приготовить омлет

Им по шестнадцать, но рыдает Серёжа так, словно ему шесть, взахлеб, не стыдясь размазанных по щекам слез и повисших из носа соплей. Олег может только беспомощно сидеть рядом — эту истерику не проконтролировать, не остановить. Помывочный день вгоняет Серёжу в ужас всегда, стабильно, с тех пор, как его впервые перемкнуло лет в двенадцать и он понял, что у «этих животных» есть сексуальные переживания (проще говоря, заметил стояк у товарища по спальне). Каждую неделю всё его существо вступает в конфликт между желанием быть чистым (а Серый — чистюля, каких среди детдомовских еще поискать) и невозможным, невыносимым отвращением ко всему плотскому. — Они там, — повторяет он умоляюще, как будто если только он сможет объяснить это Олегу, Олег сможет придумать... что-то, чтобы немедленно исправить положение. — Они... смотрят... и... — Я знаю, — соглашается Олег. — Хочешь, я скажу всем не пялиться? — Н-не по-омо-ожет, — завывает Серёжа. Олег его понимает: если обратить на это внимание, станет только хуже. Серого и так считают тем еще чудиком, узнают, как он реагирует на чужие и свои голые тела, гениталии и телесные жидкости — просто из принципа превратят его жизнь в ад, проверяя, как быстро можно довести одного конкретного подростка до нервного срыва. Олег знает, что будет дальше. Серёжа проплачет ещё с полчаса. Потом умоется. Потом они пойдут в душевые — с последней партией, получив нагоняй за то, что пропустили свою очередь. Серёжа будет мяться под слабым напором еле теплой воды, занавесив лицо волосами и повторяя себе под нос еле слышно: этого нет, этого нет, этого нет, я тут один, никто не смотрит. Потом он снова будет плакать, но уже беззвучно, устало, укрывшись одеялом с головой, а Олег будет лежать на своей кровати без сна, скрипеть зубами и думать, что сделал бы все возможное, чтобы ему не пришлось снова через это проходить. Если бы только он мог. /// Вечером перед рестораном Серый провел инструктаж: что пить (ничего), что есть (что подешевле), какими приборами пользоваться (если не знаешь их назначение — не бери, не позорься). Олег спросил, почему бы мадам Коугар не заплатить за них, если она приглашает — на дворе все-таки век победившего феминизма? — и Серый взбесился так, что лицо пошло красными пятнами. Потом всю дорогу объяснял про статусность, про игры в сильных и слабых, про то, как важно показать, что они не зависят от её денег, что им не очень-то и надо, они в любой момент найдут получше. — Но нам нужны эти деньги, — заметил Олег здраво, как ему казалось. Серёжа стиснул зубы так, что еще чуть-чуть и у него началась бы лицевая судорога от напряжения. — Именно поэтому нам нужно показать, что её деньги нам не нужны, — проскрипел он, — понимаешь? Олег не понимал, но ему и не нужно было. Он играл свою роль, как было сказано: сидел с одной чашкой черного кофе за столиком, молчал, не улыбался, время от времени стрелял по залу глазами, высматривая воображаемую угрозу. Ресторан был высококлассный, и таких типов в черном, вроде Олега, здесь было достаточно, но чаще они не сидели за столами, а стояли за спиной у нанимателя или караулили у входа, обмениваясь сигаретами и редкими фразами. Олег тоже думал остаться там (и может быть подсмотреть что-то крутое у парней, которые так и дышали запахами спецназа и горячих точек), но Серый вцепился в его руку до складок на взятом в аренду пиджаке. Свихнулся? Я без тебя ебу дам от нервов, так и знай. — Олег не просто мой телохранитель, он глава моей службы безопасности, — пояснил Серёжа гладко, когда они только заняли места за столиком. — Он проследит за тем, чтобы всё прошло как надо. — У вас уже есть служба безопасности? — спросила мадам Коугар, поднимая брови (как показалось Олегу, немного насмешливо). — Информационные технологии — страшный бизнес. Хуже только ресторанный, — ответил Серёжа полушутливо. Олег вежливо улыбнулся, мадам Коугар посмотрела на него в первый и пока что последний раз за вечер, и дальше Серый полностью завладел её вниманием, расписывая все выгоды, которые она сможет поиметь, если только ссудит бедному (но не слишком нуждающемуся в её деньгах) студенту пару-другую миллионов франков, или в чем там они ведут свои расчеты. Она хороша собой, хотя на вид Олег не дал бы ей меньше пятидесяти. Подтянутая, ухоженная, с затонированными в серебро волосами, уложенными в короткую прическу, и броским макияжем, который не пытается скрыть редкие морщины на лице и от того почему-то делает её только привлекательнее. По ней видно, что это пенсионерка совершенно не советского разлива, хотя по-русски она говорит без малейшего акцента. Олег мысленно сравнивает её со своей бабулей, и даже сквозь ностальгические розовые очки они выглядят как существа с разных планет. Мадам слушает внимательно, постукивая ноготочками по столу, иногда задает вопросы, кивает в такт серёжиным ответам. В какой-то момент она снова оборачивается к Олегу — у него проваливается до коленей желудок, как на экзамене. К счастью, он не пропускает вопрос. Она спрашивает: как бы вы организовали безопасность серверов, на которых будет храниться потенциально деликатная информация клиентов? Все силы Олега уходят на то, чтоб не вытаращиться испуганно на Серёжу, но, эй, он тоже не лыком шит. Прихлебнув из чашечки с кофе, он начинает медленно рассказывать о сигнализациях и паролях, и на середине уже третьей фразы мадам кивает и показывает рукой: достаточно. — Служили? — спрашивает она, посмотрев на Олега с прищуром. — Так точно, — улыбается Олег (он безбожно слизал все описанное выше с устройства базы, на которой провел большую часть учебки). — Что меня выдало? — Мой муж поставляет вашей армии эти системы, — она делает паузу, намеренно играя с аудиторией, — и я прекрасно знаю, сколько в них дыр. Но это уже что-то. Серый перестает стискивать колено Олега под столом. Спасибо что не яйца. К концу вечера Серёжа, сжалившись, разрешает Олегу ещё одну чашку кофе. Потом они мирно беседуют ни о чем, Серёжа с водой, Олег с кофе и мадам с бокалом вина. Разговор о погоде (в Питере ужасная, в Лондоне не лучше), природе (очень красиво на Сейшелах в это время года, не бывали?) и политике (вы не думали баллотироваться однажды, Сергей? У вас столько замечательных идей) перетекает в разговор о более личных вещах. Олег с солидным видом вставляет историю о том, как сдавал норматив по вождению, Серёжа жалуется на одногруппников, которым лишь бы тусоваться (но мне же лучше — меньше конкуренции). Мадам вздыхает и неожиданно пеняет Серому на молодость, которую он совершенно упускает, а ведь потом обязательно пожалеет. — Посмотрите на меня, — говорит она, приподняв бокал. — Бизнес, бизнес, бизнес... а ведь когда-то была той еще тусовщицей, а мой супруг — мотался по контрактам из одной горячей точки в другую... какие у нас были воссоединения... у вас, наверное, так же, молодые люди? — смотрит знающе, с хитрецой. Серый меняется в лице и содрогается пару раз от того, что вода пошла не в то горло. Олег смеется, хлопая его по спине. — Что вы. Мы с Сергеем просто друзья, — это «просто» вяжет на языке не хуже неспелой хурмы, но Олег не морщится. Мадам Коугар чуть приподнимает брови. — Прошу прощения, мне показалось... — Ничего страшного, — Серый продолжает кашлять, и Олег отвлекает внимание на себя, давая ему оправиться от пережитой неловкости. — Боюсь, если бы между нами что-то было, я бы никуда не уезжал — я не так силен духом, как ваш супруг... Все трое после этого смеются — Серый с облегчением на грани истерики, мадам — звонко, как девчонка, получившая комплимент от самого красивого одноклассника. Серый настаивает на раздельном счете, но мадам только отмахивается: юноша, не оскорбляйте меня (я все-таки мог пожрать нормально, проносится у Олега в голове). Она протягивает руку над столом, и Серый смотрит на нее, как олень на фары несущегося грузовика, Олегу приходится самому перехватить инициативу и коснуться красивых пальчиков губами. — Не перевелась еще галантность среди российских офицеров... молодые люди, я буду в городе до конца недели. Решение по нашему вопросу я приму перед отлетом, мне еще нужно посовещаться с супругом. До тех пор... если у вас есть желание составить мне компанию — разумеется, за мой счет... вы вроде бы увлекаетесь искусством, Сергей? Желаете показать даме Эрмитаж? — Я буду занят своими проектами, — отвечает Серёжа, все еще не моргая. — Но Олег с удовольствием проведет вас по городу. — Еще лучше, — мадам немного понижает голос, как будто делится секретом. — Вы могли не заметить, но у меня слабость к военным... Уже по пути домой Олег спрашивает, что это было, и Серёжа закатывает глаза. — Нам нужно её умаслить по полной, иначе она позвонит мужу и скажет, что имеет дело с какими-то сомнительными сопляками, ты же понимаешь? — Сам бы и умасливал, — возражает Олег. — Я буду занят. — Прям чем-то настолько важным? Серый молчит недолго. Он расслабился теперь, когда они вышли из блестящего зала дорогого ресторана (метро уже закрыто, а такси на Патриарших ловится только за деньги, которые Олег жмотится выкладывать за путь, который можно пройти всего за пару часов, если срезать по дворам), сунул руки в карманы, расстегнул тугую пуговичку на воротничке рубашки и кажется простым нормальным Серым, а не Сергеем Викторовичем, будущим миллионером. Олегу почти хочется по привычке предложить понести его портфель. — Ты с ней флиртовал, — говорит Серый, когда Олег уже готов сам нарушить тишину, лишь бы не делать обоим слишком неловко. — А ты ревнуешь? — легко спрашивает Олег (сердце непослушно подскакивает до горла). — Боже, что ты, конечно, нет, — Серёжа морщит нос и смеется с облегчением, как будто Олег пошутил, чтобы снять напряжение, и Олег конечно да, не считая того, что он нет. Сердце проваливается обратно. Привычно. — Но женщинам вроде неё льстит внимание, а я... я даже в этот ресторан без тебя сходить не смог, так меня трясло, какое... я же не смогу! Все эти комплименты, светские беседы, ты знаешь, какой я в этом. — Преподавателей ты прекрасно умасливаешь, — напоминает Олег, не то чтобы из вредности, просто к слову. Серёжа качает головой. — Это другое. Они немного спорят об этом, точнее, Олег задает все больше вопросов, на которые Серёжа раздражается или вовсе плаксиво спрашивает «тебе что, так трудно?». Олег не говорит ни да, ни нет, но когда через пару дней мадам звонит и спрашивает, в силе ли предложение посмотреть город, Олег начинает собираться, пока Серый ещё выясняет по телефону, куда Олегу лучше подойти. Когда Олег уже стоит в дверях, он подходит близко, сложив руки перед грудью, как робкий зверек, тянется вверх и немного вперед — Олег замирает, ожидая прикосновения губ в любой момент, но Серый делает это, чтобы шепнуть ему на ухо: — Помни, от того, насколько ты ей понравишься, зависит наше будущее. Наше. Ага? И это почти так же хорошо, как поцелуй. Этим вечером Олег себе ни в чем не отказывает: пробует мидий и мраморный стейк, комментирует вина и десерты, доводя мадам до приступов смеха уверениями в том, что он мог бы приготовить не хуже — а что, а дайте мне такую кухню и набор продуктов, я вам покажу пять звезд. Мадам не хочет танцевать, но не против покурить вкусные сигары на террасе с видом на Неву. Потом она вызывает такси, даже не спрашивая Олега, как будто это решенный вопрос. В принципе, это и есть решенный вопрос. Пока машина (бизнес-класс, не эконом какой-нибудь) везет их в гостиницу, Олег смотрит в окно и рассеянно думает, понимал ли Серёжа. Не может же быть настолько наивным, чтобы думать, что тетка с таким лицом приглашала их на экскурсию, ну. Хотя — это Серёжа. Он подкаты Олега не замечал годами. Или делал вид, что не замечает... Олегу в целом нравится происходящее. Мадам просит называть её Ангелиной, под платьем-футляром у неё кружевное белье, тяжелые серьги покачиваются на ушах, когда она садится ему на колени и целует в губы, сразу давая понять, кто будет руководить процессом. Она одобрительно хмыкает, когда снимает с Олега рубашку, проводит пальцами по прессу, по заросшей груди. — Мой весь в шрамах уже, — говорит с неожиданной нежностью. — А вам нормально ему изменять? — интересуется удивленный Олег и тут же прикусывает язык. К счастью, мадам только смеется. — В нашем положении находить любовников проще, чем возить с собой вибратор, милый... Получается довольно неплохо, на взгляд Олега, во всяком случае, он не спускает за пять минут, старательно трогает везде, где нравилось девчонкам, которые у него были, и даже если мадам не содрогается в оргазмических конвульсиях, она все равно выглядит довольной. Она наливает Олегу шампанского — ему не очень нравятся пузырьки, но нравится вкус дорогой жизни. Серёже бы понравилось и то, и другое. — С женщинами у тебя не очень много опыта, да? — спрашивает мадам, приложившись к высокому бокалу. Олега вопрос смущает и возмущает одновременно, видимо, все написано на лице, потому что мадам смеется и качает головой. — Не строй из себя героя-любовника. Мужчины тебе интереснее. С мужчинами у Олега еще не было, но об этом он умалчивает и только пожимает плечами. — А что с Разумовским? Вас действительно связывает только дружба? — А вам это зачем? — интересуется Олег, парируя вопрос вопросом. Мадам его прекрасно раскусывает, усмехается поверх бокала. — Это не праздный вопрос. Видишь ли, я постоянно нахожусь в поиске новых талантливых кадров, и ты, дорогой мой, хоть и обделен опытом в некоторых сферах, — она с равным успехом может иметь в виду его познания об охранных системах и о женской физиологии, тут не угадаешь, — компенсируешь это энтузиазмом, — ага, всё-таки о физиологии. — Плюс ты красив, хорошо смотришься в костюме и умеешь очаровать собеседника, а я ценю это в работнике. О, не смотри так, — она чуть грозит ему пальцем. — Я не предлагаю тебе стать альфонсом. Мне нужен толковый телохранитель. Ты знаешь, в этой сфере долго не держатся. Моему Джонни уже за сорок, и он хочет на пенсию. Но ты относительно молод. Олег не может сдержать смешок на этих словах. Она приподнимает брови. — Я сказала что-то смешное? Или ты считаешь себя зрелым и умудренным опытом? Распространенная ошибка, когда тебе нет пятидесяти... — Я думаю, вы немного меня переоценили, — признается Олег. Наверное, Серёже бы не понравилось. Он бы сказал: ты что, делай вид, что ты старше и серьезнее, но Олегу кажется, что Серёжа немного перебарщивает с тем, как нервно подходит к своему образу. Может, тревожился бы меньше, если бы больше себе позволял. — Что ты имеешь в виду? — Как вы думаете, сколько у меня опыта активной службы? — Не больше пяти лет, — без раздумий говорит мадам, и тут же, видно по лицу, начинает складывать годы в уме, вычисляя возраст. — Не бывает так, чтоб за пять лет и ни единого шрама. — Чу-уть меньше. — Три? — она подозрительно щурится. — Контрактов меньше, чем на три года, в России сейчас не дают... — он улыбается шире, поощряя её развить мысль. — Ты еще не закончил контракт? — Это мой первый отпуск на контракте, — Олег понижает голос до заговорщицкого шепота. — Пока мотаюсь с базы на базу, но мой старшина сказал, что из всех новобранцев я имею больше всего шансов попасть в спецназ с первой попытки… — Ты закончил университет? — Олег с широкой улыбкой мотает головой. — Oh mein Gott. Тебе восемнадцать? Девятнадцать? Она смотрит на него с таким лицом, как будто Олег только что выпустил клыки и рога, или сделал что-то еще такое же фантастическое. Олега от этого наполняет некоторое самодовольство, приятно почувствовать, что он ведет в разговоре, для разнообразия, и он подтверждает: — Двадцать исполнилось в прошлом месяце. Это все борода, — он довольно трогает себя за лицо. — Накидывает мне лет десять минимум, да? — Да, — рассеянно повторяет мадам, все еще таращась во все глаза. — Я думала, тебе как минимум тридцать. Может быть, тридцать пять. Так это твоя первая работа? — Это не совсем работа, — смеется Олег. — Серый мне не платит. Откуда бы у него деньги, чтобы нанимать охрану? Мы даже эти костюмы в аренду брали в свадебном салоне. — Mein Gott, — мадам не смеется; скорее, она выглядит растерянной, как будто в макдональдсе ей подали кетчуп вместо сырного соуса. — Совсем мальчишки. — Не мальчишки, — вот теперь Олег чуть-чуть задет. — Вполне взрослые люди. Но немного... в стесненных обстоятельствах. Слушайте, Серому правда нужен этот контракт — он делает вид, что у него на выбор куча дамочек вроде вас, но на самом деле он прожужжал мне все уши о том, что без ваших инвестиций он никак не начнет полноценную разработку до конца года. Даже я уже вложился в его стартап — правда! Зарплату за три месяца, это не так много, но я верю, что проценты будут того стоить... — Умоляю, помолчи, — мадам щелкает пальцами, призывая к тишине, и, как ни странно, работает это не хуже, чем когда старшина рявкает на всю казарму. — Мальчик мой, я все равно ничего не решу, пока не посоветуюсь с супругом, это все-таки наш общий бюджет. Но твоя речь, конечно, звучит очень страстно. — Вы уж постарайтесь, — просит Олег, проглотив очередных «детей». Она только качает головой. — Двадцать лет... он будет надо мной смеяться. Седина в бороду, бес в ребро... На второй заход они не идут (хотя Олег бы не отказался). Мадам расспрашивает его о службе, о дружбе с Серёжей, неожиданно тепло делится историями из юности, с переездами с одной военной базы на другую, с детьми, которые меняют школу три-четыре раза в год — «моему младшему двадцать пять! не могу об этом думать...». Под утро даже привычного к ночным дежурствам Олега начинает клонить в сытый сон; он пытается бороться с этим, но путается в словах, и мадам смеется: — Вижу, вижу, время отбоя... я возьму тебе такси, не волнуйся... своему дружочку передай, что ты сделал все, что было в твоих силах. И он передает, конечно. Серёжу это не успокаивает. Он волнуется, заламывает руки, кусает губы, переспрашивает — ты уверен? вы точно расстались на хорошей ноте? что она говорила про мужа? — но потом его поглощают пары, потом домашка, потом Олег линяет в спортзал, вспомнить старых приятелей и показать им, как в армии учат пиздить грушу, и ночное приключение с богатой дамочкой забывается — еще одна нелепая история в копилку между детскими шалостями и анекдотами со службы. Тревога накрывает Серёжу снова вечером пятницы. Он даже надевает белую рубашку — смешно! ради созвона по скайпу! — и почти уговаривает Олега сделать то же самое, просто за компанию. Олег слышит три голоса: Серёжи, мадам Коугар и глубокий мужской, очевидно, её супруга. Как ни странно, сейчас Серёжа не запинается и не краснеет, как было бы в ресторане под романтичную музыку; он смело рассказывает про свои планы на «Вместе», и лично Олег на месте богатеньких супругов незамедлительно отсыпал бы денег на такой шикарный проект. Он, впрочем, слишком не вслушивается и пытается листать первый том Ведьмака (Серёжа категорически призвал соблюдать полную тишину и даже страницы листать тихонечко); и чуть не роняет книгу себе на лицо, когда Серёжа вдруг окликает его по имени. — Конечно, сейчас он... — и еще раз, натянуто-бодрым тоном, который переводится как «дома поговорим»: — Олег, пожалуйста! С тобой тоже хотят побеседовать! Может, и стоило надеть рубашку. Олег чувствует себя неловко, когда садится рядом с Серёжей, пытаясь попасть в объектив маленькой веб-камеры. Изображение на экране зернистое, немного отстающее от реальных движений. Супруг мадам Коугар оказывается именно таким, как Олег его представлял: здоровенный белый мужик с квадратным лицом, со стрижкой под газон, но пышными усами и хитрым взглядом темных глаз. — Молодой человек, — приветствует он на сносном русском. Олег таращится в камеру, потому что смотреть на мужа женщины, которую ты познавал библейски несколько дней назад, очень неловко. Смотреть на саму мадам неловко тоже. Господи, его же не собираются выследить и убить из ревности? — Служим, значит? Олег подтверждает: что служит, что это его первый год на контракте, что в армии ему нравится, после детдома — самое то, что у него лучшие показатели по рукопашной, но с парашютом он еще не прыгал. Мистер Коугар подозрительно блестит глазами, слушая его рассказ, и поглаживает усы. Олег пытается не показать лицом, что Серёжа за кадром впился пальцами в его колено. — Как Ангелина и рассказывала. Замечательный молодой человек, — Серёжа с облегчением смеется, когда это слышит. Олег улыбается тоже (наверное, всё-таки обойдется без убийств). — Вот что… не сочтите меня за чокнутого… предложение у вас интересное. Не верю в стопроцентный успех, но кто не рискует, верно? Однако… — Серёжа, только было расслабившийся, снова стискивает пальцы, рискуя порвать Олегу спортивные штаны. — Можно ли попросить в качестве, так сказать, бонуса… — Что угодно! — Чтобы Олег сбрил бороду? Олег начинает кашлять одновременно с тем, как мадам Коугар начинает смеяться, закрыв лицо ладонями. Серёжа растерянно смотрит в экран, как будто может взглядом загипнотизировать изображение Олега в уголке и у него узнать, что, черт возьми, происходит. — Просто маленькая прихоть эксцентричного миллионера. А? — Милый, ну перестань… — Я хочу это видеть, родная. — Милый! — Если это правда так важно… — Серёжа косится на Олега, на этот раз рядом с собой. Они встречаются взглядами. Олег своим сигнализирует: ты чокнулся? ни за что! Серёжа своим отвечает: если ты не побреешься сейчас сам, черти в аду будут вырывать тебе эти волоски по одному. Олег нервно смеется. Потом перестает, когда понимает, что на него смотрят три пары глаз, и сочувствия нет ни в одной. Уши начинают гореть от стыда, хотя вроде бы ничего такого у него не попросили. Не «будь добр, трахни еще раз мою жену». Просто сбрить бороду. Ха-ха. Они же это не всерьез? — Да ладно вам… — Я не настаиваю, — говорит усатый мужик. Серёжа смотрит так, что ясно — настаивает, и еще как. Олег поднимается рывком, начиная гореть не только ушами, но и скулами, и даже шеей. Спорить бессмысленно. Если бы не камера, еще может быть, но не устраивать же сцену на глазах у парочки миллионеров-извращенцев. Просто уйти? И рисковать пустить весь бизнес-план Серого под откос, только потому что… В ванной он смотрит на себя в зеркале, смущенно и даже виновато, как будто несет ответственность перед этим человеком в стекле и тот ему не простит того, что он делает. Борода мягкая и густая, когда он ласково проводит по ней пальцами. Он состригает самое длинное маникюрными ножницами, потом берется за бритву. Требуется три захода, чтобы убрать волосы до полной гладкости, и с каждым заходом он чувствует себя все хуже. А когда умывается, промокает подбородок полотенцем и решается осмотреть итоговый результат — честное слово, едва не начинает плакать. Это ужасно. И не потому что без бороды видно, что у него узенький подбородок с ямочкой, пухлая, как будто вечно оттопыренная, нижняя губа, и совершенно непропорционально большие уши. Просто чувство такое, что его заставили раздеться до трусов и выйти в таком виде перед всей частью. Деды пытались, когда он еще служил срочную службу; черт, как они только не пытались его унизить, последнего стойкого волчонка в роте, но он не поддавался в детдоме, и он не поддался тут, и эти несколько месяцев были адом, зато он не перестал себя уважать. Если бы дед сказал ему сбрить бороду, он бы порезал его бритвой. Но он не в армии. И от него зависит больше, чем его личная гордость. И это, в конце концов, просто борода. Когда он возвращается в комнату, Серый чуть не роняет на себя ноутбук — и закусывает губу, явно чтоб не хихикать. А вот мистер и мадам Коугар себя не сдерживают и смеются в голос, и потом переходят на немецкий, обмениваясь короткими лающими фразами («Er ist nur ein Baby! Baby!»), и