуру на максимум, чтобы та тоже узнала какого это — получать ожоги. Голова Юры постепенно уходила под бетонную смесь, а Костя боролся с гнетущим чувством внутри — хотелось спрыгнуть в яму, утонуть вместе с ним, но вместо этого он, зажмурившись и закусив щеку, сжимал пустую пачку сигарет, впиваясь короткими ногтями в ладонь. Он жалел о содеянном, жалел, что вообще влез в это, жалел, что сломал жизнь ребёнку, но никогда не жалел себя. Он считал, что выхода нет. Ноги стояли твёрдо на траве, но казалось, что все вокруг пошатнулось, заливаясь кровавым светом. — Какой же ты жалкий, Костя.

выхода нет