снова смеются, и мадам Коугар краснеет и отворачивается, а потом вовсе выходит из кадра и возвращается с бокалом вина, которым салютует в камеру: — Мне нужно выпить. — За наше продуктивное сотрудничество? — обаятельно улыбается Серёжа. — И за него тоже. Договоры подписываются удаленно. Деньги капают Серому на счет. Экран гаснет после многословных прощаний и заверений о том, что ни одна сторона не пожалеет о том, что было сделано. — «Пусть Олег напишет мне лет через десять», — зачитывает Серёжа последнее сообщение из чата с Коугарами и оборачивается, весело сверкая глазами: — Ну, я не знаю, чем ты их так пронял, но у тебя получилось, черт возьми! Контракт у нас в кармане! Наш первый настоящий инвестор! Олег! Завтра же пойдем кутить! — Я не выйду из дома, пока не отрастет хотя бы щетина, — полушутливо (не хочется портить момент и показывать, что его задело) сообщает Олег. — Значит, будем кутить с доставкой на дом, — отвечает Серёжа бескомпромиссно. /// С мужчиной он пробует на контракте, и ему нравится. Так нравится, что он повторяет несколько раз, и какое-то время даже не думает про рыжие волосы и хитрый взгляд синих глаз снизу вверх. Но это не значит, что ему нравится, когда незнакомые мужчины лапают его за колени. — Как удачно ты приехал, — сказал Серёжа, едва только встретил его на вокзале. — У меня вечером намечается тусовка. Быть нужно обязательно, но если я пойду туда один, кто-нибудь умрет, — он нервно смеется. — Заодно отметим твое возвращение, да? Оттянуться в клубе действительно казалось отличным планом. Серёже идут узкие джинсы, Олег, наоборот, напялил мешковатые с дырками на коленях и футболку с волчьим принтом. Клуб бьет по ушам грохотом басов, ослепляет светомузыкой. Серёжа жмется к боку Олега, и Олег чувствует себя большим и сильным, обнимая его за плечи и помогая протолкаться через толпу к бару. Они встречаются с золотой молодежью, сливками высшего общества — Серёжа морщил нос, рассказывая про каждого: золотая ложка в жопе, Гарвард, Йель, этому папа купил диплом, этот вроде действительно шарит, этому шарить и не надо, у него куча бабок и инсайдерская инфа об инвестициях с пеленок. С ними нужно дружить, нет, с ними приходится дружить, я пока не могу себе позволить... ужасная цена, которую приходится платить за то, чтобы войти в бизнес! Ужасная цена — это прыгающие на танцполе студенты в обтягивающей одежде, замысловатые коктейли (Серёжа на этот раз машет карточкой и уверенно говорит: я оплачу), перекрикивающие музыку голоса. Говорят про акции, стартапы, Эппл и Фейсбук, называют Серёжу «наш юный Цукерберг» (Серёжа улыбается так натянуто, что Олег на секунду боится — сейчас лопнет от напряжения кожа и в разрыве покажется окровавленная зубастая пасть, но это, к счастью, всего лишь игра теней). К середине вечера компания делится на группки, и Олег с Серёжей остаются рядом с одним типом. Он зовет себя Алексом, на американский манер, громко смеется, много пьет и рассказывает, как учился кататься на серфе в Калифорнии, какие там высокие волны и загорелые парни с ямочками на щеках и выгоревшими на солнце волосами. Олег не знает об Алексе ничего, кроме его любви к серфингу (и мужчинам), но Серёжа напряженно следит за ним и время от времени задает наводящие вопросы: а что по этому поводу думал твой отец? Как интересно! Он такой замечательный человек, да, Олег? Олег не дурак и поддакивает. Им всем очень нравится отец Алекса. Когда бокалы пустеют, Серёжа сгребает их все на маленький поднос и знаками показывает — я к бару, возьму еще, вы тут развлекайтесь. Олег провожает его взглядом (яркое пятно рыжих волос, задница в узких джинсах) и медленно фокусирует внимание на Алексе. — Так что ты говорил про водные лыжи? — Водные лыжи — туфта! — бодро отвечает Алекс. — Ты когда-нибудь катался? — Нет. — Жизни не видел! — Алекс пересаживается ближе, скользя по виниловой обивке ярко-красного диванчика, прижимается к плечу, говорит почти в самое ухо: — Поехали со мной! В Калифорнию, а лучше в Австралию, вот где волны! Я тебя всему научу! — Спасибо, но я тут всего на две недели, — смеется Олег. — У меня еще служба. — Мы успеем! — Алекс склоняется совсем близко, дышит всем выпитым в лицо. Олег кривится, но если Алекс это и замечает, его это не смущает. — Ты трахался в море? — Что? — Трахался когда-нибудь в море? — Нет, — Олега сбивает с толку смена темы. — Зря! Ощущения крутые, прям качает! — Я обязательно попробую, — со смешком обещает Олег. Алекс наставительно грозит пальцем. — Только в воде! Не на берегу! На берегу песок забивается во все щели — заебешься потом выковыривать! — Я учту. — Точно не хочешь в Австралию? — ладонь Алекса непонятно как оказывается у Олега на колене — прямо в прорези на джинсах, кожей к голой коже; Олега пробирает дрожь, не совсем от отвращения, но определенно от неприязни, однако Алекс понимает это как-то по-своему и начинает поглаживать косточку на колене большим пальцем. — Черное море? А? Не тот уровень, зато обернемся реально за сутки! — Разве на Черном море получится поймать волну? — спрашивает Олег, старательно не замечая, как пальцы вычерчивают круги по коже. — Волну? — Да, волну! Мы же про серфинг? — Серфинг — это жизнь! У тебя есть купальные плавки? Я куплю тебе новые, — Алекс ставит подбородок ему на плечо, выдыхает в щеку — почти в губы, но Олег вовремя успевает отвернуться. — У тебя такой пресс, все парни на пляже будут твои. Ну что, поедем? Олег шарит взглядом по бару, выискивая Серёжу, чтобы прикинуть, как быстро тот вернется и переключит внимание Алекса на себя, и находит неожиданно — но не у бара, а за столиком, одним из стоячих; Серёжа потягивает через трубочку что-то цветное из высокого бокала и смотрит в их сторону — и отворачивается, как только Олег его замечает, но Олег еще успевает заглянуть ему в глаза, посылая, как он надеется, четкий сигнал: живо обратно, пока мне не пришлось сломать этому спортсмену руку. Алекс прижимается губами к его уху и засовывает ладонь под джинсу, на внутреннюю сторону бедра, и Олегу приходится посчитать: пять, четыре, три, как пришлось учиться в армейке, чтобы не лезть в драку по каждому поводу, потому что «тут вам не улица». — А что скажет твой отец? — спрашивает он громко. — Мой кто? — Твой отец, что он скажет, если ты умотаешь на Черное море с каким-то незнакомым парнем? — А. Да ему насрать, — Алекс пьяно улыбается. — Так что, ты согласен? — Мне надо подумать. — Ну смотри! Я долго ждать не буду! — Алекс снова грозит пальцем и, к счастью, больше не пытается лизать ухо, но еще долго и нудно рассказывает про разницу между видами волн, а его ладони то и дело оказываются на коленях и бедрах Олега, и каждый раз их с трудом получается как бы ненавязчиво стряхнуть. Алкоголь дает о себе знать практически одновременно: Алекса вырубает головой на плече Олега, Олег понимает, что еще чуть-чуть и лопнет его мочевой пузырь. Он выбирается из-под чужого тела с трудом и даже не думает, что за парнем надо бы присмотреть (если кто-то решит на свою голову похитить этого тупицу, это будут их проблемы); злой, как черт, добирается через толпу до сортира и стоит безумно долгую очередь, чтобы отлить, долго моет руки, жалея, что не может принять душ прямо здесь. Охуенно отметили, ничего не сказать. Серый все еще тусует у бара, на этот раз с кем-то из прежней компашки — один из тех, у кого диплом, и тот второй, с хипстерскими усиками. Они смеются, Серёжа громче всех и абсолютно ненатурально; при виде Олега смех смолкает, Серый бросает на товарищей осторожные взгляды. — Нам, наверное, пора, Олег с дороги. Олегу еле хватает терпения до улицы, чтобы уже там яростно спросить: — Что это было? — Что именно? — спрашивает Серёжа, не глядя на него. — Вот это! «Я пойду за напитками», а сам слинял и бросил меня с этим придурком! — Меня поймали парни... — Да щас! Ты стоял там и пялился, — Олег толкает его в плечо, заставляя обернуться. Серёжа вскидывает лицо и немного истерично всплескивает руками. — Вы так хорошо разговаривали! — Олег давится вдохом. — Ты же знаешь, я не умею нравиться людям, особенно таким, как этот, он же тупой качок, у него в голове одна извилина и в ней только серфинг-серфинг-серфинг! Я бы непременно что-то такое ляпнул, что он бы в жизни не свел меня со своим отцом, а я без него могу не надеяться вообще ни на что в российском айти, ты хоть понимаешь, КТО его отец? Судя по тону Серого — должен понимать, и Олегу становится самую малость стыдно за то, насколько он не в курсе всех этих важных для лучшего друга и его бизнеса вещей. Пару минут они идут в молчании, Олег — пиная камешки, Серый — обнимая себя за плечи. На улице свежо, наверное, он мерзнет, и Олегу снова хочется прижать его к себе, но из чувства вредности он держит руки при себе. — Этот твой качок мне всё ухо обслюнявил, — бормочет он, первым не выдержав давления тишины. Серёжа вздрагивает, шмыгает носом, бросает на Олега быстрый взгляд. — Это проблема? — В каком смысле? — Олег действительно не догоняет, как это часто бывает в разговорах с Серым. — Ну, ты же... — Серёжа мнется, подбирая слова. — Ты говорил, что... у тебя... было? — Секс с мужчиной? — медленно соединяет точки Олег, и ушам немедленно становится жарко, потому что обсуждение секса с Серёжей это тема, находящаяся под максимальным запретом. — Ну да. И что, блин, с того? Мне теперь должно нравиться, когда всякие на голову пришибленные суют язык мне в ухо? Серёжа нервно дергает плечами и снова становится похож на стремительную злую птичку, вроде стрижа, если бы стрижи умели смотреть с таким презрением. — Не знаю, как это у вас работает. Посмотришь, так всем вообще похер, с кем прыгать в койку. Он просто не понимает, и это Олег осознает сейчас с кристальной ясностью. Конечно, ему кажется, что в этом нет проблемы… Злость постепенно уходит. Уже к утру Олег думает насмешливо, что у этого Алекса, видать, стояло так, что чуть трусы не порвались, удивительно вообще, что ему интересны живые люди, а не только доски для серфинга. Он делится этим с Серёжей, и они вместе занимаются своим любимым делом: со вкусом обсуждают, какое же говно эти богатые детки, не знающие жизни. Поиметь таких — не только легко, но еще и совершенно морально, вещает Серёжа над тарелкой овсянки (потом Олег сходит в магазин и приготовит что-нибудь нормальное); по сути, мы отнимаем деньги у тех, кто паразитировал на нашем обществе годами, чтобы вложить их в проект, который сделает жизни людей лучше. Олег, это не просто бизнес — это маленькая революция, и мы её движущая сила. Олегу всегда немного совестно возвращаться в отпуск к Серёже и понимать, что он тут справляется без него, поэтому дни между прилетом и отлетом он занимает кипучей деятельностью. Моет, чистит, убирает, закупает — оказывается, что Серый вложился в новый ноутбук и коробку лапши быстрого приготовления из самой Японии (выжигает глотку не хуже чистого спирта, быстро выясняет Олег), но не подумал про куртку для скорой холодной зимы. Выбирать дутый пуховик на дешевом рынке он отказывается категорически и тащит Олега в торговый центр. В итоге они сторговываются на стильное темно-фиолетовое пальто, и, глядя на то, как Серёжа крутится у зеркала, Олег впервые думает, что однажды Серый станет птицей не его полета. Что, впрочем, значит только, что нужно набирать высоту вместе с ним. Усилия Олега не остаются незамеченными, но в своеобразной серёжиной манере: когда он понимает, что от Олега есть польза, он нагружает его еще, пусть по мелочи. В основном он просит съездить куда-то — с бумагами в банк, с жестким диском на другой конец города к какому-то другому заросшему ботанику в очках, который должен скинуть безумно важную и засекреченную фичу строго для глаз Разумовского. Когда он подходит с самым несчастным видом, Олег уже заранее знает, что сейчас будет еще одна просьба. — Кое-что доставить, — говорит Серёжа, и объясняет так, как будто ему за это стыдно: — Подарочную корзину с цветами для одного важного человека. — Разве её не может доставить курьер? — интересуется Олег. Не то чтобы ему было трудно, но. — Нет! Эту — не может, — Серёжа кусает губы. — Очень важный человек, нужно, чтобы всё прошло идеально. Привезти точно в срок, завтра утром, в очень хороший район, так что ты оденься поприличнее, и лучше воспользуйся одеколоном… — Ничего себе у тебя требования к курьерам… — Олег, ну, пожалуйста. Если тебе не трудно. Корзина жутко неудобная, Олег пристраивает её на бедре, чтобы позвонить в дверь. И чуть не роняет, когда ему открывают. Алекс. Не в блестящем прикиде из клуба, в чем-то домашнем, но тоже безумно дорогом даже на неискушенный взгляд Олега. Алекс расплывается в широченной улыбке, машет рукой: — Конечно, Олег! Заходи, заходи. Серёжа говорил, что ты придешь. Чай? Или что покрепче? — Спасибо, но я только занести... — Как мило со стороны Серёжи. Давай тогда по вискарику? — Десять утра, — со смешком напоминает Олег. — Я тебя умоляю, — отмахивается Алекс. — Садись. Пей. Нельзя с ним ссориться, думает Олег, вежливо прикладываясь к бокалу. Корзина с цветами смотрит на него издевательски из угла, Алексу на нее отчетливо плевать, зато не плевать на Олега — он снова сидит близко, прижимаясь бедром к бедру, шибает в нос запахом геля после бритья, рассказывает про российскую федерацию серфинга и какая это насмешка над «спортом королей». Олег растягивает вискарь по глоточку, но как только бокал пустеет на треть, Алекс щедро плещет еще. — Мне правда пора, — Олег говорит это, одновременно пытаясь привстать, но Алекс мертвой хваткой впивается в его плечо. — А Серый сказал, что ты сегодня весь день свободен. — Серый говорил... обо мне? — Ну да. Сказал, что ты хочешь заехать ко мне, пока не умотал обратно в армейку. — Да? — Ага. Закончить начатое, соображаешь? Олег нихера не соображает. Олег чувствует себя странно, как будто его располовинило на двух Олегов, один из которых сидит на диване рядом с серфингистом, ненавязчиво трогающим его за бицепс, а второй смотрит на это со стороны, как ужастик по телевизору, и кричит через стекло: ну давай, сделай что-нибудь, ты, блядь, понимаешь, к чему все идет! — Мне надо отлить, — выдавливает он на удивление нормально, даже улыбаясь. Он набирает Серого, как только запирает за собой дверь сортира. Гудки идут десять секунд, тридцать, потом неожиданно звонок сбрасывается. Олег набирает еще раз, на этот раз сброс происходит мгновенно. Наверное, на какой-то встрече, думает Олег отстраненно. Важная встреча, от которой ему не оторваться на телефонный разговор, он же не знает, как это важно. Он набирает непослушными пальцами смс: «Серёж, позвони срочно». «Серёж, он тебя как-то не так понял». «Серёж, какого хера? Позвони прям ща». «Серёж, мне реально стремно». Он смотрит на эту смс секунд тридцать и нажимает «стереть». «Серёж, я ему сейчас дам по морде и уйду». После этого телефон почти сразу взрывается вибрацией в потном кулаке. — Не вздумай его ударить, нам его папаша знаешь что сделает? — шипит Серый в трубку. — Да? Это тебя волнует?! — Олег натурально чуть не взвизгивает. — Ты че ему наговорил?! — Ничего я ему не говорил! — Он считает, что я к нему приехал... — у Олега отнимается язык и он вдруг не может сказать простое «трахаться». — Не просто цветочки завезти! — Я его просто немного подмазал! Сказал, что он тебе очень понравился, что ты хочешь увидеться с ним еще раз, ну, просто чтобы он продолжал со мной разговаривать, — частит Серёжа в трубку. — Я же ему на хуй не упал, ты пойми, у него ноль мозгов, никакого интереса к бизнесу, его интересуют только доски... — И крепкие мужские жопы, да? — Да! — взвивается Серый, и Олег чуть не запускает телефоном в стену. — Ну а что делать! Он только про тебя и спрашивал! Мне пришлось... — Прислать меня сюда, как эскорт?! — Почему сразу как эскорт! Просто поговори с ним! Развлеки как-нибудь! У тебя же раньше получалось! — Раньше... — Олег мотает головой. — Не говори мне, что думал, что я с той мадмуазелью чаи гонял! Молчит — ага. Не думал, разумеется. Гениальный Сергей Разумовский не может быть настолько тупым. Олег закусывает ребро ладони, чтобы не замычать в голос, дышит через нос, десять-девять-восемь, не делать необдуманных вещей. — Я ухожу прямо сейчас. — Уходи, — цедит Серёжа. — Пожалуйста. Давай. Уходи. Похер. Пусть Алекс скажет своему отцу, что Сергей Разумовский — пустышка, не стоящая внимания. Пусть я никогда не получу этот контракт. Пусть Вместе никогда не выйдет из бета-стадии. Я как-нибудь верну долги инвесторам, придется, конечно, продать пару внутренних органов... — Прекрати. — Я не понимаю, тебе так трудно?! — Серёжа срывается на крик. — Я пашу тут один круглыми сутками, пока тебя нет, я достаю деньги, я пишу код, я нахожу людей, я хожу по вечеринкам! — он подчеркивает это отдельно, выкрикивая еще громче, как будто из всего перечисленного это самое страшное. — От тебя требуется только чуть-чуть помочь с одним человеком! — Пошел ты, — рычит Олег и сбрасывает звонок. Серёжа не перезванивает. Олег не перезванивает тоже. Смывает для достоверности, долго моет руки, оттягивая момент. Злость бурлит и плавится, пока не выкипает вся, оставляя тянущее, ноющее «не хочу», как в детстве перед прививкой. А чем это отличается от прививки, если так подумать? Как было в том стишке: ну, подумаешь — укол, укололи и пошел. Нет, Серый, конечно, охуел, но это ему можно предъявить потом, а сейчас... он ведь уже в безвыходной ситуации. Тут нужно взвесить свое «не хочу» против «все планы Серёжи на будущее». Наша маленькая революция. Пиздец сколько крутых черных тачек он будет мне должен, когда заработает первый миллиард, думает Олег ожесточенно и почти даже весело. Перед уколом нужно продезинфицировать, поэтому первым делом он заливает в себя вискарь из бокала и сам доливает еще. Алекс, уже поплывший немного к этому моменту, пьяно улыбается с дивана. На нем халат и боксеры, и больше ничего, причем через боксеры он, не стесняясь, поглаживает себя. Олег впервые смотрит на него оценивающе, как на мужчину. Олег влюбляется в тонких, гибких, похожих на лесных фей, но сексом занимается с такими — большими и загорелыми. Он абсолютно точно попадает в типаж Олега, нет никаких причин для того, чтобы так воротило — он выпивает еще, потом еще глоток прямо из горла, и подсаживается к Алексу сам, нахально наваливаясь сверху. — Я уж думал, ты заблудился в сортире, — комментирует Алекс и смеется в голос. Он реально надрался, а часы показывают еще только одиннадцать. От того, что всю комнату заливает солнечный свет и если прислушаться, можно разобрать на улице шум машин и человеческий гомон, происходящее кажется особенно абсурдным, а через алкогольную дымку и откровенно фантастичным, как реалистичный сон, который кажется полностью правдоподобным, пока не заметишь, что стоишь на потолке. Алекс говорит пошлое: да, детка, ты просто огонь, так и знал, что хочешь меня; целуется мокро широко раскрытым ртом, лижет как собака, Олег едва успевает прихватывать язык губами и как-то проявлять участие. У него размашистые движения перебравшего человека, Олег отчасти надеется, что он уснет, как в тот раз в клубе, но потом Алекс с пыхтением стягивает боксеры, демонстрируя привставший член, заваливает Олега на себя и становится уже все равно, как будто перейден рубеж. Очень странно после этого ехать обратно, понимая, что время только-только к полудню. Серёжа, когда его видит — одновременно тянется навстречу и шарахается в сторону. Олег выбирает универсальный вариант — игнор; молча уходит в ванную, чтоб умыться холодным. Серёжа появляется за его спиной, он видит его в зеркале, замершего в дверном проеме. — Хочешь извиниться? — интересуется Олег ровно. — Подсказать слова? «Олег, прости, что поставил тебя в неловкое положение. И раком». Серёжа болезненно и даже испуганно (Олегу мстительно приятно) морщится. — Олег, я же говорил… — Что это очень важный хер, и мне придется его пососать? — и снова Серёжа морщится, а Олег чувствует себя каким-то садистом. — Серёж, как, по-твоему, я себя чувствовал, когда понял, чего от меня ждет Алекс, и что именно ты его убедил, что он это получит? А? — А как себя чувствовал я? — взвизгивает Серёжа неожиданно — Олег даже оборачивается к нему, инстинктивно готовясь ловить или делать что-то еще такое, жизнеспасательное. — Ты представь! С одной стороны возможность, которая бывает только раз в жизни! С другой… ты! Упрямый, невозможный… не мог просто быть с ним ласковым, да? Думаешь, мне было легко смириться, что все мои надежды на бизнес накроются из-за того, что тебе жалко потерпеть подкаты какого-то парня? Он же даже не урод! Я не просил тебя терпеть какого-то жирного старика на последнем издыхании! Ты мог просто провести с ним время и сделать приятно нам всем! — Да ты слышишь, что несешь?! — А ты?! Думаешь, мне было легко тебя туда отправить?! Думаешь, я не понимал, что ты будешь… — он сбивается на всхлип, зажимает себе рот ладонями, как будто может его таким образом проглотить, но в уголках глаз все равно начинают собираться слезы, — будешь… злиться… на меня… я же не мог тебя попросить! Мне пришлось… мне было так стыдно! — И должно было! — Олег тоже выкрикивает. Потом думает: нет, не должно было! Потому что ему вообще не должна была приходить в голову такая мысль, кто вообще может подумать «отправлю-ка своего лучшего друга потрахаться с бизнес-партнером»? Только Сергей, блядь, Разумовский. Зла не хватает. Они расходятся молча. Серёжа всхлипывает в разных частях до смешного маленькой съемной квартирки еще несколько часов, но Олег стоически его игнорирует, и всхлипы сходят на нет. Выглядывая по делу в коридор, Олег натыкается взглядом на его розовое от рыданий лицо в дверном проеме второй спальни, как будто Серёжа нарочно рисуется; но под вечер он уходит в ноутбук, и синеватый свет экрана скрадывает красную припухлость вокруг глаз. Серёжа подает голос только поздно ночью, когда Олег уже выключил свет и пытается уснуть и оставить позади этот безумный день. Он просто входит без звука, встает черной изломанной линией на фоне светлого дверного проема, и говорит, глядя куда-то в потолок или в окно, куда угодно, но не Олега в постели. — Вот деньги — я оставлю их тут, на комоде. Завтра же утром иди в ближайшую лабораторию и сдай анализы. — Мы с ним… — Я не хочу знать! — Серёжа повышает голос почти до визга. — Не надо мне говорить, чем вы занимались, чем предохранялись, если предохранялись… просто проверься, и, если тебе нужны будут деньги на лечение, скажи об этом и я переведу. — Сам справлюсь, — оскорбленно отвечает Олег. Серёжа выходит так же внезапно, как появился, еще и не закрывает за собой дверь. Приходится встать, а раз уж так — Олег, не удержавшись, пересчитывает отложенное. Сумма приличная, Серый ему собрался оплатить люксовую клинику, не иначе. Только хуй ему. Олег решительно намерен завтра же просадить эти деньги способом, который Серёжа максимально не одобрил бы. Где тут ближайшие ставки на бои, интересно. Продолжая лежать без сна, он гадает: Серёжа бы обрадовался, если бы узнал, что обошлось взаимной дрочкой? Или посмотрел бы холодными синими глазами и ядовито поинтересовался: и всё это — из-за петтинга? /// Пока Олег мотается по горячим точкам, Серёжа заводит офис и проблемы. Сначала он демонстрирует первое: необжитое помещение в кирпичном здании на краю красной ветки, всего две комнаты, «приемная» и «серверная», забитая картонными коробками и всяким важным хламом по самый потолок. Пожарная аварийность — зашкаливает. Проблемы написаны у Серого на лице, в кругах под глазами и в том, как он нервно стреляет глазами по сторонам, когда они идут через парковку к бизнес-центру. Олег знает в общих чертах: девяностые прошли, а клоуны, то есть, рэкетиры — остались, сменив черные кожанки на строгие костюмы. Страха в Сером много, но еще больше отвращения, он говорит о людях, которые могут запихать паяльник ему в рот и достать через жопу, как о школьных хулиганах. Всего пара лет, и они все обо мне еще заговорят! Но пока нужно что-то с ними решать, ты же понимаешь… как это все мерзко и отвлекает от настоящей работы, ты бы знал! Ты же поможешь, Олег? Олег натягивает на себя привычную с той же школы роль: когда Серёжа устраивает встречи со своими «бизнес-партнерами», он стоит у него за плечом, не стесняясь показывать кобуру под мышкой. Встречи происходят в кальянных, в бильярдных, в шашлычных — Серёжа везде выделяется, как сломанный палец, бледный мальчишка в футболках с американскими каламбурами. На финальные переговоры «бизнесмены» заявляются в офис — не предупредив. Олега это застает врасплох, а значит, он напрягается и злится. Серёжа раздражен, но намного меньше — видимо, хаотичные привычки своих новых знакомых он уже хорошо изучил. Заходят, как к себе домой, разливают из кофейника кофе, комментируют убранство офиса («чувствуется женская рука, а?» — и сальные смешки). Говорят вроде бы вежливо, но с интонациями уличной шпаны, спросившей, как пройти в библиотеку. У Олега болят челюсти от того, как крепко он их сжимает, но Серёжа ни разу не бросает на него взгляд, который умолял бы повыбивать ребяткам золотые зубы. Приходится терпеть. Серёжа вежливо отказывается от постоянной охраны (спасибо большое, у меня своя служба безопасности), но готов заплатить за износ мобильных сетей в районе из-за излучения от его серверов (господи, какой же бред). Олег переводит мысленно: братки сами не понимают, что хотят с него поиметь, потому что серёжин бизнес слишком эфемерен, чтобы их застрявшие в девяностых мозги придумали, каким налогом его обложить, но проще сунуть им один раз в зубы пачку денег, чем продолжать бояться кирпича в окно или чего похуже (Серёжа показывал на нижней части офисной двери подпалины — пугали). Серёжа ведет себя так, что можно писать с него книгу по деловому этикету, как будто действительно участвует в переговорах, может, с какими-нибудь зарубежными партнерами, а не обхаживает рэкетиров, к которым у него уважения меньше, чем к тараканам. В конце концов кофе в пластиковых стаканчиках окончательно остывает, а у братков заканчиваются поводы доебаться. Серёжа улыбается так, что губы стягиваются в тонкую нитку. Наверное, это больно. — Приятно иметь с вами дело, господа, — и рака жопы вам всем, мысленно заканчивает за ним Олег. — А нам-то как… Сергей Викторович, а что ручку так слабо пожимаем? Утомились? Не отдыхаете совсем? — Олегу вдруг хочется не только выставить кобуру напоказ, но и положить на неё руку. — Вам бы развеяться. А хотите, поможем? Есть у нас одно место, шикарнейшая банька — отдыхаем там каждую неделю, да, ребят? — они все кивают друг другу, как болванчики, и лыбятся. — Вы бы съездили с нами, а? Закрепим, так сказать, рабочие отношения. Если не брезгуете. Не смей, думает Олег. Не соглашайся. Серёжа, даже не думай, это тебе не кальянная. Соври. Ты болен. Умираешь. Мигрируешь в Америку… — Не смогу составить вам компанию, — говорит Серёжа гладко (он на деловых встречах всё говорит гладко, как будто у него не слова, а стеклянные шарики, которые он набирает из большой вазы и звонко сталкивает между собой). — Но Олег — я ведь представлял вам Олега? — у нас большой любитель такого мужского отдыха. Да, Олег? Олег хорошо умеет владеть лицом, ему даже не нужно считать, только моргает медленно, раз-два. — Так точно, — говорит он, потому что главное правило деловых встреч это «мы никогда не ругаемся перед другими». На него впервые смотрят выше кобуры: вплотную, не моргая, с чем-то вроде интереса. Олег не может сосредоточиться ни на одном из трех одинаково круглых лиц. — Как скажете, Сергей Викторович. Будем ждать Олега, — они пожимают руки все по очереди, от последнего рукопожатия у Серёжи дрожат пальцы, так ощутимо ему хочется вытереть руку прямо сейчас. Всё же он держится, пока за последним визитером не закрывается дверь офиса; Олег держится тоже, пока не видит в окно, как все трое садятся в машины и трогаются с парковки перед бизнес-центром, и только тогда — оборачивается к Серёже. — Серый, ты что делаешь? — Что? — Что?! «Олег у нас большой любитель»... отдыха в бане? Не смей, — он задыхается на мгновение, едва Серый открывает рот, — не смей делать вид, что думаешь, что это просто поездка в баню и ничего больше. Серый закрывает рот. Присев на край стола, комкает в нервных пальцах салфетку, и вдруг превращается из Сергея Викторовича, молодого многообещающего бизнесмена, в Серёжу из детского дома, даже волосы падают на лицо точно так же, и если бы Олег доверял сейчас себе не отвесить ему пощечину, он бы непременно их убрал. — Им не нужен секс, — говорит он ровно. — Если ты об этом. Точнее, им нужен секс, но не потому что они не могут себе позволить трахнуть кого приспичит. Это тюремные понятия, Олеж, они ведь все родом оттуда... лагеря и малиновые пиджаки... они пошли на мои условия в… контракте, но им нужно показать, что они меня поимели. Бу...буквально, понимаешь? — А я при чем? — Я и так пидорок, с их точки зрения. А ты... начальник службы безопасности, матерый волчара, — Серёжа слабо улыбается. — Поиметь тебя почти так же хорошо, как меня, может даже лучше. Больше чести, понимаешь? Самое мерзкое, что Олег видит в этом логику. Тюрьма, армия, детский дом, все эти вещи не слишком отличаются между собой. Однажды в пятом классе Серёже на голову высыпали ведро мусора, потому что его дразнили «подстилкой Волкова». Все понимали, что это было атакой не на самого Серёжу, а на Олега. Проверка его статуса в группе, как измазать дневник и вытрясти книжки из ранца в лужу. — Ловко ты придумал, — скрежещет Олег. Кадык непроизвольно подергивается, как будто он сглатывает и сглатывает и все не может сглотнуть что-то мерзкое. — Молодец. Действительно. Почему бы не бросить этим уродам кость. Какая разница, начальник СБ или проститутка, да? Хорошо ты устроился, Серёж? Твой личный мальчик по вызову, да? — он рывком сталкивает со стола рядом с Серёжей пустую кружку и одну из странных серёжиных скульптур, они падают, не разбиваясь, оставляют Олега чувствовать себя дураком. Вся эта сцена кажется ему искусственной, как будто он не может нащупать в себе тот фитиль, который нужно поджечь, чтобы психануть всерьез. — Ты прав, — говорит Серёжа неожиданно, глядя себе под ноги. Олег не успел договорить. Медленно выдыхает, глядя на Серёжу — видит только пальцы, терзающие салфетку, и обвисшие рыжие пряди. — Ты прав, я... не могу от тебя такого просить. Так нельзя. Я вообще потерял берега, так нельзя. Я... я разберусь сам, — Серёжа замирает, потом крупно вздрагивает всем телом. — Да, я разберусь сам. Я им позвоню и скажу, что ошибся, и... всё будет хорошо. — Да, — кивает Олег, все еще внутренне подрагивая. — Позвони и всё отмени. — Отменить? — Серёжа поднимает лицо, Олег видит его глаза — в них действительно чистое, безбрежное, как море, непонимание. — Нет, Олег, так дела не делаются. Я только добился, чтоб они оставили в покое мой бизнес, если я сейчас все отменю... нет, нет, я пока не могу себе позволить такой плевок... может быть, когда у меня будут связи в полиции... нет, я не могу ничего отменить... — А что ты тогда предлагаешь, — переспрашивает Олег. Внутри холодеет от нехорошего предчувствия. — Предлагаю? Я собираюсь в кои-то веки решить свои проблемы сам, вот и все, — Серёжа дергает плечами. — Ты ебнулся? — Да ладно, — Серёжа слабо морщится. — Не хуже общественных душевых. Пять минут унижения и я в порядке. — Серёж. Олега снова раздваивает: половиной себя он стоит в офисе, двумя ногами на твердой земле, и собирается уйти прямо сейчас и не иметь ничего общего с этим бизнесом, который даст по грязи фору так называемым «ужасам войны», на которые он насмотрелся, вторая половина утирает пузырящиеся под носом Серёжи сопли в темном углу под лестницей детдома. — Серёж, ты совсем что ли? Ты у врача раздеться не можешь, какая баня с мужиками? — Ничего. Переживу как-нибудь. — Серёж, просто отмени всё, мы что-нибудь придумаем, — он подходит ближе на крошечный шажок, накрывает ладонями дрожащие пальцы. Серёжа стряхивает с себя руки, стекает со стола, протискивается мимо Олега. Пальцы запускает в волосы, убирая их с лица, встряхивается. У Олега начинает ныть под ребрами — с таким же лицом Серёжа шел сдавать ЕГЭ по информатике. «От этого зависит вся наша дальнейшая жизнь, только и всего» и белые, бескровные губы. Олегу достаточно представить, с каким лицом он будет раздеваться в предбаннике, чтобы желчь подступила к горлу. Это не план, это благородное самоубийство. — Нет, я просто позвоню и скажу, что передумал. Что таким приятным людям нельзя отказать в компании, что я с удовольствием... — Серёж! Да бога ради, съезжу я туда сам! — вот теперь Олег взрывается. От громкого окрика Серый замирает, едва не выронив телефон, съеживается весь, закусывает губу и снова роняет челку на глаза. Приятно на него не злиться. Олег может просто подойти, просто обнять за острые плечи и притянуть к себе, легонько прижаться губами к макушке. — Мне же не трудно, — говорит он, теперь уже растраиваясь на Олега, который это говорит, Олега, который утешает Серого и Олега, который просто смотрит на это со стороны и спрашивает: ты ебнулся? Не трудно? Плюс в том, что ахуй Олега тоже делится на троих, минус — в том, что Серёжа под его ладонями чувствуется только на треть, остальное вязнет в мысленной вате. — Я просто... блин, Серый, ну что за... «Олег у нас любитель»... мерзко это, не говори так больше. — Не буду, — обещает Серёжа тихонько. — Правда поедешь? Олег правда едет. Газелька подъезжает прямо к офису, Олега встречают шесть девушек в мини-юбках, которые при виде него начинают хихикать и перешептываться. Олег вежливо скалится. Они, видимо, принимают его за охрану или одного из клиентов, и Олег не переубеждает их, хотя на языке крутятся вопросы в духе «ну как оно, к чему готовиться?». Баня — скорее, загородный развлекательный комплекс, с сауной, бассейном, бильярдом и даже, кажется, неплохим спортзалом, — выглядит вполне цивилизованно. Олега немного успокаивает то, что на парковке есть охрана, а на ресепшене — девочка-администратор. Все выглядит так нормально, что хочется так и думать: все нормально, происходит бизнес, Серый тоже не в восторге, когда ему приходится посещать всякие сборища. Ему пожимают руки: Юрий Викторович, Геннадий Васильевич, два Ивана — Витальевич и Александрович, и «просто Слава». У Олега отчество не спрашивают, и он очень весело думает, что это, наверное, было бы очень странно. «Олег Давидович, не могли бы вы взять поглубже? Большое вам спасибо». Троих Олег видел у Серёжи в офисе, и они инстинктивно кажутся более безопасными, чем двое других, хотя именно к «просто Славе» его и подталкивают в первую очередь, и он особенно долго трясет руку Олега в своей, блестящей крупным перстнем на большом пальце и обручальным кольцом на безымянном. Одежду оставляют в шкафчиках, на всех одни только кокетливо повязанные полотенца. Сразу предлагают выпить, и девушки охотно наливают и чокаются. Олегу тоже кажется соблазнительной мысль залиться по самые брови, как в прошлый раз, но после первой рюмки водки (чистой, а то что как не мужик?) его снова шибает страхом. Их тут пятеро, а он один (не считая девушек). Охрану можно и не докричаться. Никакого алкоголя. Один из Иванов походя комментирует — что-то весь белый, Олег, не говори только, что у тебя сердце слабое. Олегу от этого вопроса так смешно, что он хохочет минут пять. Это в целом похоже на то, как отдыхали парни из отряда в последний вечер перед тем, как разлетелись по отпускам: тоже была баня и девушки, правда, ни слова не знавшие по-русски, только Олегу было скорее скучно, чем тошно, и он предпочел расслабляться, накрыв лицо полотенцем и потея из каждой поры в теле. Кто ж знал, что надо было смотреть и мотать на ус. Он не понимает, в какой момент нужно начинать, и нужно ли, но вот один из мужчин начинает целовать девушку, второй тащит к себе на колени сразу двух, а потом «просто Слава» берет его за руку и кладет себе на пах, и в целом можно даже сказать ему спасибо, потому что Олег может сжать пальцы, даже не оборачиваясь. Если этим все закончится... Этим не заканчивается. Чужой член в ладони крепчает, потом Слава зарывается ему в волосы, заставляет обернуться и целует в губы. — Пидорасня, — немедленно раздается с другой стороны. Слава смеется, хотя Олегу чудится в этом смехе тот заранее усталый и униженный оттенок, с которым главный неудачник класса присоединяется к смеху одноклассников, зная, что он и есть шутка. — Да ладно, дай мужику отдохнуть. — Рыжий хоть на бабу похож, а это что... — Ну не нравится — выйди. — Они пусть выходят... Они не выходят. Слава тянет Олега вниз, нагибая над пахом, член тычется головкой в бороду, потом в губы. Олег краем глаза видит, что на соседней лавке заняты тем же, звуки раздаются соответствующие; Слава дергает за волосы намекающе, и Олег вспоминает, что нужно открыть рот. Член как член. Олег сжимает губы, но какой-то сомнительный дух сопротивления не дает выложиться так, как он сосал бы, будь это симпатичный сослуживец. Славе, впрочем, хватает и того, что его член оказался в чем-то теплом и мягком, он сам начинает двигать рукой и бедрами, и Олег рассеянно думает, что с тем же успехом Серый мог бы купить мужику мастурбатор в любом секс-шопе. Девушки там вроде поактивнее, может, потому что выпили, с другой стороны, Олег не уверен, что если бы выпил больше рюмки — не блеванул бы от того, как ходит по языку чужой член, горло и так спазматически поджимается на самых глубоких толчках. — Блядь, блядь, — бормочет Слава. — Охуенно. Херово же ты живешь, мужик, если это для тебя охуенно, думает Олег, и в ту же секунду понимает, что накаркал, потом что хватка в волосах становится крепче. — Давай, давай, вставай, иди сюда, — только рефлексы спецназовца спасают от того, чтобы они оба упали на пол, так сильно мужик торопится. Со стола что-то слетает, когда он роняет Олега на него грудью; ладони быстро сдергивают полотенце. Олег дергается рефлекторно, почти бьет пяткой по лодыжке — почти; замирает, тяжело дыша и упорно глядя перед собой. Серый, который не мог войти в душевую детского дома, потому что там на него кто-то может посмотреть, которого вгоняло в истерику то, что соседи по спальне дрочат иногда под одеялом, не особо стесняясь стонов и трясущихся кроватей — он бы это просто не пережил. Олег вспоминает пузырящиеся сопли под носом и мокрые, слипшиеся треугольничками ресницы, пока Слава пыхтит, потираясь членом между ягодиц, когда кончает на поясницу с довольным стоном и наваливается сверху, тяжело дыша. Перстень он снял, а обручальное кольцо нет, отмечает Олег рассеянно, глядя на распластавшуюся по столу ладонь. Слава оседает на лавку, Олег разгибается, покачиваясь. Быть голым не так странно, как не быть возбужденным — где-то внутри чужое возбуждение и свое плотно увязаны между собой, кажется, что если на него только что кончили, он тоже должен был, но у него ни намека на стояк, только подкашивающиеся колени. — Я пойду помоюсь, — сообщает, ни к кому конкретно не обращаясь. Размякший Слава его игнорирует, остальные заняты своими делами, кроме одной из девушек, которая салютует ему рюмкой. Олег не находит ничего лучше, чем кивнуть ей по пути в душ. Вот и ладненько, думает, пока по волосам и телу стекают теплые струи. А истерику-то устроил. Даже жопа не пострадала, ну подрочил мужику — у бедолаги это, поди, будет самым светлым воспоминанием на следующие несколько лет. Считай, благотворительность. В предбаннике совершенно сонная атмосфера, когда он возвращается. Один из мужиков откровенно дремлет, приобняв двух девушек, остальные переговариваются, накидываясь остатками водки. — Мне пора, — сообщает Олег (прямо сейчас он уверен, что его отпустят без вопросов, и какие-то дремучие страхи последнего часа вызывают скорее смех: ну как будто им был нужен его труп в предбаннике, нашел тоже с чего паниковать). — Ага. Давай. Приветы боссу. — Стой, — Олег замирает вполоборота; один из Иванов, Олег не помнит, который, смотрит вдруг оценивающе и немного скользко, так, что хочется передернуться. — Иди-ка сюда. Его член (скомканное полотенце валяется рядом, никого это не смущает) приподнят — то ли он успел завестись второй раз, то ли почему-то не кончил в прошлый и сейчас об этом вспомнил. Олег смотрит туда, потом Ивану в лицо, и тот пожимает плечами и разводит колени. — Давай как Славке. — Ты че, — смеется рядом другой Иван. — Ебнулся? — А че, все равно же привезли, хоть попробую... — Только быстро, — предупреждает Олег. Удивительно, но заминка вызывает у него только короткое раздражение, проблемы в том, чтобы встать на колени, он не видит, да и второй член за вечер не вызывает такого отторжения. У Олега впереди еще две недели отпуска. Серёжа, освободившийся от страха перед рэкетирами, веселеет и тянет Олега гулять, для разнообразия даже не по музеям. Они, подумать только, «шопятся», как девчонки из модного американского сериала: новые туфли Серёже, часы Олегу, антикварная безделушка Серому в кабинет — Олег пыхтит про «эту дуру», пока тащит статую к такси, и Серого сгибает от хохота. Хорошо, что он смеется. Пока Серёжа смеется, все в порядке. Они не отлипают друг от друга, не считая редких рабочих звонков Серёжи, до самого последнего дня. — Не хочу, чтобы ты уезжал, — говорит Серый утром на кухне, примостившись на краю стола и обнимая тощую коленку, пока Олег жарит омлет на них двоих. В этот момент ему тоже не хочется уезжать, потому что это все чертовски похоже на нормальную семейную жизнь, если не считать того, что Серый его никогда не целовал и даже не говорил, что любит (не то чтобы Олегу было это так важно, он чувствует, но хотелось бы иногда услышать), и что ебут Олега другие мужики. — Оставайся, а? Это такое детское, просящее «а?», что Олег готов согласиться здесь и сейчас. — У меня контракт, — напоминает он с сожалением. — Еще полтора года. — Это долго. — Ты даже не заметишь, — Олег подталкивает его в плечо, заставляя слезть, ставит тарелки на стол. — Замечу, — Серёжа грустно смотрит в свой завтрак и ковыряет его вилкой так, как будто есть еду это тяжкий труд. — Тебе есть чем заняться, пока меня нет. А потом я приеду, привезу еще денег... — Мне не нужны твои деньги, — Серёжа втыкает вилку в омлет со всей ненавистью, которую чувствует к российской армии. — Мне нужен ты. Рядом. Олег тоже ковыряет в еде, стараясь не показать, как дрожат руки. — Я боюсь, — говорит Серёжа тише. — Что, если они передумают? Если завтра они решат, что я мало заплатил, или что меня недостаточно унизили, если они что-то сделают... меня так убивает эта беспомощность... Смена тона на такой мрачный Олегу не нравится, и от того, что Серёжа как будто обвиняет его в том, что он сделал слишком мало, что он, извините, не справился (нет, нет, он этого не говорит, но Олег это слышит), у него разом пропадает всякое желание завтракать. — Давай сходим куда-нибудь сегодня. Напоследок, — перебивает он, резко меняя тему. — У меня встреча во второй половине дня, — виновато вздыхает Серёжа. — Но утром я отвезу тебя на вокзал, хорошо? Олег кивает. Сидеть одному в пустой съемной квартире ему тоже не нравится, поэтому после обеда он переодевается в самое приличное из своего гражданского и отправляется в ближайший бар. В планах пропустить стаканчик-другой, может быть, потанцевать. Может быть, если кто-то предложит — перепихнуться. Определенно не в сортире, и к Серому никого приводить нельзя, значит, нужен человек со своей жилплощадью или готовый снять номер в гостинице на пару часов. Олег приценивается к посетителям, потягивая свое пиво. Пытается определить, кто из гостей заинтересован в парнях. Кольца на пальцах, даже подружки — не показатель, стоит вспомнить Славу; он отслеживает другое, все эти случайные взгляды, попытки встать к другому мужчине поближе. Хотя, конечно, лучше бы все равно без девушки, не хочется сцен. Черт, может, в сортире не так и плохо? Или быстро отдрочить друг другу в переулке. Главное не сосать, сосать его вообще сейчас не тянет. Перетрудился, думает он весело, и через пару мгновений пиво идет не в то горло, он кашляет и чувствует на языке желчь. С водяры так не развозило, как с пары бокалов этого пойла, думает он, выблевывая завтрак в унитаз. Долго полощет рот, но привкус никуда не девается, и он, вернувшись к бару, берет еще бокал, просто чтобы смыть это с языка, а потом еще один, на этот раз — сладкий коктейль, чтобы смыть вкус пива, который теперь отдает блевотиной ассоциативно. Можно попрощаться с надеждами на секс, если только он не найдет сейчас, где почистить зубы. Может, и к лучшему. Было бы неприятно вернуться к Серому и пахнуть сексом. Серого и после прошлого раза всего перетрясло — пока Олег не намылся в душе со всеми его шампунями и скрабами, не мог даже за плечо потрогать. Иногда Олегу жалко его, как жалеют выпавших из гнезда птенцов. Жалеют, берут за пазуху, несут домой, прекрасно зная, что после этого птенец не выживет сам. Серёжа без Олега — не выживет. — Мужик, мы закрываемся, — говорит бармен. Звучит недружелюбно, и Олег может его понять — мало кому понравится клиент, который сидит за стойкой и непрерывно плачет пару часов подряд. Свет в квартире не горит, но все равно светло — Питер, лето, белые ночи. Олег разувается в прихожей, в носках пробирается в спальню, надеясь, что Серёжа еще не спит. Серёжа спит; но когда Олег садится рядом с кроватью с его стороны, положив голову на матрас — начинает возиться и сонно приоткрывает глаза. — Олег! А я ждал-ждал... специально пришел пораньше... а ты... — Я отдыхал, — Олег еле-еле ворочает языком. Серёжа в свете из окна совсем белый, как привидение, а когда щелкает лампой у кровати, становится живой, золотистый: вспыхивают волосы, глаза, даже веснушки как будто подсвечиваются изнутри. — Серёж, а ты меня любишь? Серёжа не отвечает сразу, и эта секунда (минута?) длится бесконечно долго, Олег успевает задремать и снова открывать глаза (или он моргнул?), а Серёжа все смотрит и потом вдруг зачем-то трогает его лоб ладонью. — Ты же в стельку пьян, Олег. Это ты по лбу определил, хочет пошутить Олег, но язык поддается с трудом и он решает тратить силы на самое важное. — Любишь же? — Олег... — Я тебя люблю, — говорит Олег, хотя это и так очевидно, но все-таки. Если он хочет, чтобы Серёжа сказал ему прямо, ему тоже надо, это честно. — И ты меня любишь, да? — Олег, ты как завтра поедешь вообще, ты же даже протрезветь не успеешь... — Их было пятеро. Вообще-то я был нужен одному, но потом второму стало ин-те-рес-но, — Олег икает, выговорив длинное слово, — и потом третьему тоже, но ты меня любишь, так что все в порядке. Да? — Я просил ничего не рассказывать. — Я не рассказываю. Я просто говорю, — Олегу кажется важным это уточнение. — Просто, я думаю, что это все не важно, потому что ты меня любишь, и я тебя люблю. Так? — Давай ты сначала проспишься? — Хорошо. Только скажи, что меня любишь, и я, — Олег снова икает, и потом сглатывает с усилием, чувствуя новую волну желчи: но нет, он не блеванет при Сером. — И я пойду спать. — Олег. — Просто скажи, — его начинает раздражать этот идущий по кругу разговор. Оттолкнувшись от края кровати, он приподнимается, и одновременно с этим Серёжа тоже приподнимается и отодвигается, оставляя между ними приличное расстояние. За одеяло он держится, как за последнюю надежду. — Тебе трудно? Просто скажи, что меня любишь! — Олег, прекрати, ты меня пугаешь! — Просто скажи! Олег просыпается на диване, и да, Серый прав — он не успевает протрезветь. Его штормит, пока он пытается почистить зубы (на душ нет времени), из зеркала смотрит абсолютно белое лицо с синими кругами под глазами, сами глаза красные и больные, и он не выглядит отдохнувшим, он выглядит так, как будто это были худшие три недели в его жизни. Что одна пьянка может сотворить с человеком, кто бы знал. На вокзал он едет один — Серый из спальни так и не выходит, даже когда Олег намеренно громко бросает ключи на тумбочку у двери. /// Напиваться каждые выходные становится доброй традицией. В общем-то, это делают все в отряде, только мало кто вымеряет дозировку так, чтобы выключиться на два дня и ничего не помнить. Вадик говорит, что так нельзя: что дозволено быку, то недопустимо для Юпитера. Олег сплевывает прилипшую к губе сигарету и предлагает перепихнуться в джипе. Вадик терпит облизывания и лапанье минут пять, потом подминает Олега под себя. Остальное — дело техники: смотреть в потолок, пока не почувствуешь оргазм. — Я думал, у тебя там кто-то на гражданке, — комментирует Вадик, пока они застегивают штаны. — Он не против. Могу спать с кем угодно, — Олег не огрызается, только констатирует факт. — Серьезно? — Вадик двигает бровями. — Не думал, что ты у нас за концепцию открытых отношений. После этого перепихи с Вадиком становятся такой же обязательной частью выходных, как и пьянство, точнее, пить теперь приходится меньше, потому что Вадик прямо заявляет как-то раз: хотел бы ебать безвольное тело — заказал бы себе секс-куклу в магазине. Олег находит тот баланс, где выпитого хватает, чтобы перестать чувствовать тело, но еще не достаточно, чтобы не различать вадиковы черты лица. Однажды Вад предлагает пригласить к ним еще кого-нибудь, и Олег честно предупреждает, что тогда ему нужно будет выпить намного больше. Вадик беззлобно дразнит его ханжой. Серёжа не звонит неделю, не звонит месяц, не звонит полгода, а потом телефон неожиданно взрывается бесячим рингтоном. Олег пьян и порядком затрахан, и он тратит драгоценные тридцать секунд на то, чтобы сориентироваться, скатиться с Вадика, нашарить трубку у кровати и ткнуться в кнопку приема вызова. За это время звонок обрывается. Сердце частит, как будто Олег не только бухнул, но и догнался чем-то из того, что Вадик иногда берет себе и ему не предлагает. Номер не знаком, но Олег нутром чувствует: это он, не может быть не он. Он нажимает «перезвонить». — Олег? — Серёжа отвечает мгновенно, его голос дрожит, в нем слышно то ли подступающую, то ли отступившую истерику. — Олег, это ты? Я не уверен, что правильно набрал... — Это я, конечно, я, что такое? — они не говорили несколько месяцев, Олег бывал на него страшно зол, бывал депрессивен до мыслей о самоубийстве (пусть придет на мою могилку и... и... и пожалеет!), но прямо сейчас он хочет только сказать «лисёнок мой» и обнять его бережно, чтобы утешить. — Можешь приехать, пожалуйста? Прямо сейчас, — шепчет Серёжа еле слышно. — Серёж... — он не говорит «я в другой стране, я на задании, ты с ума сошел». — Отсюда до Питера часов пять самолетом. Прямо сейчас не получится. — Я подожду, — серёжин голос становится почти совсем не слышно. — Адрес скину. Олег собирает по полу шмотки, натягивает наспех, не тратя время на поиски трусов и носков, цепляет под пояс кобуру и в оба берца по ножу. Вадик смотрит на него, приподнявшись с постели. — Твой? — Угу. — Олег, тебя начальство выебет. — Пусть ебет, я привычный. — Хоть зайди к ним отчитаться. — Отсюда в аэропорт будет быстрее. — Олег, — Вадик садится, собирая простыню складками на бедрах, проводит здоровенной пятерней по затылку. — Тебя реально выебут. Ты хочешь слететь из командиров в мойщики сортиров на базе? — Вад, веришь, похую, — Олег приседает, чтобы зашнуровать берцы накрепко. — Он бы мне не позвонил, если бы я не был нужен. — Что, всё плохо? Что там? — Олег замирает, потом пожимает плечами. Очевидно, что если Серёжа говорил так, то ничего хорошего. — Пиздец, — Вад сползает с постели тоже, шарит куче своей одежды, выуживает телефон. — Говорила мне мама, не влюбляйся. Вот как раз чтоб такой хероебины не было. Постой ты смирно три секунды, бля, без тебя не улетят. Олег не знает, через кого Вадик договорился, но большой джип везет его не на аэродром за городом, а другой, частный, тщательно скрытый в джунглях. Улыбающийся загорелый абориген пожимает руку и обещает «доставить в лучшем виде», и Вад тоже улыбается, хлопает Олега по плечу и советует не экономить на бумажных пакетиках для блевотины. Оказывается, бешеные таксисты иногда водят и вертолеты тоже. Он трезвеет по пути, и чем дальше, тем больше у него вопросов. Адрес, который Серёжа успел скинуть перед самым вылетом — под Питером, но Олег не скажет точно, где. Выглядит как загородный дом, причем в глухой жопе мира. Олегу лезут в голову слухи про потайную тюрьму под Всеволожском, но с чего бы туда попасть Серому — не понятно. Вертолет сбрасывает его на окраине. Полчаса уходит, чтобы добыть машину и отключить в ней навигатор (кто-то может считать Олега параноиком, но он предпочитает доверять чутью), еще час он едет по дорогам, которые становятся все хуже и хуже. Позвонить тянет невыносимо, но он зачем-то блюдет радиомолчание. Он не думает всерьез, что неожиданный звонок может стоить Серёже жизни, но бывает всякое. Крутит ручки магнитолы, даже ловит радиоволну с приличной музыкой, но быстро выключает — музыка только злит, заставляя думать громче. Потом дорога резко становится лучше, как будто кто-то позаботился заасфальтировать её лично. Мимо все еще проносятся высоченные ели, но вот за очередным поворотом выскакивают кирпичные стены, ворота и шлагбаум. На тайную тюрьму не похоже, скорее на элитный коттеджный поселок. Олег давит на кнопку рядом со шлагбаумом, но охраны в поселке нет — он вообще выглядит неживым. Не сезон. Олег уже готовится брать стену штурмом, когда замечает приоткрытую калитку рядом с пунктом охраны. Проходит по пустой прямой улице (тут их, кажется, всего три, и на каждой по двадцать домов), держа руку так, чтобы выхватить пистолет в любой момент. Затылок покалывает от ужаса и предчувствий, кажется, если сделать неверный шаг, под ногой вместо мартовской корочки льда на луже хрустнет взрыватель мины, как будто он не в коттеджном поселке под Питером, а в брошенной террористами деревне в Сирии. В его послужном списке нет ни одного случая, когда он бы стриггерился, как это бывает, и спустил обойму в собаку, ребенка или гонимый ветром бумажный пакет, но сейчас он близок к этому как никогда. Серёжа написал «дом с красными воротами». Олег находит нужный на второй улице. Ворота открыты, во дворе, он быстро считает — три машины, номера кажутся смутно знакомыми. Он долго стоит в тени, присматриваясь к дому, и только когда не видит никакого шевеления, даже намека на него среди занавесок, решается подойти — не к входной двери, разумеется, а сзади, через огород. Это почему-то так смешит. Коттеджный поселок, миллионы, и не в рублях, вбуханные в обустройство и дизайн, и тепличка с помидорками и красным перцем. Девяностых боятся, что ли? В кухне пусто, но чувствуется, что люди были тут не так давно — наспех брошенная посуда, доска с разложенным, подвядшим немного салатом. Пусто в коридоре, в ванной и туалете — Олег на всякий случай заглядывает в душевую кабину. В гостиной останавливается для быстрой оценки ситуации, потом еще раз в холле. Поднимается на второй этаж. Последним осматривает гараж. Здесь темно даже когда он включает лампочку под потолком; над смотровой ямой стоит мерс со скрученными номерами, потом еще мотоцикл, по виду вполне на ходу, потом какие-то металлические ящики в количестве, прикрытые ветошью. Серёжа сидит в промежутке между двумя ящиками, поджав колени к груди и зажав уши ладонями. Как когда-то в детстве, Олег присаживается перед ним и медленно, как к пугливой уличной кошке, протягивает руку. Серёжа дергается от движения, распахивает глаза и молча кидается ему на шею. — Я не слышал, как ты подъехал. Уходит минут десять, чтобы Серёжа просто начал разговаривать, и все равно у него страшно клацают зубы. — Это точно ты? Мне несколько раз казалось, что кто-то пришел, но никого не было… — Это точно я. Вот, потрогай, — и Серёжа трогает, сжимает бицепсы, шарит ладонями по груди, приникает к плечу, дрожит, дрожит. — Они сказали, это будет дружеская поездка. Просто отметить полгода продуктивного сотрудничества, вот и всё, — Серёжа сглатывает, быстро хлопает ресницами, сдерживая новый поток слез. — Я понимал, что будет какая-то срань, я понимал, понимал, не смотри так… что я мог сказать? Нет, я никуда не поеду? Господи, я надеялся, мы просто посидим в каком-нибудь ресторане, потом надеялся, что даже в загородном доме все будет, ну… цивилизованно? Потом… потом я хотел написать тебе смску, просто чтоб ты знал, куда меня везут, и они… в-выкинули мой телефон в окно… — За такое и убить не жалко, — говорит Олег, и Серёжа срывается на истерический смех, а потом снова в слезы. — В общем, они поняли, что бизнес ра…растет и решили, что я мало им отвалил за то, чтоб они меня не беспокоили, — продолжает он, восстановив видимость покоя. У Олега подступает желчь к горлу, когда он вспоминает, что входило в чаевые, но он, конечно, молчит и не перебивает, потому что сейчас они не о том. — Знаешь, режут салатик, а ножом так посверкивают в мою сторону, ты, типа, не расслабляйся, малыш, думай над нашим предложением. — И что потом? — Я… не уверен, — Олег верит ему, верит из-за этой крошечной заминки, верит из-за растерянного, расфокусированного взгляда человека, который пытается заглянуть внутрь себя в поисках ответов. — Я немного выпил для смелости. Они все разошлись по дому, кто куда, знаешь? Со мной остался Ю…юрий Викторович, и он начал… эти разговоры о том, сколько я должен им отстегивать, и… я готов был согласиться на что угодно, только бы уехать отсюда, но потом… он сказал что-то о том… я не могу это повторить, извини, но намеки были самые грязные, просто поверь. — Он собирался… — медленно начинает Олег, каменея изнутри, но Серёжа мотает головой. — Не думаю, что всерьез, просто, знаешь, пошутил… то есть… не по-хорошему, а как… напомнить мне мое место? Но я… это была последняя капля… и там было что-то… кажется, бокал, или ваза — в общем, я схватил и ударил его по голове. И он упал, — Серёжа заканчивает еле слышным шепотом и зажимает себе рот, как будто боится закричать. Или блевануть. — Я знаю, — кивает Олег. Он видел Юрия Викторовича — на полу в гостиной, с удивленно приоткрытыми губами и стеклянными глазами, вытаращенными в потолок. — Тогда я понял, что… это мой шанс, и… побежал к машинам, но они все были заперты, я не смог открыть ни одну. Тогда я… спрятался в гараже? — Ты у меня спрашиваешь? — Нет! — вскрикивает Серёжа, и вот он опять рыдает, бешено, взахлеб, заливая слезами черный бадлон Олега. — Я просто… я помню, как проверил машины, потом… мне стало плохо, я, кажется, потерял сознание… пришел в себя, подумал, что могу вытащить у Юрия Викторовича ключи, если никто его еще не нашел… и… я зашел в дом, и… Олег! Я не знаю, что случилось, они там с ума посходили или что, Олег, они все… они все… — Я знаю, — повторяет Олег, наглаживая его между лопаток. — Я знаю. Я видел. Геннадий Васильевич в холле с минимум пятью ножевыми в спину — нож с обломанным лезвием валяется рядом, осколок остался торчать в последней ране. Рядом один из Иванов — кто-то столкнул его со второго этажа, видимо, когда он перегнулся через перила, чтобы присмотреться к телу внизу; шея сломана быстро и чисто, мужик не мучился. И Слава в одной из спален: голова разбита, видимо, утюгом, на шее — то, что по-умному называется странгуляционные полосы, то бишь следы от шнура. Кажется, его кто-то долго душил на кровати, но потом этому кому-то надоело, что мускулистая шея никак не сломается, а придушить полностью не хватало сил, ведь шнур затягивать — нехилое усилие, еще и обдирает нежные, не привычные к работе пальцы. — Я мог бы вытащить ключи, но я подумал… что, если… если я уеду, а это кто-нибудь найдет, и они будут искать виновного, и… я, получается, буду последним, кто видел их живыми! Что я им скажу? Что я ничего не помню?! — Поэтому ты позвонил мне, — резюмирует Олег. — Поэтому, — Серёжа крупно, горестно всхлипывает, и переходит с еле слышного шепота на крик, до дикости громкий в мертвой тишине поселка: — Олег, я не хочу в тюрьму! — Успокойся, — с силой взяв его за плечи, Олег прямо заглядывает в полные слезы синие глаза. — Иди в машину, она стоит у ворот. Нет, подожди, — он отпускает Серого, чтобы стянуть с ближайшего ящика ветошь. — Вот это постели на сидение под собой. И жди меня. — Долго ждать? — совсем по-детски спрашивает Серёжа, и Олег вдыхает, как родитель, который не в первый раз слышит этот вопрос. — Долго, Серёж. Тела на ощупь комнатной температуры, когда он их собирает. Сначала Юрия, потом того, что со сломанной шеей. Из спины Геннадия, скривившись, выковыривает осколок — он привычный к мертвецам, но до вадиковой небрезгливости ему далеко. Вадик бы решил, что это все дико ржачно. Тела не хотят гнуться, поэтому он не пытается усаживать их за стол (какая-то сюрреалистичная игра в дочки-матери). Просто сваливает на пол на кухне, оставляя таращиться в потолок слепыми глазами. У Славы на руке блестит перстень, а обручального кольца нет — это вдруг выбивает из колеи, Олег даже поднимается назад в спальню, обшаривает кровать и ковер рядом с ней, не свалилось ли. Не находит. Тебе посочувствовать, мужик, или поздравить? Оглядывая кучу тел, сложенных на полу, он думает о двух вещах: как выкладывал в ряд парней после одной перестрелки — так же технично, экономя место, только деликатно прикрывая простыней белые лица, все-таки какое-то уважение; и как сосал трем из четырех тут лежащих. Он должен чувствовать что-то по этому поводу? Ему должно быть их жалко? Или он должен радоваться? Какой психиатр мог бы подсказать ответ на этот вопрос? Потом он наспех собирает все лишнее в простыню, снятую с кровати: утюг, нож, осколки вазы, бокал, из которого пил Серёжа. Пару минут возится с газовым баллоном на кухне. У них на полевой кухне — похожая конструкция, и однажды Олег подбил Ваду глаз поварешкой за то, что он курил рядом с баллоном. Ты что, не в курсе, как легко может взлететь на воздух такая конструкция? Про поварешку Вад так и не забыл. Серёжа вскрикивает и шарахается в сторону, когда Олег открывает дверцу машины. Еще не стемнело, но уже почти по-зимнему сумеречно, Серёжа выглядит белым пятном на фоне синеющего неба, как будто в нем нет ни капли крови. — Олег! Ты уже... — Да. — А где бадлон? — Было жарко, я его снял, — Олег не говорит: снял, потому что он весь мокрый от того, что ты трогал его окровавленными руками. — Ты нигде ничего не оставлял? — Нет... — Хорошо. Уезжаем. Три, два, один, и Серёжа вскрикивает снова — когда за их спинами бахает. Серёжа проводит в душе несколько часов. Олег стучит несколько раз, не получает ответа, громко предупреждает: я вхожу, задерни занавеску. Оказывается, зря, потому что Серый так и сидит под водой прямо в одежде. Олег подсаживается к нему, мгновенно намокая, но это не важно. На секундочку им снова по двенадцать и Серый придумал принимать душ в футболке, чтобы не приходилось раздеваться, а Олег стоит рядом с ним в трусах и майке как последний дурак, чтобы на него меньше пялились. — Куда ты ездил? — спрашивает Серёжа, глядя перед собой. — Ты про командировку? — Нет, сейчас. — Избавился от машины и всего, что забрали из того коттеджа. Серый кивает, снова шмыгает носом. — Это не будет выглядеть, как несчастный случай. — И не должно. Пусть выглядит, как бандитские разборки, — которые закончились попыткой скрыть улики в огне, и вряд ли у таких криминальных типов не было огромной очереди из желающих вспороть глотку. — А что с пятым? Который не приехал? — С этим я тоже разобрался. Серёжа кивает — как обычно, доверяясь Олегу в решении своих проблем полностью. Олег осторожно трогает его плечо, проверяя границы. — Помочь тебе помыться? Если не снимать одежду, Серёжа не против. Олег одной рукой держит душ, в другую набирает геля и мылит его под рубашкой, намывает мокрые рыжие волосы, осторожно промывает натертые шнуром пальцы — подушечки сморщились от долгого сидения под душем. В семнадцать он сошел бы с ума от такой близости, сейчас трогать Серёжу не более возбуждающе, чем для мамы-кошки вылизывать котенка. Серёжа худой, гладкий — почти без волос, мягкий на животе и костлявый на ребрах. Дрожит, когда Олег трогает бока: щекотно, смех такой же инстинктивный, как оргазмы Олега под градусом. Ничего веселого в нем нет. Обмывается сам, наспех, по-военному, трет Серого полотенцем и прямо так укладывает в постель. Он поджимает коленки, зарывается в одеяло, сонный и какой-то потерянный. — Это не считается убийством, если я защищал свою жизнь, — говорит он неожиданно, когда Олег гасит свет. Что ему ответить? Что он мог остановиться на первом из четверых, забрать ключи и уехать, обратиться в полицию или позвонить Олегу, в конце концов? Что душить человека шнуром в постели — это слишком интимно для самозащиты, почти сексуально? — Главное, что они тебя больше не тронут, — и это действительно главное, Олег не врет. Олег дремлет на диване, на случай, если ночью Серёжу догонит весь ужас прошлого дня, но он спит спокойно, не будит криками, как некоторые соседи Олега по казарме. Самому Олегу снится Слава: уже мертвый, он все равно таращится выкатившимися побелевшими глазами и наваливается сверху, лезет в рот языком и неповоротливыми пальцами в трусы; Олег не кричит, но просыпается мгновенно, мокрый от пота. Чертовщина — по выжженным деревням проходит и спит потом, как младенец, а тут накатило. Чтобы прогнать мерзкий образ из головы, пытается заменить его последним вечером с Вадиком, но без алкогольной подпитки тело реагирует на эту мысль только отвращением. Утром пьют кофе (у Серёжи ожидаемо пусто в холодильнике, Олег даже думать не хочет, чем он питается, пока его нет рядом — не одними же чипсами?), Серёжа, переодетый в чистое и сухое, с пушистыми от шампуня без кондиционера волосами, болтает ногами, сидя на столешнице, и жалуется, что придется покупать новый смартфон, как хорошо, что информацию со старого он загружал в собственноручно разработанное облако. Хочешь со мной по магазинам, Олег? — Я поеду в аэропорт сразу после завтрака, — сознается Олег. Лицо Серёжи гаснет, как будто лампочку выкрутили, губы тонко поджимаются, Олег торопится объяснить: — Я и так практически дезертировал с базы, мне трибунал светит, если меня не прикрыли, Серёж, я не могу. — Конечно. Я понимаю, — тон у Серёжи совсем не понимающий. — Извини. — Ничего. Спасибо, что вообще приехал, я понимаю, как это выглядело. Несколько месяцев — тишина, и вдруг... — Ничего, — тоже быстро соглашается Олег. — Время быстро летит, я понимаю... — Просто я тут подумал, — перебивает Серёжа, — что, если бы ты не уехал, этого бы не было. Ощущается, как удар в лицо, шокирует больше, чем увиденные вчера трупы, Олег замирает, приоткрыв рот, но вдох сделать забывает, просто смотрит на Серёжу — а Серёжа на него, такой тонко дрожащий, каким бывал, когда спорил с учителями, которые были неправы с его категоричной точки зрения. — Я бы не уехал, если бы ты сказал, что любишь меня, — парирует Олег холодно. Серый моргает. — То есть, теперь, получается, я во всем виноват? — Я не это имел в виду, — немного менее уверенно отвечает Олег. — А прозвучало именно так, — Олег морщится, предчувствуя, как будет оправдываться. Спорить с Серёжей всегда себе дороже. — Получается, если я не буду говорить тебе нужные слова, ты меня бросишь? Хорошо, — он глубоко вдыхает. — Хорошо, я тебя люблю, теперь не уедешь? — Это не так работает, — Олег чувствует полную беспомощность. Неправильные елочные игрушки: он мечтал это услышать, но, боже, можно чуть менее пластиково-бездушно? — Так уедешь или нет? — У меня контракт. — Что и требовалось доказать, — Серёжа спрыгивает со столешницы, уворачивается, когда Олег пытается поймать его за локоть. — Не трогай меня. Мне... нужно отойти. Он долго шумит водой в ванной. Олег успевает собраться (хотя что ему собирать, он приехал даже без поясной сумки, не то что без рюкзака или чемодана), шнурует берцы в прихожей, когда Серёжа появляется в коридоре — бледный, с красными глазами, с синими кругами под ними. Олег боится все испортить, снова сказав что-то не то, поэтому бесконечно долго возится со шнуровкой, перепроверяя, как ботинок держится на голени и не мешает ли голенище выхватить нож, если вдруг что. Когда разгибается — Серёжа стоит совсем рядом, поджав руки к груди, как детеныш панголина. — Прости, — говорят они оба одновременно, и одновременно смеются над своей глупостью. — Всего год, — обещает Олег. — Я тебя буду очень ждать, — обещает Серёжа, и тогда Олег его крепко обнимает. Это лучше, чем ненатуральное кухонное «я тебя люблю». Обратно его уносит все тот же вертолет. Это удобно: если проверять официальные сводки, никакой Олег Волков не пересекал границу в последние два дня. Никто не привяжет его к взрыву дома в коттеджном поселке, или к утопленной в лесном болоте машине напрокат (как хорошо, что паранойя не дала взять её на свое имя), или к Ивану Витальевичу, который получил пулю в затылок на парковке возле своего дома… Его не вышвыривают с базы с чемоданами, не угрожают разборками. Начальство отмечает похвальную честность. — Вадим нам все объяснил. Хорошо, что ваша гордость не помешала вам признать, что ваше психическое состояние мешает вам руководить операцией, — Олег слушает это, пока в животе ворочается скользкое, холодное, отдающее кислотой на языке. — Действительно, заметен спад в работе… проблемы с алкоголем… многие отмечали нехарактерную рассеянность… вы вовремя передали ему командование. Олег кивает, потому что сказать ему нечего, если только не вырыть могилу своей карьере, высказавшись о том, как и почему он дошел до такой жизни, или обвинить Вадика в том, что он использовал его побег со службы в своих целях (что сделало бы могилу только глубже). — Лучше бы, конечно, через официальные каналы, но мы понимаем, такие обстоятельства… — А где он сейчас? — перебивает Олег. — Где ему и полагается — с отрядом на задании, — Олег переводит это правильно: вам это знать теперь не полагается, капитан Волков. — А что делать мне? — Вам подберут другую позицию, с меньшим уровнем ответственности, пока вы не придете в себя, — обещает начальство, что Олег тоже переводит: вы списаны в утиль, но это ценный утиль, который нам еще послужит. Лучше бы выебали. Олег кивает, благодарит, выходит с прямой спиной и не позволяет себе сглотнуть желчь, пока не оказывается в казарме. Он не уверен, что хочет сделать с Вадиком, когда его увидит — поблагодарить или дать по роже (от необходимости выбирать его спасает то, что больше их с Вадиком судьба не сталкивает). Телефон пиликает, сообщая о входящей смске. «Уже скучаю :^)», читает Олег, и это не избавляет его от душащей обиды и чувства, что он похерил свою жизнь, но хотя бы напоминает, что это было не зря. /// У Серёжи нет времени встретить его на вокзале, но он присылает за ним машину — не такси, а собственный мерс с личным водителем. — Мне приходится столько ездить по всяким встречам, сил никаких нет, — жалуется он (но есть в этих жалобах нотка кокетства). — Как только дострою офис, перенесу все встречи в него. Хотите кусочек Сергея Разумовского? Пожалуйста, конференц-залы к вашим услугам. Шагу не ступлю за пределы башни! Башня — это новая идея-фикс. Пока башня не достроена, Серёжа снимает офис, но совсем не похожий на те прошлые, дешевые, с пластиковыми стульями и пожелтевшими жалюзи. Этот офис большой и светлый, занимает три этажа в крутом бизнес-центре, тут есть свой стол для пинг-понга и маленький зал для йоги («у нас сидячая работа, это очень важно, я забочусь о своих сотрудниках, Олег»). Зачем отсюда переезжать, Олег не понимает. Серёжа объясняет: про рост запросов, целые этажи под сервера, хорошую систему безопасности, в конце концов, ты же понимаешь разницу между своим жильем и съемным, Олег? У Олега не было ни того, ни другого, но он кивает. И всё-таки — зачем целая башня? Серёжа говорит: ты поймешь, когда увидишь. Я тебя отведу. Для строительства башни пришлось намыть кусок берега (Серёжа кусает губы в волнении, когда это говорит: ты представляешь, я буквально изменил береговую линию, это... — и взмахивает руками, бессильный объяснить). Это вообще легально? — Серёжа вспыхивает от этого вопроса, тарабанит пальцами по колену. — Легально. Но не совсем. Но легально... Градостроительный комитет — это просто сборище жуликов и воров, я тебе клянусь. Мне пришлось год собирать нужные справки, потом еще давать на лапу трем разным чиновникам, в то время как Бехтиев — знаешь Бехтиева? — Олег не знает, но кивает. — Он может себе позволить выкупить любое историческое здание и сделать с ним что захочет, просто потому что его дочка трахается с сыном замглавы. Настоящая раковая опухоль на теле нашего города, клепает апартаменты и бизнес-центры под копирку, а я не могу построить себе офис... Ничего, ничего. Я ему всё высказал на прошлой встрече... я больше мириться не намерен... На огромной песчаной плоскости развернулась строительная площадка. Водитель курит, присев на капот мерса, его не интересует, что Серёжа схватил Олега за руку, как только они вышли из машины. Серёжа дает ему каску и надевает одну сам. Они смешные, блестяще-желтые, как контейнеры из киндер-сюрпризов. Олег позволяет себе побаловаться, спрашивает: а точно обязательно, без них никак? — и Серёжа читает целый монолог про технику безопасности, про правила, написанные кровью, про то, как он не простит себе, если на голову Олегу упадет кирпич. К каскам прилагаются оранжевые жилеты, их тоже обязательно носить. Серёжа надевает свой поверх белой рубашки и весь превращается в огонек, пляшущий на сухой траве, такой же невыносимо яркий и готовый в любой момент вспыхнуть так, что попадет во все новостные сводки. На стройке кипит жизнь. Им кивают, когда они проходят мимо, кажется, Серёжа бывает тут часто: не удивительно, он обожает контролировать все процессы от начала и до конца. Шаткий лифт поднимает их на баснословную высоту двадцатого этажа. Над ними еще с десяток, но Серёжа говорит, что подниматься туда без специальной страховки совсем небезопасно. — Осторожно, не запнись, тут везде кабеля, — предупреждает он, проводя Олега по недостроенному этажу. — Тут пригнись... здравствуйте, Борис Палыч, как идет? Очень хорошо! Да вот, провожу экскурсию. Это Олег, он моя правая рука... Он выводит Олега за пределы достроенных стен, остаются одни толстенные стальные балки, на них кое-как брошенные доски. Олег ко многому привычный, но ступать тут ему страшновато, а Серёжа всё тянет вперед, как будто в любой момент готов распахнуть крылья и взлететь. Заставляет подойти к самому краю, и тут вдыхает полной грудью и говорит: ну, теперь видишь? Олег смотрит. Сначала у него скручивает в животе от ужаса перед высотой, но потом он смотрит глазами Серёжи и видит — бескрайнее синее небо, воды залива, сливающиеся с ним на горизонте, а с двух сторон от этого — город, который кажется совсем маленьким с такой высоты, как будто они — над, на Олимпе, на ебаном девятом облаке. — Это мечта, — говорит Серёжа коротко. Ветер треплет его рыжие волосы, надувает пузырем оранжевый жилет, как парус крошечного, но безумно крепкого суденышка. Олег кивает, крепко цепляясь за его руку. Жилье Серёжа тоже снимает. Окна выходят прямо на Невский, в комнатах лепнина, позолота и даже исторически достоверный камин. (— Он рабочий? — спрашивает Олег, и Серёжа останавливается, как будто налетел на невидимую стену. — Понятия не имею, — сообщает он. В глазах зажигается дьявольское пламя. Следующий час они пытаются развести огонь, и Олег смеется до истерики, пытаясь доказать, что он разводил костры под проливным дождем, он понятия не имеет, почему серёжины черновики договоров не хотят разгораться. Он не помнит, когда ему в последний раз было так хорошо.) — А как твоя служба? — спрашивает Серёжа за ужином, как будто только теперь, выгулявшись, выбегав весь энтузиазм, снова вспомнил, что Олег живой человек со своей жизнью, и его тоже нужно развлекать беседой. — Какие-то новые секретные миссии, о которых мне нельзя знать? И лучше бы не вспоминал. У Олега резко пропадает аппетит и желание смеяться, он рассеянно наматывает спагетти на вилку толстенным клубком, который невозможно будет проглотить. — Вроде того. — Ты всё ещё базируешься в Сирии? — Да. — Удивительно, что до тебя доходили мои смски… — Я сейчас редко бываю на миссиях, которые предполагают полное радиомолчание, — отвечает Олег, пытаясь соблюсти баланс между краткостью и уклончивостью. — Отсиживаешься в штабе? — Иногда. Помогаю с планированием, — он смотал в одно гнездо уже всю лапшу с тарелки. — Руковожу поставками вооружения и припасов. Знаешь, когда нужно направить колонну джипов из пункта А в пункт Б и кто-то должен рассчитать, сколько понадобится солдат для охраны, сколько провианта, сколько топлива… Я запускаю две-три такие в месяц. — Ты не выходишь в поле? — переспрашивает Серёжа, нахмурившись. — Иногда выхожу. Сопровождаю колонну… — То есть, из тебя сделали простого курьера? — Я не курьер, — настроение не просто портится, Олег начинает заводиться. — Снабжение — это чертовски важная часть армии, если такие, как я, не будут это планировать и направлять, остальным нечего будет жрать, и драться мы будем камнями и палками. Ты же бизнесмен, ты должен понимать такие вещи. Или ты об этом помнишь, только когда речь идет о комнатах для йоги? — Тише, тише. Я не спорю, что это важно, — Серёжа слегка надувает губы, недовольный такой яркой вспышкой. — Я просто не понимаю. После того, как ты руководил отрядом… тебе не скучно целыми днями сидеть в штабе и переводить литры бензина в человекочасы? — Нет, — коротко говорит Олег. — Ладно… — Олег делает глубокий вдох и медленный выдох. — А это повышение или понижение? Олег со звоном роняет вилку в тарелку. — Давай не будем, а? Серёжа обиженно пожимает плечами. — Как скажешь, — Олег только успевает взяться за вилку снова, как Серёжа опять открывает рот: — Просто я считаю, что если тебя запихали в штаб, то тебя явно недостаточно ценят там, в этой твоей обожаемой армии. Ты достоин большего. Да что ты говоришь, кричит Олег ему в лицо где-то в другой вселенной. В этой он отводит взгляд, чтобы не смотреть в пронизывающе-светлые серёжины глаза, и остаток ужина молча ковыряется в остывшей пасте. Если Серёжа заметил, как он раскис, он виду не подает. После ужина они препираются, решая, что смотреть. Олег почти убеждает поставить Гарри Поттера, но разговор сворачивает в сторону новинок. Ты не видел, что победило в Каннах в прошлом году? — Серёжа смотрит такими круглыми глазами, как будто Олег сообщил, что не в курсе, что земля вращается вокруг Солнца. Разумеется, они ставят победителя прошлогодних Каннов. Олег мстительно вспоминает все, что Вад говорил про современное европейское кино, но в итоге решает придержать язык, потому что Серёжа гасит в квартире свет, кладет голову ему на плечо, и картина становится такой идиллической, что на фоне может быть хоть ужастик категории Б. Это мелодрама. И что-то про подростков. Олег без особого интереса наблюдает за французской школьницей на пути полового созревания. Ожидаемая постельная сцена оказывается неожиданно откровенной; Олег дергается, как будто сможет прикрыть экран, оглядывается на Серёжу. — Ты... собираешься это смотреть? — Да, конечно, — Серёжа смотрит на Олега непонимающе. — Ты про обнаженку на экране? Олег, ну это же другое. Это искусство. Логично. В Эрмитаж Серёжа тоже всегда ходил спокойно и не хихикал над скульптурами с маленькими членами, как их недалекие одноклассники. Но всё равно сидеть с ним рядом, пока девчонка на экране то сосется с парнем, то ублажает себя, оказывается некомфортно. Серёже надоедает то, как он ерзает, и он немного отсаживается — все еще прижимается плечом к плечу, но головой не укладывается, и ладони складывает на поджатые к груди колени. Маленькая внимательная птичка, думает Олег с невыносимой нежностью. Фильм оказывается про лесбиянок, и это объясняет, почему Серёжа так горел его ему показать — в две тыщи пятом он так же настаивал, что Олег должен посмотреть «Горбатую гору», Олег, это прорыв в сфере квир-кинематографа. Ни «Горбатая гора», ни французские лесбиянки Олега особо не впечатляют. Его жизнь, если уж сравнивать с кинематографом — скорее «Брат». Или «Зеленый слоник» (он фыркает, и Серёжа отвлекается от экрана с веселым вопросительным «что?» во взгляде). По крайней мере, это красиво. Олег немного теряет нить сюжета, забыв читать субтитры, но даже по французскому лопотанию понятно, что у главной героини любовь к этой сумасбродной, смелой, синеволосой девчонке. Ну а что бывает, когда девочка и девочка любят друг друга, режиссер показывать не стесняется. Олег снова косится на Серёжу, но Серёжа кусает ноготь на большом пальце и смотрит в экран совершенно спокойно. Олег тоже спокоен, хотя внутри что-то странно поджимает. Не возбуждением: девушки его не заводят, тем более когда ласкают друг друга. Скорее, чем-то тревожным. Как будто в расслабляющей музыке и мягком полумраке кроется какая-то опасность, и в любой момент мелодрама обернется кровавым слэшером. Он ждет этого до конца сцены, но кадр просто сменяется на другой, солнечный, и смеющихся девушек уносит дальше водоворотом сюжета. Постельные сцены повторяются еще несколько раз. Каждый раз Олег напрягается, и каждый раз все заканчивается нормально, и под конец Олег чувствует себя хуже, чем если бы это действительно был «Зеленый слоник». У него ноет всё тело, особенно крепко сжатые челюсти и плечи, сведенные так, словно ему в затылок целились из темноты. Глаза болезненно режет. — Вот такая вот «Жизнь Адель», — комментирует Серёжа, когда по экрану ползут титры. — Красиво, конечно, хотя я согласен, что лесбийский секс в этом фильме ну слишком уж эксплуатировали. Если бы это снимал не белый гетеросексуальный мужчина, я бы даже подумал, что это нарочная провокация гетеронормативной аудитории, но это значит слишком верить в белых гетеросексуальных мужчин... — Ага, — соглашается Олег, не особо слыша, с чем именно. Голос скрежещет, Серёжа щелкает выключателем ближайшего торшера и смотрит на него недоверчиво. — Олег, ты что, плачешь? Ты, — он выглядит одновременно умиленным, встревоженным и так, как будто с трудом сдерживает смех. — Ты настолько растрогался? Олег... это было не настолько хорошо... — Я не плачу, — скрежещет Олег еще отчаяннее (в уголках глаз щиплет, но он уверен, что слезы не полились). — Как скажешь, — Серёжа качает головой. — А ведь говорят, что армия делает людей черствыми. Олег пытается не открывать рот следующие пару часов, пока Серёжа не скрывается в спальне — Олегу отведен диван перед телевизором. Он ждет, пока в спальне не гаснет свет, потом еще немного, и только тогда встает и крадется к ванной, как будто ему снова десять и он не хочет попасть под горячую руку ночной воспиталке. И как в детдоме, он тоненько включает воду в раковине, зажимает рот ладонью и задушенно всхлипывает. Слезы текут ручьем. Он не может толком понять, почему, перебирает рациональные причины, утыкается в одну. Господи, неужели Серёжа прав и его так растрогала дурацкая мелодрама? Расстались и расстались, никто даже не умер. Да что там, он не помнит этих девушек по именам и кто кому и с кем изменял ускользнуло от его внимания. Просто что-то в том, что между ними было... как смотреть сказочные фильмы, в которых у сироты на самом деле обязательно есть любящая королевская семья, которая его ждет, только про нежные прикосновения в темноте. Как жирное напоминание: у кого-то есть, а у тебя не было и не будет. Это просто актеры, напоминает он сам себе, раскачиваясь на полу и позволяя слезам путаться в бороде и сползать за ворот. Он тоже может сыграть на камеру сколько угодно счастья и восторга. Да что там, открой любой ввв точка взрослые видео точка ком и увидишь таких еще миллион, со всех ракурсов. Жизнь, в конце концов, не кино, тем более не французский артхаус с синеволосыми девочками. Он рыдает почти до самого утра, срываясь в новую волну каждый раз, когда думает, что уж теперь-то точно все. Еле возвращается на диван — ноги тяжелые, голова еще тяжелее. Только проваливается в сон, и тут же просыпается от того, что Серёжа присаживается рядом: мокрый после душа и уже в костюме. — Проснись и пой! Ты разве не должен вставать в шесть утра без будильника? — у него весело блестят глаза. — Я там заказал на завтрак — тебе понравится, круассаны свежайшие. Мне нужно на встречу, но потом мы можем сходить куда-нибудь. Хочешь в Русский музей? Со школы там не были. Олег изо всех сил пытается собраться с духом, кивнуть и встать с кровати, но эта битва была проиграна заранее. Серёжа хмурится, не дождавшись ответа. — Олег? — Я, наверное, сегодня никуда не пойду, — шепчет он еле-еле (странное дело, ночью не издал ни звука, а горло как будто сорвал). — Я как-то нехорошо себя чувствую. — Знаешь, заметно, — отмечает Серёжа обеспокоенно. — У тебя глаза красные и нос опух. Аллергия или ты простыл? — Не знаю, — бормочет Олег, и неожиданно для себя говорит громче: — Мне плохо, Серёж. Получается с нажимом, почти как претензия. Мне плохо. Плохо? Да, наверное. Голова всё ещё невыносимо болит, пульсирует напряженной венкой на лбу, ноет горло и в глазах как будто насыпали песка. Под всем этим — застарелая усталость, которую Олег не знает даже, как описать. Как будто само то, что он дышит — уже чересчур. Серёжа моргает, обводит комнату растерянным взглядом. — Честно говоря, я не уверен, что тут есть аптечка. Давай я вызову тебе врача? Олег прикрывает глаза. — Спасибо, не надо. У меня с собой есть. У него с собой нет ничего, но когда Серёжа уходит (трижды извинившись и потребовав ни в чем себе не отказывать, мы уже не студенты, Олег) — заворачивается в одеяло и обходит квартиру, волоча за собой длинный ватный угол. Серёжа не подводит: в кухонном шкафчике есть несколько бутылок вина. Олег особо не выбирает, хватает ту, что на него смотрит, и не утруждает себя поисками бокалов. Вместо дивана направляется в серёжину спальню. Давит совершенно дурацкую улыбку, когда заходит: огромная керамическая «дура» из прошлого офиса переехала сюда и стоит в углу, нарушая симметричный дизайн своими угловатыми формами. Олег салютует ей вскрытой бутылкой и устраивается между серёжиных подушек, две под голову и одну обнимая рукой, как задремавшего любовника. /// Плюс скучной штабной работы в том, что отпуска теперь случаются не «когда перестанешь быть нужен», а по графику. Олег прилетает в Петербург стабильно раз в пару месяцев, и каждый раз Серёжа присылает за ним машину, и каждый раз они едут посмотреть, как башня растет. Двадцать этажей, двадцать пять, тридцать. Будет тридцать шесть, гордо объясняет Серёжа, и чуть-чуть неловко поясняет: ну чтобы это было самое высокое здание в городе, понимаешь? Олег смеётся и глотает все шутки про компенсацию. Он приезжает в октябре, и Серёжа впервые не встречает его никак. В офисе — ощущение напряжения, как перед грозой, Серёжа мечется по кабинету, кричит в телефонную трубку что-то, что не слышно за стеклянными дверями. Олег пытался учиться читать по губам, но для этого нужно хотя бы примерно представлять себе тему беседы. Что там? «Арбуз»? «Абьюз»? «Убью»? «Юзабилити»? — О, ты приехал, — говорит он рассеянно, когда Олег стучит в кабинет. — Рад тебя видеть. Дать тебе машину? Поедешь в квартиру, отдохнешь. — А башню смотреть не поедем? — спрашивает Олег (он быстро привыкает к маленьким ритуалам). Серёжа сжимает трубку до хруста. — Не поедем. Олег деликатно не спрашивает. Недельный отпуск проходит как в тумане, Серёжи никогда нет рядом, а когда он приходит, у него злые складки возле рта и сведенные к переносице брови. Олег ворочается без сна и возвращается на базу скорее уставшим, чем отдохнувшим. В ноябре Олег прилетает на длинные выходные, вечером третьего. Отправляется сразу в квартиру, открывает своим ключом и сразу морщится — в нос бьет запахом дыма и перегара. — Серёж? Он лежит на диване в гостиной, свесив руку на пол, и бездумно таращится в потолок. Олегу приходится его потормошить, чтобы он обратил на него внимание; тогда Серёжа неохотно садится и сонно моргает, сложив руки на коленях. — Олег... а уже четвертое? — Только третье. Я приехал пораньше, — Олег присаживается перед ним на корточки, не снимая пальто, трогает холодные пальцы, заглядывает в глаза. — Серёж, что такое? Ты почему пьяный? — Потому что, — он икает и падает обратно на диван. — Это бесполезно. Всё бесполезно. Я зря пытался. Олег не может больше вытрясти ни слова, Серёжа только мычит и отталкивает его руки. Внутри собирается тягостный, холодный ком, он мешает дышать и делает невообразимо тяжелыми руки и ноги. Олег запрещает себе поддаваться панике, вместо этого снимает пальто, закатывает рукава и берется за дело: выкидывает бутылки, распахивает окна, впуская холодный воздух, опустошает пепельницу (Серёжа курит те же сигареты, что и он, и от этого у Олега странно щиплет в уголках глаз). Последним он поднимает Серёжу на руки и бережно переносит в кровать, и тогда только находит между подушками смятый лист бумаги с официальной печатью. «Городской градостроительный комитет уведомляет... остановить незаконное строительство... досудебном порядке, или будут приняты... вступает в силу с момента получения... дата, подпись...» Олег разглаживает письмо и оставляет его лежать на журнальном столике в гостиной. Утром Серёжа лохмат, небрит и зол. На Олега смотрит недовольно, надувает губы, но послушно съедает тост с маслом и джемом (ничего больше в холодильнике, как всегда, нет) и выпивает чашку кофе. — Что с тобой было вчера? — А ты как думаешь, — Серёжа дергает плечами. — Сам же видел письмо. Всё. Прикрыли меня. Прикрыли башню. — Как её можно прикрыть? — Олег действительно не понимает: тридцать этажей, стекло-бетон-металл, на тридцать шестой еще даже не заложили балки, зато в вестибюль первого провели электричество и поставили первый кофейный аппарат. — А вот так. Внезапно там, — он показывает наверх, — решили, что прав намывать набережную у меня не было. А значит, будьте добры перенести башню в другую локацию, а песочек увезти баржами обратно. Ну, ясное дело, что на береговую линию им плевать. Просто пляшут под дудку Альберта Адамовича. Олег совершает ошибку, спросив, кто это. Из последовавшей гневной отповеди узнаёт, что он не любит Серёжу и никогда не интересовался тем, что происходит в его жизни, что на планы Серёжи на будущее ему плевать и что Альберт Адамович Бехтиев — крупнейший сейчас миллиардер в Петербурге, раскинувший свои щупальца по всей России и некоторым странам ближнего зарубежья. И Серёжа перешел ему дорогу. — Перешел дорогу — это сильно сказано, — он презрительно морщит нос. — Пока выбивал себе разрешения, я, конечно, был тише воды. Но тут уже стройка в разгаре, сам понимаешь, я перестал сдерживаться. Выпил на одном вечере, ну и сказал ему… что я думаю по поводу его бизнес-решений. Урод он, и город под себя уродует. Так и заявил, короче. А потом началось — как будто и не закапывали пять тел в малиновых пиджаках. Письма с угрозами, звонки с угрозами, проверки с угрозами, и все такие лощеные, с правительственными корочками, с официальным языком. То у вас проводочка небезопасная, то крысиный помет в подвале, то строители создают небезопасную эпидемиологическую обстановку тем, что живут в вагончиках. — Все дыры заткнул. От всех откупился. И тут мне приходит письмо из комитета, — Серёжа запускает пальцы в волосы, дергает пряди, сам того не замечая — Олегу приходится выпутать пальцы по одному, чтобы Серёжа сам себя не оставил без скальпа. — Я уже напряг своих юристов, но это безнадежно. Он хочет меня прихлопнуть, понимаешь? Он меня ненавидит. Потому что он жирный старый ублюдок, которому всю жизнь прикрывали жопу высокопоставленные друзья, а я миллиардер, который сделал себя сам, без протекций и приятелей! Олег отпускает его руки. Наливает себе остывший кофе, чтоб не сидеть без дела. — Построишь другую башню, в другом месте, — предполагает он осторожно. Серёжа смотрит так, что кофе грозит покрыться корочкой льда. — Ты не понимаешь? Это значит, что я уже проиграл. И Олег понимает, к сожалению. Не так остро, как Серёжа, конечно, но он помнит, как выглядит мечта, если смотреть на неё с лесов, окружающих башню. Серёжа может построить высотку в другом месте города, может переехать в Европу, он сильный, он выкрутится, но это навсегда останется его самым большим провалом. Как будто они снова в детском доме, и вредная учительница напомнила, что таким, как они, экскурсии в Петергоф не полагаются, потому что туда берут только с разрешения родителей. Это неправильно. Олег никогда не сомневался, что Серёжа из всех будет тем, кто схватит мечту за хвост. — Если всё дело только в Бехтиеве, может, тебе сходить к нему? — спрашивает он самое очевидное (с его точки зрения; Серёжа иногда упускает из виду такие простые вещи). — Извинишься, попросишь решить вопрос миром… Серёжу так перекашивает, что на мгновение Олегу становится страшно: неужели инсульт, в его-то годы. — Ты предлагаешь мне извиниться? Перед этим куском дерьма в ролексе? Может, еще туфли ему вылизать? — Ты же сам сказал, что ты его бесишь тем, что весь такой гордый. Прогнешься чуть-чуть, и он тебя простит. Далась ему эта башня… Видимо, он зря завел этот разговор, потому что Серёжа уже не кривится — он хватает ртом воздух, как будто вот-вот закричит, но вместо этого только шипит, как будто из проколотой резиновой игрушки выходит через дырочку воздух. — Да как ты с-смеешь… я никогда! Я лучше сам разберу башню по кирпичику, чем пойду… на поклон… я никогда ни перед кем не унижался! Серёжу хватает еще минут на пять. Потом Олег еще столько же извиняется. Потом они в молчании доедают скудный завтрак, который обоим не лезет в горло. — Я могу чем-то помочь? — спрашивает Олег, когда встает собрать со стола тарелки. Спрашивает быстро, коротко, внутренне даже надеясь, чтобы Серёжа пропустит вопрос, углубившись в свои мысли, и не сочтет это новым поводом орать. Серёжа не пропускает. Но и не орёт. Только плечами пожимает, устало и безразлично. — А что ты можешь сделать? Дать всему градостроительному комитету? — Олег роняет тарелку в раковину, но на его счастье она из крепкой керамики и не разбивается, только глухо ударяется о металл. — Нет, Олег. Ты тут бесполезен, иначе я бы тебе сразу написал. Ты… отдыхай пока, или зачем ты там приехал. Серёжа думает, что Олег бесполезен, но Серёжа не безгрешен и иногда ошибается. Серёжу от Олега отличает кое-что очень важное: из Олега больную гордость выбивали кирзовыми сапогами, вытрахивали на столе в предбаннике, Олег способен на вещи, до которых Серёжа не опустится никогда. Олег думает об этом до вечера. Находит Серёжу — он на большой террасе, курит и смотрит что-то в телефоне. Шмыгает носом, непонятно, от холода или снова плакал. Олегу хочется укрыть его чем-то теплым, хочется попросить — не морозь себя, глупый, лучше от этого не станет. — Можно я возьму машину? — спрашивает как может безразлично. — Да, конечно, — отзывается Серёжа, не отрываясь от экрана. — Ключи у консьержа. Он не спрашивает, куда Олег собрался. Это и к лучшему, не придется врать, хотя историю Олег на всякий случай сочинил. Консьерж не просто выдает ключи — когда Олег спускается на парковку, у машины курит все тот же безымянный водитель. Олег почти собирается сказать, что его услуги сегодня не понадобятся, но потом останавливает себя. Во-первых, с чего он взял, что не будет сегодня пить. Во-вторых: — Ты знаешь, где живет Бехтиев? Не пытаться же спросить это у навигатора. Олег думал, что будет копаться в интернете со смартфона — он умеет находить такую информацию, но это никогда не бывает просто, а через домашнюю сеть мешает гуглить паранойя. К счастью, водитель кивает, как будто это самый обыденный вопрос, и тоже ничего не уточняет — только показывает сигарету. — Я докурю? — голос у него приятный, глубокий такой бас. — Конечно. Олег надел хороший костюм — в нем ходил с Серёжей в театр пару визитов назад. Олег брызнул любимым одеколоном и гладко зачесал волосы. Олег выглядит презентабельно, как полагается «правой руке» уважаемого человека. Это именно то, что ему нужно изображать сегодня. У Бехтиева квартира в доме, который больше похож на музей, с круглосуточным ресепшеном в вестибюле; девушка за стойкой, которая выглядит не менее презентабельно, чем Олег, с вежливой улыбкой спрашивает, по какому он вопросу. — Скажите, что я от господина Разумовского. Нужно кое-что передать, — тоже с дежурной улыбкой отвечает Олег. Его досматривают дважды, охрана здания внизу и личная охрана Бехтиева на входе в квартиру. Олег чист (не то чтобы он не думал о таком варианте, конечно). Его допускают внутрь, и почему-то его дико веселит, что на коврике предлагают разуться и взять одноразовые тапки, и правда как в Лувре. Бехтиев дымит сигарой, раскинувшись на диване. Тоже любит халаты, только Серёже подавай шелковые в цветах, а у Бехтиева вишневый бархатный, навевающий мысли о старых выпусках Плейбоя. Олега смеряет подозрительным взглядом, ну а Олег со всей армейской почтительностью стоит навытяжку, пока не слышит раздраженное: — Ну? — Я от господина Разумовского, — Бехтиев тут же машет пятерней с зажатыми между пальцами сигарой. — Я это уже слышал. Чего щенок от меня хочет? Мы уже всё друг другу сказали. — Господин Разумовский так не считает. — Мне плевать, что он считает. Выметайся, — Олег, напротив, делает шаг вперед. — Если бы вам не было интересно, Альберт Адамович, вы бы меня на порог не пустили, — говорит он быстро. — Будет вам. Сергея Викторовича тут нет, можете сохранить весь яд до вашей следующей встречи. Бехтиев смеется — Олег свою ухмылку сдерживает. Он таких знает, каждый второй армейский чин в их числе: чувствуют себя умнее других и обожают, когда находится кто-то, кто скажет, что только вы двое разбираетесь в происходящем. Бехтиеву этой смазки хватает, чтобы кивнуть Олегу на кресло (омерзительный розовый атлас, похожий на докторскую колбасу, и резные деревянные ножки, типа ампир). Кресло Олег придвигает ближе, чтобы его колено почти касалось колена Бехтиева. Еще немного пустых любезностей, и Олег переходит к сути. Бехтиев пыхает сигарой, пока Олег мурлычет: мы же взрослые люди, мы же понимаем, как работает этот мир. Просто так бумажки из градостроительного комитета не приходят. Да и что такое эти бумажки в мире победившего капитализма? Вы же согласны, Альберт Адамович, что бумажка это просто показатель силы стоящего за ней человека? — Без бумажки ты букашка, — ухмыляется Бехтиев. — Если у щенка нет нужных знакомств, это его проблемы. — У него действительно нет нужных знакомств, — подхватывает Олег. — Он детдомовский мальчишка, вы — успешный бизнесмен... — Мне скидок никто не делал, и я не собираюсь, — перебивает Бехтиев категорично. Олег успокаивающе кладет ладонь ему на колено, осторожно поглаживает. — Речь не идет о скидках. Только о вторых шансах. Вы уже показали Сергею Викторовичу его место. Все, что дальше — примочки для больной гордости, вам это не нужно, — Бехтиев бурчит что-то, «поучи меня еще» или вроде того, Олег и это подхватывает: — Не собираюсь вас учить, не подумайте, но вы же понимаете, что Сергей Викторович в бизнесе принесет вам больше пользы, чем Сергей Викторович нищий в канаве... Он утрирует, конечно, до канавы Серёже далеко, в худшем случае он перенесет свой бизнес из России. Но Бехтиеву льстит такая власть над чужой жизнью. Он думает, выдыхая дым, Олег видит, как в его глазах мелькают доллары и нули, как в мультике. — Ему правда очень жаль. Он очень извиняется. Неужели нельзя решить все мирно? — Олег улыбается мягко, но не заискивающе (тут важно не переборщить). — Он даже не потратился на подарочную корзину, — Бехтиев отворачивается, слегка теряя интерес, и вот тут время выкладывать главный козырь. Олег сдвигает ладонь выше. Совсем чуть-чуть, задирая полу халата, но Бехтиева и это впечатляет — сто процентов его внимания снова на Олеге, точнее, сначала на его руке, и потом на лице. Вычисления останавливаются, во взгляде мелькает секундная озадаченность — и следом гаденькое удовольствие, того сорта, какое испытываешь, когда человек, который тебе не нравится, садится в лужу. — Вот как щенок решает свои дела? А притворяется таким святым. — Сергей Викторович понимает, что извинения таких масштабов не приносят с подарочными корзинами. — Твой Сергей Викторович немного просчитался, — Бехтиев с немного демонстративной ленцой стряхивает пепел с сигары в пепельницу. — Мог бы прислать грудастую блондинку. — В штате Сергея Викторовича нет грудастых блондинок, которые занимали бы положение выше моего, — Олег улыбается еще раз, так широко, что болят щеки. Это снова вызывает у Бехтиева всплеск интереса. Олег вспоминает, как Серёжа объяснял: им лишь бы нагнуть, ты второе лицо в компании, это же не про секс. — Это же не про секс, — надавливает он. — Это исключительно про... демонстрацию намерений. А грудастую блондинку вы можете представить, закрыв глаза. — Проще заказать одну по телефону, — ворчит Бехтиев. — Ну попробуй. Посмотрим, что у тебя получится. Странно, но Олег чувствует себя лучше, чем долгое время до этого, когда сползает с атласного кресла на мягкий ковер. Пожалуй, дело в том, что в кои-то веки его никто никуда не направлял — ни армейское руководство, ни серёжино «тебе что, трудно» (он распускает пояс на халате Бехтиева). Приятно для разнообразия чувствовать, что то, что он делает — его личный выбор (раздвигает приятную к пальцам бархатную ткань). Бехтиев откидывается на спинку дивана. Кажется, прикрывает глаза, и, может, правда пытается думать про блондинок. Самое сложное — заставить его завестись. Олег нервно думает, что будет делать, если окажется, что Бехтиев не может поднять Бехтиева-младшего без таблеток, все-таки мужик уже в годах, но физиология делает свое — понемногу вялый член крепчает под мерными поглаживаниями. — Тайские массажистки в салоне на Рубинштейна справляются лучше, — бурчит Бехтиев, не открывая глаз. — Пусть твой работодатель отправит тебя на курсы, что ли. Или наймет кого-то оттуда. С его характером... ему извиняться и извиняться... — Запишите адресок, мы потом обязательно обратимся, — обещает Олег с улыбкой. Потом он трогает член губами, и в общем-то дальнейшее не отличается от любого другого отсоса в его жизни, если не считать того, что Бехтиев не шевелится и почти не издает звуков. — С блондинкой я бы провел время лучше, — ворчит Бехтиев. — Иди умойся. Олег послушно идет, и долго полощет рот, потому что Бехтиев на вкус тоже не отличается от любого другого мужика, а ассоциации у него с этим не самые приятные. Когда возвращается, Бехтиев встречает его с бокалом коньяка — наверное, дорогого. Вкус смывает с языка еще надежнее, Олег кивает с искренней благодарностью. Так и тянет пошутить про хороший сервис. С обеих сторон. — Будешь? — Бехтиев предлагает сигару, Олег качает головой. Золотая лепнина и перламутровый бархат со всех сторон давят, хочется сбежать отсюда поскорее, к керамической «дуре» в серёжиной спальне. — Ну смотри. Этому своему передай, что на первый раз я его прощаю. Но если язык не укоротит, в следующий раз и армией проституток не отделается. Понял? — Понял, Альберт Адамович. Спасибо большое, — он послушно наклоняет голову в подобии поклона, и так, глядя немного снизу вверх, но прямо в глаза, уточняет: — Вы же понимаете, что при личной встрече Сергей Викторович будет все отрицать? — И не сомневался. Ему слишком дорог образ ангелочка, — хмыкает Бехтиев. — Поди, руки на себя наложит, если кто-то поймет, что он такая же гнилая душонка, как все мы. Иди уже... Стой, — Олег оглядывается из дверного проема, на мгновение напрягшись. — А щенок-то тебе кто? Дружок твой? Вопрос придавливает Олега, как тонна кирпичей, и почему-то сказать на это «нет» более стыдно, чем было сосать Бехтиеву десять минут назад. Мысли разбегаются. Что будет правильно? Соврать? Сказать правду? Если это всплывет при Серёже? Если Бехтиев скажет ему: заходил тут твой парень... — Я его правая рука, — говорит Олег медленно. — Нас многое... связывает... — Ладно, мне какая разница, — прерывает его Бехтиев. — Пидор, он и есть пидор... в девяностые бы такого... Олег не слушает, даже не переобувается — хватает туфли и сбегает по лестнице, перепрыгивая три ступеньки за раз, и только в вестибюле прыгает сначала на одной и потом на второй ноге, шнуруя туфли. Все та же администраторша следит за ним скучающе, как будто видит такое далеко не в первый раз. Водитель тоже скучает, пуская в ночное небо колечки дыма, серебрящиеся в свете фонаря у парадной. Олег пристраивается рядом с ним на капоте, затягивается своими сигаретами. — Мы ездили в клуб, — говорит он, не обращаясь к нему прямо, но водиле этого хватает, чтобы молча кивнуть. Олегу немного интересно, какого он мнения обо всем, что видел за год работы. Серёжа звонит ему через неделю, удачно застав на перекуре. Волна радости бьет из трубки фонтаном. — Не поверишь, что за письмо мне сегодня пришло! — Судя по тону, как минимум из Хогвартса? — Иди ты! Лучше! Из градостроительного комитета! Цитирую: в предыдущем письме была допущена ошибка, считать не-дейст-ви-тель-ным! — Серёжа бодро дробит слово по слогам и победно смеется. — А я говорил! Выкуси, Альберт Адамович, мои юристы и не таких запугивали! Олег просто лопается от желания сказать: ты не в курсе, но вообще-то это я, это мне ты должен быть благодарен — я всё-таки помог. Помог? Постоял в очередной раз на коленях с хуем во рту, вся твоя помощь, проносится следом. Помог, упрямо повторяет он. Без меня бы... Не справился? Или юристы все-таки нашли бы, кого запугать? Нет. Ничего бы он не добился, если бы не согласился прогнуться перед Бехтиевым. А он бы не согласился. А значит, Олег всё-таки был полезен, был нужен. Без Олега Серёже никак. — Слышишь? — отвлекает Серёжа. — Олег? Что у тебя там может быть такого важного, что ты ушами хлопаешь, когда я с тобой говорю? — Ничего, — искренне говорит Олег («я вообще-то на службе» даже не проносится в голове). Серёжа удовлетворенно хмыкает. — Именно. Повторяю еще раз: мечта — вот она, у меня в руках, её можно пощупать. Когда ты поумнеешь и бросишь службу? Честное слово, я и то найду тебе лучшее применение, чем эти твои так называемые «командиры». Я ему нужен, снова думает Олег. Разница между тем, что он сделал для Серёжи, и тем, что он делает каждый день, планируя логистику для разбросанных по карте отрядов, очевидна. — Я подумаю. /// Мечта Серёжи выглядит как россыпь огоньков вечернего Петербурга с высоты тридцать пятого этажа. Во время встречи Олегу делать особо нечего, поэтому он смотрит на город и думает о том, как высоко они забрались. Во всех смыслах. Когда они были детьми, им не светило ничего выше крыши детдома, и то казалось, что эти четыре этажа это вершина мира, и никакие крики воспиталок не могли удержать их от того, чтобы её покорять. Разговор идет на английском — Олег понимает, на международные контракты без знания языка не брали, хотя он не говорит так бегло, как Серый; но вслушиваться в детали ему не интересно. Он улавливает отдельное: инвестиции; слияние; контрольный пакет; расширение; и еще немного бизнес-сленга, перемежающегося любезностями и вежливыми до зубовного скрежета смешками. — Очень важные люди, — сказал Серёжа, когда озвучил расписание на месяц. У Серёжи все «очень важные», пока не придут, и «вот же бездарные бестолочи, на что я трачу свое время», когда уйдут. Со всеми нужно быть одинаково вежливыми. — Олег, я тебя очень прошу, лицо попроще, улыбайся, не надо отпугивать их взглядом убийцы. — Не надо было сажать себе в кабинет убийцу, — здраво ответил на это Олег. Серёжа сначала смеялся, потом резко перестал и посмотрел на Олега очень недовольно. — И без таких шуточек тоже. Олег, нам нельзя их потерять. — А что будет, если потеряем? — спросил Олег без особого энтузиазма, просто чтобы поддержать разговор. — А ты как думаешь? — всплеснул руками Серёжа. — Это же из самого Нью-Йорка! Олег терпеливо выслушал: про расширение, про привлечение стороннего капитала, про то, как важно занять нишу сейчас, пока фейсбук слабеет, а другие соцсети еще не придумали, как совместить в себе все функции отмирающего гиганта. — Мы же уже заняли Европу, — Олег не хотел тыкать в это носом, просто показал, что держится в курсе последних новостей компании. Серёжа — снова принялся возмущенно жестикулировать. — То Европа, а то Америка! Совершенно разные аудитории... сервера... законы... ты ничего не понимаешь... Он назвал суммы — страшные, большие суммы. Олега они не впечатлили. С тех пор, как годовой оборот «Вместе» перевалил за первый миллиард, он вообще перестал представлять себе, какую прибыль приносит компания своему создателю. Ясно, что огромную. На этом фоне пара миллионов долларов — это много или мало? Серёжа сказал, что речь не о паре миллионов, и что упускать такие возможности нельзя. Компании нужно расти, сказал он — сказал почти страшно, блестя золотыми искрами в потемневших глазах. Олегу представилось, что компания — это такое божество в духе Йог-Сотота, и к её ногам нужно складывать всё новые территории и мешки золота, иначе она разозлится и начнет пожирать сама себя, отплевывая косточки сотрудников. — У тебя богатое воображение, — сказал Серёжа, когда Олег обрисовал ему картинку. — Может, тебе начать писать книги? Я помогу тебе продаваться. Это он так пытается найти Олегу занятие — с тех пор, как Олег окончательно распрощался с военной службой и осел в башне. Иногда Олегу даже казалось, что Серёжа чувствует себя виноватым в том, что он завязал с делом всей жизни. Может быть, прикладывал к себе и пытался представить, как бы чувствовал себя, если бы ездил за Олегом по военным городкам, лагерям и базам? Американцы раскланиваются, пожимают Серёже руки через стол. Серёжа говорит: к вашим услугам, американцы смеются: ох, зыс фамоус рашн хоспиталити. Кто-нибудь составит нам компанию в отеле? — Олег вас проводит, — приятно улыбается Серёжа. Это вызывает короткий вежливый (американцам явно говорили, что отказываться от русских сувениров оскорбительно) спор. Мы бы предпочли блондинку, говорят они, бьютифул рашн герл, разве у вас нет такой? Может быть, секретарша или ассистентка? Я не держу секретарш, отвечает Серёжа, а Олег может впечатлить вас своими достоинствами. Вы знаете, что он служил? Олег не уверен, почему это должно добавить ему очков, но американцы косятся заинтересованно. Мы попробуем, обещают они, как будто Серёжа порекомендовал им лучший в городе ресторан с русской кухней. Они выходят; Олег еще какое-то время стоит у окна, зачарованный мерцанием огней, пока Серёжа не отрывается от бумаг на столе и не хмурится, покусывая губу. — Наебывают где-то, слишком всё гладко, — жалуется он. — Всю ночь будем с юридическим отделом читать мелкий шрифт на каждой бумажке. Везет тебе. Ты не посадишь зрение к сорока... Он пристально смотрит на Олега, Олег смотрит в ответ, и тогда Серёжа хмурится сильнее и кивает на дверь: — Ты идешь? Точно. Олег знал, что о чем-то забыл. Их двое. Муж и жена, приятные на вид, как с обложки делового журнала, в строгих костюмах и с одинаковыми короткими стрижками. Олег не любит, когда людей больше одного, но в номер почти сразу стучится сервис и предлагает супругам и их «гостю» вина за счет заведения — видимо, это действительно «очень важные» люди, как Серёжа и говорил. Олег выпивает два бокала залпом, краем уха слушая, как супруги смеются: ох уж эти русские, дорогое вино как водку. Хочется просто из вредности ответить, что он татарин, причем на чистом английском, но Серёжа всё-таки просил обойтись без шуточек. С вином дело идет немного проще. Олег расстегивает пиджак и рубашку. Женщина обводит взглядом его мышцы, мужчина уважительно хмыкает, увидев шрамы. Олег складывает одежду по-военному ровно, кивает на кровать: так? понял, принял. Перед тем, как лечь, кивает еще на бутылку с вином, к которой пока никто, кроме него, не приложился. — May I? — Of course, of course! Они не идут в постель вместе, вместо этого женщина снимает свой строгий костюм, а мужчина, все еще одетый, переставляет кресло так, чтобы хорошо видеть кровать. Олег видит его краем глаза (привычка держать в поле зрения всех никуда не делась), но в основном он сосредоточен на женщине, а та, в свою очередь, изучает его, как некий предмет, может быть, как Серёжа особо замысловатую строчку кода. По её команде Олег ложится и подставляет руки. Пара, видимо, готовилась завершить вечер именно так, потому что из чемодана женщина достает наручники — не те, пушистые, которые рвутся, если хорошо потянуть в разные стороны, а с плотными кожаными наручами и цепочкой, которая выглядит довольно солидно. Выпитое вино просится наружу, Олег с усилием сглатывает. Какая разница? Не то чтобы он в любом случае мог отсюда выйти, пока его не отпустят. — Such a good boy! — радуется женщина (у неё приятный, мягкий голос, в другой ситуации это порадовало бы Олега больше). Наручники она пристегивает к изголовью кровати. Олег на пробу дергает руками, цепочка звякает, наручи обхватывают плотно, не впиваются в кожу — слабое утешение, — конструкция не поддается. Олег еще может шевелить ногами, и с этой мыслью он пытается успокоить бешено стучащее сердце. Если что, он просто скинет женщину с кровати мощным рывком корпуса. При необходимости — сможет обороняться. Боже, он же все равно не станет обороняться, почему его должно волновать, связаны ли у него руки. В конце концов, он прошел больше горячих точек, чем предметов в университете. Ему ли бояться безоружной женщины и её мужа-дрочера. — He likes to watch, — подтверждает женщина, проводя по его груди сначала ладонями и потом острыми ногтями. — Usually when I'm with women. But you're so strong, we'll make an exception. — Thank you, — говорит Олег (а что еще он может сказать?). Обоих это заставляет негромко рассмеяться, и они перекидываются еще парой фраз, в которые Олег особо не вслушивается, да и не слышит почти из-за шума крови в ушах. Может, это и хорошо, что его связали? Он может полежать спокойно полчаса, или сколько ей понадобится, чтобы закончить. Просто смотреть в потолок и думать о последней серии Игры престолов, а не о том, как нагибаться, где ласкать и что брать в рот. Мысль ему нравится, пока женщина не подцепляет пальцами трусы и не стягивает вниз. Быть голым, особенно при полностью одетом мужике в кресле, ему не нравится, и он снова напрягается — надеясь, что это не слишком заметно. Он слышит еще пару «бьютифул» и «сач биг кок!» над головой, потом женщина осторожно трогает его пальцами, проходится от основания члена до головки. Это нельзя назвать неприятным, но и приятным тоже; вино должно было помочь, но, видимо, эффект алкоголя перестал действовать в тот момент, когда на запястьях защелкнули маленькие замочки. Наоборот, кажется, если бы член мог поджаться от прикосновения еще сильнее, это бы произошло. — Poor baby. Are you gay? — воркует женщина неожиданно сочувственно. Олег отвечает невразумительным мычанием и пожатием плеч. Гей ли он. Кто знает. Трудно сказать. Если нужно, будет натуралом. Впрочем, женщина из этого делает свои выводы и перестает трогать его гениталии. — Don’t worry. We don't really need to make your little soldier get up! Олег не спрашивает, что она собирается делать, накрытый волной странного безразличия: всё равно как будут трахать, только бы скорее снять проклятые наручники. И зря. Потому что первым делом женщина красиво целует его в губы, а потом снова лезет в чемодан и достает оттуда — Олег не успевает рассмотреть, тонкие пальчики хватают его за челюсть, зарываясь в короткую бороду. — Шшш. Be still, dear, — указывает женщина. Потом они снова целуются, потом она гладит его по груди одной рукой и себя другой, от шеи вниз, очерчивая груди по одной. Олег слышит со стороны негромкое пыхтение и… звуки, почти как в детском доме после отбоя, когда все были пубертатно-неудержимы, но уже научены закусывать кулаки и спускать в платочки, чтоб не бесить воспиталок (и только Серёжа беззвучно плакал, накрыв голову подушкой — Олег так и не спросил его, дрочил ли он сам хоть раз, или это тоже повергало его в ужас). Мужчине нравится шоу, женщине нравится, когда на нее смотрят, и, в принципе, Олег не против провести так остаток ночи, если от него ничего больше не потребуется, только бы не уснуть. Но он рано расслабился, потому что после череды «ооо» и «you’re so beautiful» мужчина выдыхает: — Let’s get it started, darling, — и отложенный в сторону инструмент оказывается у женщины в руках. Это скальпель. Обычный стерильный одноразовый скальпель в пластиковой упаковке, которая хрустит почти как упаковка презерватива, когда женщина её вскрывает. У него пластиковая ручка и блестящее металлическое лезвие. Олег перестает дышать. — See, that’s why we should have asked for a girl. He’s so hairy, how am I supposed to disinfect it? — женщина надувает губы, критически разглядывая грудь Олега (действительно, покрытую жесткими черными волосами почти до самого пупка, и потом снова полоской от пупка к паху). — Sweetheart, you kind of ruin the mood there. — Fine, fine… В носу начинает щипать от запаха антисептика. Влажный тампон проходится по груди, потом женщина задумчиво касается кончиком лезвия ребра справа, где волосы намного реже. — Ok, let’s start there and after that we’ll see… У Олега есть шрам от ножевого в боку — животная какая-то удача, ни один орган не был задет, прямо на ходу заткнул комком тряпок, товарищ перетянул покрепче, и пошли дальше, еще добрых десять километров до лагеря. Он помнит это чувство хорошо: трудно с чем-то спутать память о ножевом. Тогда было горячо мгновенно и потом больно. Сейчас он чувствует сначала боль, и коже наоборот как будто становится холодно от прикосновения металла; горячей полоска становится позже, когда на ней проступают бисеринки крови. Надрез узкий, и боль странная, не слепяще-белая, как тогда; скорее, ноющая, но, стоит шевельнуться, и края ранки расходятся, а в глазах все-таки начинают плясать точки. — Be still! — шикает женщина. — See, the girl would've screamed already. — And he’s the stoic one. Кричать Олег определенно не собирается. Ко второму надрезу он более-менее готов и почти не сжимается. Надеется, что третьего вообще не заметит, но тут женщина решает для симметрии надрезать с другой стороны, а четвертый и пятый приходятся на ключицы, и он шипит сквозь зубы. Он почти не помнит, как бил татуировку — был в стельку пьян, как это с ним тогда часто бывало, — но, кажется, когда машинка шла по лопаткам, чувство было почти такое же. Кровь с ребер стекает на простыни и собирается липкими лужицами в складках. Кровь с ключиц стекает в ямку между. Женщина смазывает крохотную, меньше ногтя большого пальца лужицу, проводит мокрую полоску до шеи. Олега снова дергает, так, что лязгает цепочка наручников: только не надо по шее, вы что, я хочу жить, я хочу жить — и женщина снова повторяет сердитое «be still». До шеи лезвие не доходит. Олег сбивается со счета на шестом или седьмом надрезе, перестает считать, сколько раз натягивал цепочку, бездумно пытаясь вывернуться из наручников, сколько раз ему повторяли не дергаться, для твоего же блага, глупый, мы не хотим поранить тебя глубже необходимого, просто Роджер любит смотреть, а я люблю, когда красное. Потом он думает: было не так уж страшно. Это не десять километров по пересеченной местности с дыркой в боку. Это не пять мужиков в бане. — Everything fine? — спрашивает заботливо мужчина. — I want something to drink, — отвечает Олег. Голос хрипит от долгого молчания так, как будто все это время он кричал. — It could be anything cheap, but strong, please. Взять бокал в руки и не расплескать тяжело, руки в наручниках затекли и теперь трясутся, как будто он уже упился до тремора. В бокале виски. Или коньяк. Он не чувствует разницы, вообще ничего, кроме ощущения, с которым обжигающий глотку алкоголь скатывается в желудок. Так-то лучше. Женщина громко говорит, что пить после этого вредно. Мужчина спорит, что Олегу виднее. Олег с ним соглашается. Тем не менее, он послушно съедает кусочек темного шоколада — please, we insist. Надевать бадлон сейчас немыслимо, он даже не пытается просунуть руки в рукава пиджака и накидывает его на плечи так, лишь бы не сидеть голым. Ему не нравится быть голым. Садясь в такси (ремень на брюках не застегнут, ботинки не зашнурованы, водитель не задает вопросов), Олег пьяно-весело думает: божество получило кровавую жертву. All hail «Вместе». Он бы хотел подняться сразу в пентхаус, но у Серого в башне дурацкая система: лифты до тридцать пятого этажа, а на тридцать шестой можно попасть только из кабинета. Сам придумал, сам теперь ругается, что не может спуститься прямо из пентхауса на подземную парковку и там — в тёпленький автомобиль с водителем. Если бы Олег был рядом, когда Серёжа это планировал, он бы, может, подсказал, как лучше. Может, Серёжа бы его даже послушал. Серёжа — всё ещё там, кусает попку маркера и вчитывается в бумаги. Олег смотрит на него с нежностью пару мгновений, на языке крутится дурацкое «дорогой, я дома». Перепил. Бывает. Мимо бы прошел, не отвлекая, но тут Серёжа, видимо, чувствует на себе взгляд, вскидывается — и почти сразу подскакивает. — Олег! Что с тобой? Хочется пожать плечами, но шевелиться лишний раз больно, открываются только затянувшиеся корочками ранки. Серёжа оказывается рядом так быстро, словно телепортировался (или Олег так медленно моргал), неверяще трогает пальцами голую грудь. — Это кровь? ОЛЕГ?! — Я шел в пентхаус, — Олег указывает на лифт. Серёжа не закидывает его себе на плечо, как сделал бы сослуживец, но берет двумя руками под локоть, трогательно и неловко. — Я тебя провожу, и ты мне все расскажешь. — А договора... — Подождут, — Серёжа мимолетно улыбается. — Юристы уже разошлись, утром продолжим. В пентхаусе ноги уверенно направляют его к бару. Серёжа пропадает по пути и возвращается как раз когда Олег заливает в себя содержимое бокала и наливает второй. Разумеется, хмурится. — Олег, тебе вот сейчас только пить. — Это традиция, — упрямо отвечает Олег и поднимает бокал к потолку. — За тех, кто вышел из плена живым! Ура! — Серёжа от громкого звука вздрагивает, но Олег считает, что он сейчас вправе, и наставительно сообщает: — Ты тоже должен сказать «ура». — Воздержусь. Олег. Ты можешь хотя бы сесть? Это Олег может. Оказывается, что Серёжа принес глубокую тарелку с водой и рулон бумажных полотенец. Пиджак Олега отправляется на спинку дивана, влажным полотенцем Серёжа принимается водить вдоль порезов, стирая подсохшую кровь. Олег не в первый раз поражается тому, как интересно устроена человеческая психика: Серёжа бы умер скорее, чем коснулся чужой спермы или слюны, но его не смущает, что влажная бумага моментально пропитывается розовыми кровавыми разводами. — Что с тобой случилось? — Я подрался с росомахой. — Олег. Олег закрывает глаза, поддаваясь усталости. Так ему кажется, что комната медленно плывет, и только прикосновения серёжиных пальцев не дают ему плыть вместе с ней. — Ты не любишь, когда я рассказываю. — А ты без деталей, — нажимает Серёжа. — Это сделали во время секса? — Секса не было, — как говорится, «ну то есть что считать за секс». Олег решил считать, что если никто ни в кого не засунул член или какие-то другие объекты, это был легкий петтинг. — Они меня просто связали и немножко... почик-чирикали. Серёжа молчит — только выдыхает через нос, шумно, как гиппопотам. Олег чуть-чуть приоткрывает глаза и через щелочку видит, что он побледнел и плотно сжал губы. — Вот уроды. — Да ладно. Вполне симпатичные ребята. — Олег! Я рад, что тебе весело! А мне вообще-то нет! Тебя связали и порезали, как какой-то кусок мяса! Эти уроды могут прощаться с контрактами, — Серёжа резко поднимается, отбросив скомканное полотенце. — А ты чем думал? Как ты вообще позволил с собой это сделать? У тебя на контрактах отбило инстинкт самосохранения? Или заскучал, адреналина захотелось? Нервишки пощекотать? Олег, с тобой вообще все в порядке? Почему ты не ушел? Олег открывает глаза полностью. Комната плывет, плывет вместе с ней Серёжа, кажется большим, страшным и совершенно непонятным. — Ушел? — Да, Олег! Почему ты просто не ушел? Почему лег под нож, как будто так и надо? — Я не мог, — Олег сбивается с мысли, не успевает объяснить про наручники (хотя, может быть, Серёжа сказал бы, что ложиться в постель, не спросив, что с ним собираются делать, вообще не очень предусмотрительно). — Ты сказал… — Я сказал? Я сказал — что? Олег, побудь пожалуйста анатомическим пособием для этих американцев? Пусть они нарежут тебя на отбивные? Это я сказал? — Нет, — признает Олег беспомощно. — Я просто… хотел помочь… — Если бы тебя там убили, это бы мне очень помогло! — Серёжа отворачивается резко. — Сиди тут! Никакого больше алкоголя! Он выходит, и Олег даже не думает, куда — ему не хватает сил даже на то, чтобы обдумать его последние слова, и комната крутится все сильнее, и как же сильно давит на голову… Серёжа забирает его с дивана молча. Провожает до ванной — Олег послушно полоскает рот с ополаскивателем, на чистку зубов его сейчас не хватит, — потом до своей спальни. Олег пропускает какое-то звено, но вот он лежит на кровати в пижамных штанах и Серёжа скрепляет его порезы аккуратными маленькими пластырями. Некстати вспоминается, как в детдоме еще после всяких драк Серёжа помогал ему отмыться от пыли и кровавых корочек, мазал ранки йодом и ругал вместе с Олегом этих дураков, и воспиталок, которые от них вообще не защищают, только всех без разбора наказывают… С теми, кто оставлял на Олеге слишком много синяков, потом иногда случалось что-то плохое. — Не плачь, я осторожно, — говорит Серёжа почти не сердито. Олег кивает, не решаясь открыть рот, чтобы объяснить, что это не от боли. Обниматься неловко, учитывая порезы, да Серёжа это и не любит. Они лежат неподвижно, как два мраморных изваяния, только Олег вытянул руки поверх одеяла и смотрит в потолок, а Серёжа лежит на боку и смотрит на него. Смотрит задумчиво, как будто даже сейчас продолжает высчитывать выгоды и проценты. Олег не решается спросить, к какому выводу он пришел — его выключает раньше, и что бы ему ни снилось, утром он не может этого вспомнить. С похмелья ему хуево, как никогда раньше. Надеть бадлон не получается, он обходится просторной черной футболкой. Спускается в кабинет значительно позже, чем начинается его рабочий день — ему кажется, что Серёжа простит сегодня задержку. Серёжа сидит в своем кресле с ногами, как он это любит, и снова покусывает маркер, но вид у него не задумчивый, как вчера, а лихой и довольный. Олегу он улыбается солнечно. — Ты вовремя! Наши гости как раз ушли. — Американцы? — хрипло уточняет Олег. Пустой желудок противно ноет, но в то же время он не уверен, что сможет что-то съесть и не блевануть. С третьей стороны, после кровопотери нужно плотно питаться. А сколько крови он вчера потерял? Он не может предположить даже приблизительно, прошлый вечер вообще кажется кошмарным, гротескным сном. Почему он позволил это с собой сделать? Почему просто не ушел? Господи, какой же бред. Серёжа прав, он явно едет крышей. — Они самые. Моих юристов ждет премия, потому что контракт составили — во, комар носа не подточит, при том что они толком не дали нам времени. А что делать? Пришлось улыбаться и пожимать руки, им ведь тоже не хочется мотаться туда-сюда для согласования. То есть, согласовывать еще много чего… но суть… — Мы… подписали? — уточняет Олег медленно. Серёжа непонимающе хмурится. — Да, я же говорил вчера, что бумаги… а, — он моргает почти смущенно. — О. Да. Ну, я имею в виду, кто в бизнесе не урод? Отказываться от такой сделки из-за личных обид… — Олег понимающе кивает, он, в общем-то, сам так подумал и Серёжу бы отговаривал. — Они, кстати, устраивают прощальный ужин. Для нас троих, но ты тоже приглашен. — Я… — Я уже сказал, что ты не пойдешь, — прерывает Серёжа. — Они ужасно расстроились, ты им понравился! А еще привередничали. Но — я думаю, это того не стоит. Ты согласен? — Не стоит? — Риски, — щелкает пальцами Серёжа. — Вероятность, что тебя убьют, покалечат, банально оставят шрамы — не стоит того, что ночь с тобой может дать. Я имею в виду, если бы мы не заключили контракт — может быть, но просто в качестве прощального подарка? Нет, просто нет. — Да, — медленно кивает Олег. — То есть… нет. То есть… спасибо. — Ты такой заторможенный сегодня. Отдохни. Считай, что у тебя отгул, я возьму с собой пару ребят из охраны, не волнуйся… и пообедай чем-нибудь обязательно, на тебе лица нет, — Олег снова кивает, Серёжа кивает тоже, как будто они заключили некий пакт, и возвращается к бумагам. Олег еще долго сидит в офисе, глядя на то, как Серёжа подчеркивает что-то в бумагах, хмыкает и кусает то маркер, то большой палец, то попавшую в рот прядь волос. /// После смерти Лизы Макаровой Олег и Серёжа снова спят в обнимку. После смерти Гречкина Серёже становится немного легче. В недели после он заострился до неприличия, почти не спал, без повода срывался, иногда читал длинные злые монологи, начиная с середины фразы, как будто забывал, что Олег не читает его мысли, или просто говорил не с ним, а с невидимым собеседником в своей голове. Но с новостями приходит какой-никакой покой, и Олег, который никогда в жизни никому смерти не желал — даже тем, кого убивал, — думает, что если для этого должен был умереть человек, то это не такая большая цена за то, чтобы Серёжа снова начал улыбаться. Покоя хватает на пару недель, потом Серёжу накрывает паника. Мент в кепке и кожаной куртке приходит к ним дважды: один раз в самом начале, второй раз — после заварушки в казино, которая задела и Серого. — Спасибо за помощь, — говорит Серёжа громко. — Вы спасли мне жизнь, такое не забывают... если я могу вам чем-то... — Да нет, что вы... — спорит с ним Гром. — Нет-нет, никаких денег... мне бы только... не мог бы ты кое-что... Серёжа послушно проверяет для него какие-то данные с камер. Кокетливо улыбается, заправляет прядь волос за ухо, говорит: «вы же понимаете, мы никому не можем об этом сказать» и «я не привык нарушать закон, это так волнительно». Они прощаются, пожав друг другу руки — сначала Гром и Серёжа, потом Гром и Олег. Когда лифт уносит мента на первый этаж, Серёжа меняется в лице, хватается за голову, зарывается в волосы тонкими пальцами и становится похож на что-то дикое и безумное, на встрепанную птицу, которая выдергивает сама себе перья от стресса. — Он что-то знает. Олег, это кончится плохо. — Что именно? — хмурится Олег. — Это! Всё! Он под меня копает, ты что, не видишь? Олег — не видит. Гром был в башне дважды, задерживался минут на пять, никуда за пределы офиса не лез и вопросов не по делу не задавал. Но если Серёжа говорит, что проблема есть, Олег обычно ему верит. — Пусть копает. У тебя безупречная репутация, что он может найти? — Что он может... что... Олег, — Серёжа поднимает безумные, круглые, ярко-синие глаза, — как думаешь, что может найти мент, который захотел нарыть на меня некоторое дерьмо? Олег вспоминает Славу без обручального кольца и джип, утопленный в болоте в Ленобласти. Кажется, что это было в какой-то другой жизни, в той, где он был самостоятельной боевой единицей, а не приложением к интерьерам офиса. Когда он еще решал проблемы Серёжи. — Это было давно, и я хорошо зачистил следы. — А если не все? А если он потянет за какую-нибудь ниточку, о которой мы не подумали? — «ты не подумал», читает в этом Олег. — Его интересует вообще другая серия убийств, Серёж. Я не думаю... — А я думаю! — перебивает Серёжа подскочившим на два тона голосом. — Ты знаешь, что о нем пишут в газетах? Какая у него раскрываемость? Да он в лужу не может упасть без того, чтобы накрыть какую-нибудь ОПГ! — Ну, хочешь, установим за ним слежку... — Я пытался, — Серёжа дергает себя за волосы отчаяннее. — Он звонит с нокии три тыщи триста десять, у него нет аккаунтов в соцсетях, на рабочей почте только рабочие переписки... мне до него не добраться. — Тогда что ты предлагаешь? Серёжа, нужно отдать ему должное, молчит секунд тридцать, как будто собираясь с духом, и только после этого вскидывает умоляющий взгляд. — Ты не мог бы... — Серёж. — Просто поговорить! Может быть, немного пофлиртовать, втереться в доверие... — С чего ты взял, что он вообще... — Ну ко мне же он клеился! — Мы с тобой немного... — И на тебя смотрел! Смотрел, я видел, этими глазами, которые... — Серёжа изображает, томно приопустив веки и медленно проведя взглядом по Олегу, от макушки до ботинок. Олег понимает, что он пытался изобразить. Под такими взглядами обычно становится жарко. — Я не знаю, Серёж. — Когда я последний раз тебя о чем-то просил? И вот с этим Олегу уже не поспорить, потому что, действительно, Серёжа не просил его ни о чем очень давно. Если он просит сейчас, значит, он чувствует, что на грани, и отказать ему сейчас — учитывая, сколько Серёжа для него делает, — было бы как-то не по-дружески. Так что Олег набирает смс на номер, записанный в серёжину базу («у меня одна визитка, вы не могли бы...»). Просто и коротко: «свободен?» и потом на подозрительное «смотря что надо» — «хочешь выпить?». Гром хочет. Скидывает адрес незнакомого бара, а Олег и не против выбраться за пределы зоны комфорта, и тем же вечером едет, как обычно, в бадлоне под пиджак, потому что ничего лучше мода еще не изобрела. Гром тоже не выпендривается, он в той же куртке и даже, кажется, в той же футболке. Они берут по пиву и занимают столик в темном углу — от Олега не укрывается, что из этой точки просматривается весь зал и входная дверь. — Я сейчас почти всегда свободен, — криво улыбается он, когда Олег отмечает, что это вечер четверга и он благодарен за уделенное внимание. — Уволен с разжалованием. Олег, конечно, спрашивает, как так вышло, а Гром как будто на это и надеялся — немедленно выворачивается наизнанку, про московского следака от ФСБ, про напарника-предателя, про подставу с казино. Олег вдумчиво кивает и еще раз благодарит за то, что Гром оказался рядом, когда Серёжу нужно было защитить. — Раньше этим занимался я, — говорит он, и теперь уже Грому становятся интересны детали. Олег долго подбирает слова, получается сухо: раньше служил, потом сильно сдал. И это факт. Он, конечно, глава СБ «Вместе» и Серёжа иногда представляет его важным гостям, когда нужно убедить их, что безопасность в компании на высоте и их бесценным инвестициям ничего не угрожает (как будто Олег лично будет стоять между мешками с золотом и рыцарями, которые пришли за них сражаться), и он, конечно, проводит планерки со своим отделом и время от времени меняет что-то в графиках обходов, чтобы они там не заскучали, но если по существу, то он давно не защищает Серёжу. Он не ходит с ним в казино и не летает в командировки по другим странам — для этого есть целый отряд одинаковых крепких парней в костюмах, более крепких, чем Олег, забросивший даже спортзал. Серёжа не жалуется в слезах на мужчин в кожаных куртках, пасущихся на парковке, и не трясется из-за того, что какой-нибудь журналист написал про него плохо в газете. Никаких «Олег, избавь меня от них». Никаких «Олег, спаси». Олег сейчас — как тренировочные колесики для велосипеда, или пропись для первоклассника с дрожащей нетвердой рукой, или костыли, которые были нужны когда-то, когда Серёжа не мог наступать на ногу. Не мог, а теперь расправил крылья и полетел, а костыли — оставил. На память, от большой любви. — Так выпьем же за нас, бесполезных и никому не нужных, — бодро предлагает Гром, и они пьют и смеются, и первый раз с тех пор, как Вад съебался от него на более зеленые пастбища, Олег чувствует с кем-то намек на душевное единение. Ему давно не приходилось никого соблазнять. Вообще-то, он не помнит, чтобы ему приходилось кого-то именно соблазнять, его сексуальные похождения состояли в основном из быстрых перепихов в армии, встреч с теми, на кого указывал Серёжа и, в последние годы — из того, что пару раз в год он выезжал в клуб, надирался до беспамятства и утром просыпался с похмельем и засосами, которые оставляли полагать, что базовые инстинкты удовлетворены. Сейчас надираться не выход, ему нужно запомнить, о чем они будут говорить, поэтому Олег умеренно растягивает вторую кружку пива и пробует зайти осторожно: улыбается теплее, смеется шуткам немного громче и невзначай садится ближе каждый раз, когда отлучается обновить напитки или отлить. Майор вроде бы и не против — он тоже улыбается, тоже прикасается. Задает вопросы. Про службу, про карьеру, про Разумовского — Олег отвечает обтекаемо и зеркалит вопросы, мол, что по службе и почему так интересен Разумовский, если в баре сейчас с тобой сижу я (на это Гром не находит, что ответить, долго смеется и пьяно блестит глазами). Ситуация патовая, и в человека может влезть только определенное количество пива до того, как от него начнет тошнить. Гром бросает взгляд на время на дисплее старенькой нокии, по взгляду Олег догадывается, что сейчас будут прощаться; тогда отсюда — в пентхаус к растревоженному Серёже, говорить, что вылазка не увенчалась успехом. Он может себе представить это исказившееся лицо и «ну, спасибо, что попытался», внутри переворачивается мерзко, он хватает Грома за воротник и притягивает к себе. Поцелуй получается смазанный, Гром открывает рот скорее от удивления, Олег демонстрирует все свои намерения сразу, как следует обшарив языком изнутри. Потом отрывается, и Гром говорит: ого. Еще он говорит: ты ебанулся? и: на нас же смотрят! Но лицо у него слишком возбужденно-довольное для человека, который действительно против, так что Олег изгибает бровь и спрашивает: — А ты так боишься небольшой драки? — Ну ты бешеный, — смеется Гром, и немного понижает голос: — Так это... ты сейчас торопишься? — Не тороплюсь. — Может, поедем тогда туда, где нас не будут бить ногами? Олег пожимает плечами. — Да не вопрос. — К тебе или... — Ко мне нельзя, я живу не один, — Грома в этот момент ощутимо дергает, он подозрительно сужает глаза, и Олег торопливо объясняет: — Я живу в пентхаусе у Сергея Викторовича, — это ситуации явно не помогает, Олег с тоской думает, что надо было сосаться, пока не кончится воздух на глупые вопросы. — Так вы с ним... — Я его глава СБ и круглосуточный охранник, — Олег видит, что это не успокаивает в майоре подозрительную служебную псину, и идет ва-банк: — Ты серьезно думаешь, что если бы он мне давал, я бы сидел тут с тобой? Как ни странно, это работает. Они берут такси. Олег не лезет сосаться (его задача не обслужить поскорее и съебаться, об этом приходится себе напоминать), но держит ладонь у Грома на бедре, чтобы он не растерял пыл. Впрочем, зря боялся, потому что уже в парадной Гром целует его сам, возвращая в полной мере все, что Олег до этого вытрахал языком, и еще добавляя сверху. В квартире, наоборот, неожиданно робеет. Ерошит себе волосы на затылке, осматривается. — Ну, не пентхаус, конечно... — Мне нравится, — заверяет Олег (если честно, он вообще ничего не разбирает в сумраке и странных нагромождениях вещей). — Где кровать? На кровати не заправлена простыня, и Олег буквально видит, как Гром умирает на месте, глядя на это. — Я так не живу... просто с этим маньяком... — Я ебался в Сирии в плюс пятьдесят на солнцепеке в прогретом джипе с сидениями, липнущими к жопе. Хуже не будет, — заверяет Олег (это не говоря о том, что он ебался по туалетам в клубах, и, да, в бане под Питером). — Если тебя не волнует, что тебе потом это отстирывать, меня не волнует тем более. — Какой ты конкретный, — смеется Гром; Олег на мгновение пугается, что переборщил, убив всю... романтику, если это можно так сказать, но потом Гром стягивает с себя футболку, расстегивает джинсы. И останавливается, снова глядя на Олега изучающе и немного смущенно. — А ты, значит, знаешь мужчин трёх континентов? — Олег приподнимает брови. Гром вздыхает, опуская руки. — Слушай, врать не буду. Я с мужиками не особо, так что, если что... — Я разберусь. Если Олег что и умеет, так это «разбираться». Организм сопротивляется, как Серёжа, которому сказали немедленно отправляться в душ, хочется торговаться и оттягивать момент, и жёстче, чем он когда-либо говорил Серёже даже в мыслях, Олег командует себе: ну-ка прекрати, быстрее начнем — быстрее закончим, и срывается в объятья Грому так, как будто изголодался по любви и ласке. Гром отвечает соразмерно, обжигая горячими губами и широкими шершавыми ладонями под бадлоном. Конечно, проще, когда нужно только лежать и смотреть в потолок, а желающие сами разберутся, что им делать. С Громом так не выходит: он то целует, не давая уйти в свои мысли, то помогает раздеться, бормоча под нос бессвязные комплименты, то вертит, разглядывая, как будто составляет карту тела по шрамам (но потом спохватывается и вспоминает, что можно не только смотреть, но еще и лапать). В постели накрывает было своим телом — но потом перекатывается на бок, тянет Олега на себя, просовывает колено между ног, довольно мычит, чувствуя там твердое. У Грома стоит так, что аж подтекает; Олег автоматически сжимает пальцы, проводит вверх-вниз, а когда его выгибает — подхватывает за задницу и прижимает к себе ближе, чтобы он терся членом об кожу. — Ну, кайф. Кайф, — выдыхает Гром. — Ебать. У тебя есть какие-то предпочтения? Олег невразумительно пожимает плечами. — Ага. Трахнешь меня? Видимо, Олег напрягается достаточно ощутимо, потому что Гром тут же быстро добавляет: — У меня резинки есть, и вообще не обязательно, если не... — Нормально, — перебивает Олег. Для верности щипает за ягодицу, чтоб майор немужественно взвизгнул, лягнулся и заржал. — Кто ж откажется поиметь нашу бравую полицию? Проблема не в том, чтобы кого-то трахнуть, а в том, чтобы у него это получилось, чисто механически. Если упадет в самый ответственный момент, это вызовет вопросы, на которые ему не с руки отвечать, и все-таки насколько проще было бы просто полежать под Громом — но, поздно. Они тискаются еще немного, потом Гром скатывается с кровати и приподнимает один угол матраса. Олег тоже садится. — Есть еще выпить? — Сейчас? — Гром отвлекается на секунду, замирает на коленях у кровати, хмурится. — Не думаю, что у меня что-то есть. — У какого взрослого мужика дома нет запаса алкоголя? — вопрошает Олег риторически. Гром, решив, что это такая шутка, коротко смеется. Олег решает не спорить. Не то чтобы ему действительно стоило еще пить сейчас, нужно держать голову в холоде и все такое. Потом Гром заползает на кровать и встает на четвереньки, оглядывается через плечо, и времени на подготовку не остается. Олег механически двигается, натягивая презерватив, выливает немного смазки из полупустого тюбика. Гром тихо шипит, когда он берется растягивать — Олег притормаживает чуть-чуть, слушает загнанное дыхание, смотрит, как стекает по прогибу поясницы капля пота. — Ты же не девственник? — уточняет он зачем-то. — Ну ты нашел время спросить, — коротко смеется Гром. Олег понимает иронию: в коленно-локтевой и с пальцем в жопе самое то отвечать о своих постельных похождениях, но его самого смеяться не тянет. Он закладывался на чисто деловую транзакцию, а не чей-то формативный опыт. — Да чего ты там? Реально загнался? Не девственник, ну... говорю же... редко у меня такое бывает — я и сегодня не планировал, — словно намекая действовать активнее, Гром немного виляет бедрами. Олег берет себя в руки, отвешивает короткий звонкий шлепок — Гром снова довольно смеется, и Олег, если честно, не может вспомнить, когда у него в постели кто-то столько ржал, — а потом он все-таки пропихивает два пальца, и еще немного после три, чтоб наверняка. На трех пальцах Гром начинает сбивчиво дышать и, судя по звукам (в темноте плохо видно), хватать зубами подушку. Олег запоминает, где нужно трогать. Второй рукой придерживает себя, надрачивает размашистыми движениями. И — медленно, внутрь, в горячее, рассеянно поглаживая по бокам, чтобы Гром не напрягался инстинктивно... Это приятно, конечно. Олег взрослый здоровый мужик со здоровыми потребностями, которые иногда нужно удовлетворять, и не то чтобы он сейчас сильно страдал. Скорее, напротив. Он давно не трахался в таком состоянии, чтобы что-то чувствовать и запоминать; из-за этого все кажется оглушающе-ярким, как будто это у него, а не у Грома, «давно никого не». С отвычки дрожат бедра и вытянутые руки, сердце страшно колотится. Кулон, болтаясь между ними, как маятник, чиркает Грома по спине. Что-то напоминает Олегу, что нужно начать двигаться. Тело слушается до странного плохо, с каким-то запозданием, как курсор мыши на подтормаживающем компьютере. Впрочем, Гром этого не замечает; когда Олег толкается бедрами, он подается навстречу, ломая ритм — он вообще такой, перехватывает инициативу, стонет, ругается и смеется, дрожит сам и заставляет дрожать Олега, как будто ему пришлось оседлать молнию. Олег сбивается с дыхания быстрее, чем на беговой дорожке, тоже ругается сквозь зубы, тянется за чужеродным удовольствием — оно так близко, но как будто за прозрачной стеной из толстого стекла, и он бессильно скребет по ней пальцами, помня, что должно быть что-то еще, но как до этого достать... Гром падает грудью на кровать, трется щекой о простыню, часто выдыхает на каждый короткий толчок, потом жмурится, и Олег чувствует — сжимается на нем, кончая. Под веками вспыхивают звезды, в ушах звенит, Олегу бы остановиться, но он ускоряется, пока Гром под ним не очухался и не скомандовал слезать, бездумно гонится за этим чувством: вот-вот, почти— И вот, кончает тоже. Точнее, как будто кончает кто-то рядом, а он смотрит и почти может прочувствовать это на себе, как подгибаются пальцы на ногах и закатываются глаза — но все равно это что-то вторичное. Он падает на Грома, и почти сразу скатывается в сторону. Автоматическим движением стягивает и завязывает презерватив, и думает, что страшно хочет выпить. Помыться. Отвернуться от Грома и не смотреть на него никогда больше, чтобы не думать про эту фрустрацию, которую не выцарапать из-под кожи. Потом Гром негромко смеется и протягивает руку. Олегу до зубовного скрежета хочется по ней ударить, а лучше заломить на спину так, чтоб завыл, но он не шевелится и позволяет Грому провести пальцами по ребрам и боку — дальше он не дотягивается, рука падает на кровать. Кончики пальцев как будто оставили на коже след из колючий электрических искр, Олег чут-чуть ежится. — Куда соскочил? — Курить хочу, — почти не врет Олег. — Черт. Ладно. Но если ты прожжешь мне матрас… — Я покурю в форточку, — быстро предлагает Олег. Гром вроде бы начинает возражать, но он не дает ему закончить, идет босиком в прихожую, находит в пиджаке сигареты и на пару минут остается в уединении, только он и огонек сигареты. Обратно возвращается, когда внутри прочно устаканивается уже привычная пустота. Гром перевернулся на спину, согнул в коленях длинные ноги — Олег проходится по нему взглядом и только сейчас задумывается о том, что Гром красив чисто эстетически. Он бы переспал с ним в любом случае, но это, конечно, приятный бонус. Второй бонус — его пышущее жаром тело. Он притягивает Олега к себе почти сразу, как тот садится на постель, заваливает рядом, прижимает к плечу. — Нормально? — Угу. — Точно? Ты какой-то нервный, — он легонько тыкает Олега пальцами под ребра и хмыкает, когда Олег на это дергается всем телом. — Видишь, я об этом. — Просто трезвею, — опять же, Олег говорит правду. Но не всю. — А на меня не под градусом без слез не взглянешь. Понимаю. — Именно так. Рожа ментовская, сразу видно, — Олег улыбается уголком губ. — Ты себя-то видел? Заросший, как арабский террорист. — Наша хваленая полиция опускается до таких стереотипов? Стыдно, майор… Они посмеиваются, потом молчат. Потом Гром трогает его лицо кончиками пальцев и улыбается, заметно даже в темноте: — А вообще мне нравится. Мало кому борода идет. — Я без нее выгляжу на двадцать, — честно сознается Олег. Гром снова фыркает. — Это ты меня с кудрями не видел… — С кудрями? — С кудрями. Олег приподнимается на локтях, щурится в темноте, пытаясь разглядеть на ровной стрижке Грома хоть намек на завитки. Гром только шире лыбится. — Не, я это дело держу под контролем. Еще не хватало… — потом мрачнеет, и в комнате как будто даже становится темнее, словно выкрутили лампочку. — Хотя какая разница. Теперь и отращивать могу. — Может, еще восстановят, — утешает Олег (но он знает, что не восстановят — они никогда не восстанавливают, на твое место всегда есть пять желающих Вадиков, не справился с первой попытки — в утиль). — Может, — соглашается Гром без особого энтузиазма. — Знаешь, я не так планировал провести этот вечер, но, видимо, спасибо тебе. Мне было нужно. — Мне тоже, — и вот еще одна, третья полуправда. — Только что ты планировал, хотелось бы мне знать, когда собирался пойти с незнакомым мужиком в бар посреди рабочей недели? Гром смеется, прикрывая лицо широкой ладонью. — Оперативно-розыскные мероприятия, блядь… про Разумовского тебя расспросить, ну и на тебя посмотреть, что за человек такой… Вот и нужный момент. У Олега там, где было пусто — леденеет от страха. Не такого, какой бывает в детстве перед дверью в темную комнату. Скорее, как перед тем, как озвучат оценки с контрольной. — А Разумовский тебе зачем? — его голос звучит ровно, самую чуточку озадаченно, немного насмешливо. — Решил сменить профиль? Вместо полиции — желтая пресса? Я был о тебе лучшего мнения, майор… — Да нет, конечно. Я все про это дело с маньяком думаю… Холод душит, мешая вдохнуть. Олег надеется, что по нему не заметно. — Дело с маньяком? Сергей же сказал, что не может отследить авторство роликов… — Да… но все равно… — Гром задумчиво смотрит в пустоту перед собой. — У меня есть одна подружка, вот она как раз журналистка. И она говорит, например, что Разумовский заключил контракт с Хольт Интернешенал. Что? — Что? — Да. На четыре с лишним ляма. Якобы на новую сигнализацию в офис… — Хольт выпускает оружие! — Олег вдруг стряхивает с себя ледяное оцепенение и чувствует искреннее возмущение. За кого его тут принимают?! — Какая, нахрен, сигнализация на четыре ляма в офис! — Я знаю! И она так сказала! И я сам погуглил! Не выпускают они ничего даже близкого к охранным системам! Олег рывком садится. Гром тоже, и вот они сидят друг против друга на кровати в темноте, голые и взъерошенные, и хмурятся оба, как будто над сложной шахматной партией. — Никакая сигнализация не попала бы в офис, минуя меня. Я буквально глава службы безопасности. Я бы знал, — подчеркивает Олег. Потому что в день, когда Серёжа обновит сигнализацию в башне без его ведома, он пустит пулю себе в висок, это не обсуждается. — Ну а что тогда в контракте, если не сигнализация? — Ты смеешься? По-твоему, там что? Четыре ляма… в долларах? — Гром кивает. — Сука, да это вертолет и пара ящиков автоматов! Он, по-твоему, купил себе маленький арсенал? — Не знаю! — С чего ты взял, что твоя журналистка сказала тебе правду? — Она бы не стала врать, — но Олегу кажется, что в голосе Грома промелькнула нотка неуверенности. — Может, не нарочно. Но черт знает, где она достала эту информацию? Может, ей наврал её источник. Или она что-то не так поняла. Может, это Серый оказывает Хольту услуги. Какое-нибудь ПО для беспилотников… — вряд ли, Серёжа Хольта терпеть не может, и с оружием бы связываться не стал, но вдруг? Гром вздыхает, как большая усталая собака. — Не знаю, — повторяет он. — Что-то мне в этом не нравится. — Ну, хочешь, я его спрошу? — предлагает Олег неожиданно для себя. Это следующий шаг за «узнать, что хотел Гром» — «успокоить Грома, чтобы он больше не лез, куда не надо». — Если это не корпоративная тайна, Серый объяснит. Да и если корпоративная, скорее всего, тоже. Как будто ты сообразишь, кому её продать, — Гром смущенно усмехается. — Ну? — Ну... давай, — Гром растерянно ерошит волосы. — Нет, серьезно? — Слушай, ну в моих же интересах, чтоб под моего начальника не рыл просто так какой-то мент? — и вот это правда настолько чистая, что Грому остается только кивнуть. — Бывший мент... — он вдруг усмехается. — Бля, недели не прошло с отставки, а я уже добываю информацию через постель. Вот это стремительное падение, а? Олег страшно вспыхивает, еле успев отвернуться. Несмотря ни на что, разговор с Громом вызывает у него прилив энтузиазма и желание кипучей деятельности. Если несколько минут назад он был готов задремать у него на плече, то теперь хочется вскочить, одеться и бежать. К Серёже, который нервно наматывает круги по пентхаусу, с самыми добрыми вестями: я смог, я узнал, я всё исправил... И Гром чувствует это, видно по тому, как он со вздохом откидывается на подушки, перестав Олега трогать. Олег выжидает для приличия еще буквально пару минут и начинает искать на полу трусы и брюки. — Я так и думал, что ты не из тех, кто остается обниматься до утра, — голос у Грома подозрительно легкий и невозмутимый. Олег пожимает плечами, чувствуя спиной взгляд. Натягивает бадлон, липнущий к мокрой от пота коже. Да плевать, помоется дома — Серый поймет. — Эй. Знаешь, — голос Грома вдруг раздается над самым ухом, заставляя вздрогнуть и почти ударить его локтем в живот: рефлексы. — Если ничего не узнаешь, ты все равно, пиши или звони. Если захочешь, — он как-то очень осторожно трогает за плечо. — Даже если не сейчас, а, там... через пару месяцев, или вообще... короче, у меня на личном все равно штиль, и если у тебя ничего не изменится... — Напишу, — обещает Олег. Верит Гром или нет, но рука с плеча пропадает, и, когда он оборачивается, Гром уже сидит на кровати, ероша себе волосы. С этого ракурса хорошо видно, что на матрасе осталось мокрое пятно, от которого Олег непроизвольно морщится. — А ты — застели все-таки кровать. — Специально для тебя. Обязательно, — Гром смеется, падая на матрас (прямо на мокрое). — Ладно. Захлопни там за собой… Можно было бы вызвать такси, но на улице постепенно светает, а Олегу не помешает окончательно протрезветь, и он отправляется прогуляться до метро. И пока идет, и потом, пока едет в первом, пустом и чистом, поезде этого дня, репетирует, как поднимется в пентхаус и скажет: Серёж, это вообще никак не касается твоего прошлого. Нет: Серёж, он всё не так понял. Нет: Серёж, можешь спать спокойно. Пусть будет так, весело, с поддевкой: «Серёж, если только ты не Чумной доктор, у нас не будет с Громом никаких проблем». /// Серёжа говорит, что Гречкина убил случайно. — Точнее, я не помню, как. Ничего вообще не помню, — он запускает дрожащие пальцы в волосы, ерошит так, что пряди падают на лицо, закрывают лихорадочно блестящие глаза. — Это были такие безумные недели, некоторые дни у меня просто выпали из памяти кусками — иногда по полдня, а потом я просто... знаешь, сижу на диване перед телевизором, там показывают репортаж с места событий, а у меня в руках... и гарью пахнет... — А потом? — Потом я принял душ и лег спать. — Не это «потом», Серёжа! Молчит. Кусает губы. Не одергивает Олега, никаких «перестань на меня орать». — Потом я подумал, что костюм-то уже куплен, и можно отбить его стоимость, — бормочет он еле слышно, как будто прекрасно осознает, что Олег будет орать еще громче. Олег, на удивление, не орет. Иногда так бывает, когда эмоций слишком через край и даже криком их не выразить. Он просто молчит и смотрит мимо Серёжи, на барельеф с мускулистыми торсами за его спиной, а Серёжа принимает это за предложение продолжать и говорит сбивчиво, торопясь объясниться перед бурей: — С Гречкиным было опасно, его могли связать со мной, все же знают, что я желал ему смерти, публично, да? Но Исаева — да кто вспомнит, что её отец отказался давать мне кредит на бизнес десять лет назад? От Зильченко хотели избавиться все нормальные люди Питера, тут вообще никаких подозрений. Будут думать, что Чумной доктор — просто мститель. Так? — Серёжа кивает сам себе. — Я хотел взяться за Бехтиева после казино, но там было это нападение и все так закрутилось... — Бехтиева? — Не думай, что я забыл историю с башней! — Серёжа сердито шмыгает носом. — Потом... у меня был еще список, буквально пара человек... — У тебя есть список? — В голове! Только в голове, я ничего никуда... Вот. И потом последним — Бенгальский, чтобы все красиво завершить, — он шмыгает носом еще раз и поднимает взгляд, и глаза у него такие страшные, убийственно-голубые. — Точнее, я думаю, убить Бенгальского было бы слишком просто. Ты знаешь, что у него есть внучка? Одного возраста с Лизой... чуть-чуть помладше, не важно. Я подумал, что это было бы поэтично. Пусть почувствует... надеюсь, Алексею будет легче, если он будет знать, что судья, отпустивший Гречкина, мучается так же, как и он. — Это совершенно поехавшая логика, Серёж. — Ну, придумай лучше! — Серёжа раздраженно всплескивает руками. — Не говори мне только, что тебе внезапно стали казаться аморальными убийства! Это не так, не совсем так. У Олега на счету больше убитых, чем Серёжа с его плотным графиком успеет набрать за пару месяцев в Петербурге. Олег и не спорит о морали, но всё остальное плохо укладывается в голове. — Как я мог ничего не заметить? — спрашивает он скорее себя, но Серёжа неожиданно охотно отвечает: — Я подсыпал снотворное тебе в коньяк. — Снотворное? — Это не я придумал! Точнее, я не помню, как, просто, когда я вернулся от Гречкина, ты спал как убитый, а у меня в столе были таблетки, так что, наверное, как-то я дошел до этой мысли — в общем, в следующий раз я просто повторил. Удачно, что ты пьешь почти каждый вечер, а? Действительно, в последние недели Серёжа совсем перестал кривиться и едко шутить про алкоголизм, когда Олег наливал себе перед сном. Однажды даже сам принес бокал, еще заглядывал в глаза эдак виновато: ты такой усталый, тебе наверное нужно. Потом так хорошо спалось... — Я ведь мог и не проснуться однажды, — зачем-то отмечает Олег. — Мешать алкоголь и снотворное — плохая идея. — Не дури, — отмахивается Серёжа нервно. — Ты же в порядке. — Почему ты просто не сказал? — Чтобы что? — переспрашивает Серёжа, и звучит он неожиданно резко. — Что ты мог сделать? Сказать мне «Серёжа, не надо»? Или, может, надеть костюм вместо меня? Я могу без твоего одобрения хоть задницу подтереть, Олег? — Я твой глава СБ, и это вопрос твоей безопасности, а значит, это и мое дело тоже, — срезает Олег. Серёжа замолкает и весь как-то растекается по креслу. Вид — самый несчастный, как у котёнка, которого выловили из лужи. Прикусывает заусенец на большом пальце. — Ладно. Ты прав, — Олег не чувствует удовлетворения от этих слов, хотя он так редко оказывается прав с точки зрения Серёжи, что это почти праздник. — Мне жаль. Веришь? Правда жаль. Я не знаю, чем я думал. Олег тоже не знает. Олег смотрит на мраморные торсы и считает: Гречкин, плюс Исаева, плюс Зильченко с женой и сыном. Это пять. В прошлый раз было четыре. В прошлый раз он не помнил ни одну из смертей. В прошлый раз Олег мог все исправить. Они сидят в тишине долго, как будто Серёжа боится сказать что-то не так и вызвать ещё одну вспышку со стороны Олега — боится зря, конечно, Олег еще несколько лет не найдет в себе достаточно сил для скандала. В какой-то момент Серёже приходит сообщение с громким звуковым уведомлением; от писка они подпрыгивают, Серёжа виновато втягивает голову в плечи. — Это по работе… я быстро… По стенам ползут пятна света из панорамных окон: сначала ярко-белые, ближе к вечеру золотые. Серёжа разбирает последние письма, делает последние звонки. Говорит: мне нужно выпить. У него есть мини-бар для гостей, нужно только нажать кнопку под столом, чтобы сдвинулась панель под барельефом, но он вызывает лифт в пентхаус. Рабочий день окончен. Олег рассеянно думает, если он прятал костюм, то где, здесь, или в квартире, или у него есть безопасное место в городе? Если бы это организовывал Олег, у него точно была бы нычка с арсеналом, и может даже не одна. Но Серёжа любит, чтобы всё было под рукой, и желательно за изящными сдвижными панелями. Серёжа всё не может успокоиться. Включает свет во всех комнатах, открывает бар и достает сразу три бутылки, потом не может выбрать, из какой налить. Раздевается наполовину, ходит босой, в расстегнутых джинсах и без футболки, с накинутым на плечи шелковым халатом, который он все время поправляет, кутаясь, как летучая мышь в перепончатые крылья. — Нужно что-то делать, Олег. — Нужно, — согласен Олег (ему совершенно не хочется пить, удивительно). — Нужно избавиться от костюма и огнеметов, подчистить все бумажные следы. Это раз. — Нет! — Да! Серёжа плещет в бокал, делает крупный глоток и прикладывает прохладную бутылку ко лбу. — Олег. Я не могу бросить проект на полпути. — Ты про серию убийств? — Олег. — Каждое новое убийство приближает тебя к аресту, — может, виновато похмелье, или шок, но Олег сегодня не церемонится. — Или ты останавливаешься сейчас, или я не отвечаю за последствия. Серёжа поджимает губы, мечется взглядом по стенам, сопит, как будто Олег сказал, что они не пойдут за мороженым среди ночи, сжимает-разжимает кулаки, но потом выдыхает очень несчастно. — Ладно. Ты снова прав. Я займусь Бенгальским, и после этого… — Никакого Бенгальского. — Олег! — Я сказал, убийства прекращаются здесь и сейчас. — Ладно! — Серёжа плещет ещё, залпом выпивает и с самым несчастным видом плетется в спальню. Олег, как приклеенный, идет следом. Серёжа падает на кровать спиной вперед, раскинув руки — Олег останавливается перед ним, сунув руки в карманы. Смотрит на вздымающиеся ребра, на рассыпавшиеся по покрывалу рыжие волосы, растекшийся вокруг черным пятном шелк халата. Рядом с кроватью грустно приютилась «дура» — в интерьеры офиса она не вписывается, в интерьер пентхауса тоже, но Серёжа из ностальгических соображений никак не может с ней расстаться, поэтому она живет в спальне. Иногда Серёжа занавешивает её халатом, когда ложится спать. — Предположим, я всё выкину и больше не трону пальцем ни одну мразь, — говорит Серёжа в потолок. — Это всё ещё оставляет нам одну нерешенную проблему. «Нам», отмечает Олег. — Это оставляет дохуя проблем, Серёж. — Я про главную, — Серёжа переводит взгляд с потолка снова на Олега. — Этот майор, который слишком много знает. — Ничего он не знает, — отвечает Олег, холодея до кончиков пальцев. — Я же сказал, все его улики — это дурное предчувствие и контракт с Хольтом, который он в глаза не видел. — Этого мало? — Это ерунда. — Он меня видел, — Серёжа поджимает губы. Олег уже не холодеет, а леденеет, даже губы шевелятся с трудом, как под лидокаином. — В смысле? — Он был там, когда я поджег машину Гречкина. — С чего ты взял? Ты же не помнишь ту ночь. — Ночь не помню, а это помню. Вспомнил, когда снова его увидел. — Ты же был в маске? — И что? — Серёжа качает головой, пуская по рыжим прядям слабую волну. — Олег, я его чувствую. Он из тех, кто не остановится. Я могу перестать убивать, я могу уехать, могу дорогу до конца своих дней переходить только на зеленый свет, но рано или поздно он раскопает правду. Олег знает Грома одну ночь, но не может не согласиться с выводами Серёжи. И он понимает, к чему Серёжа клонит, правда, но он продолжает искать отговорки, прокручивая вхолостую один вариант за другим. — Его ведь уволили, так? — Серёжа кивает сам себе. — Я видел его личное дело. Сплошные выговоры за жестокость при задержании, даже Гречкин на него нажаловался. Чумной доктор мог бы сделать из него образец для остальных. Дескать, вот что ждет тех, кто превышает полномочия. Это было бы в его духе, и заодно красиво поставило бы точку. — Нет, — Олег мотает головой. — Серёж, это только привлечет лишнее внимание. Мент, который занимался делом Чумного доктора, который вылетел из-за этого со службы, который раскопал какую-то информацию, которая связывает Чумного доктора с Разумовским — и вдруг Чумной доктор демонстративно сжигает его на площади? — В автозаке, — Серёжа на мгновение так хитро улыбается и взблескивает глазами, что Олег сбивается с мысли. — Да хоть в мусоровозе. Серёж, ты фактически заставишь весь его бывший отдел копать в том направлении, которое первым разведал он. Это не поможет. — Да? А что ты предлагаешь? — Серёжа смотрит прямо на него, закусив губу. — Надо ведь как-то от него избавиться. Олег чувствует, что есть правильный ответ, Серёжа ждет, пока он сам до него дойдет, как когда-то в школе, когда помогал разобраться со сложными темами по химии. Вообще-то, правильный ответ так близок, что Олег почти до него дотягивается, просто не хочет это признавать. — Я без огнеметов не справлюсь, — говорит Серёжа тихо. Он медленно садится, складывает руки на коленях, запрокидывает лицо, чтобы снова встретиться с Олегом взглядами. — Так что, или я делаю это по-своему… — Олег качает головой раньше, чем он заканчивает, — или… — Нельзя же так сразу. Мы с ним только вчера говорили. — Наоборот, лучше прямо сейчас. Скажешь, что выяснил что-то новое о контракте с Хольтом. Пока он не нарыл что-то сам. — Да, но… Он же не сделал еще ничего плохого, думает Олег, и он знает, что Серёжа на это скажет: будем ждать, пока сделает? Скольких тогда придется убить, чтобы спрятать хвосты? Олег, ты сам себя слышишь? Олег слышит, Олег глотает и отводит взгляд. Серёжа кивает. Вот и договорились. Олег пишет: есть минутка встретиться? и совсем не удивляется, когда Игорь отвечает сразу: конечно, в баре или сразу ко мне? Потом готовится, обыденно, как на еще одну встречу с серёжиными партнерами или даже на свидание — принимает душ, переодевается в чистое и удобное, такое, чтоб не жалко было потом выкинуть. Серёжа встревоженно ходит за ним по пятам, сглатывает, когда он закрепляет по привычке один нож на лодыжку и второй на бедро. — Может, лучше пистолет? — Громко, соседи сбегутся. — А ты через подушку. — Будешь учить меня, как убивать, Серёж? — Я просто волнуюсь, — говорит Серёжа мягко, так тихо, что Олег его еле слышит. И он верит, правда верит: что Серёжа волнуется, как всё пройдет, не оставит ли Олег лишних следов, не выйдут ли на него потом, не придется ли отмывать свое честное имя от грязных заголовков: глава службы безопасности «Вместе» зарезал мента в порыве страсти. Может быть, даже волнуется за него. — Ты ведь быстро вернешься? — Думаю, да, — дольше всего займет дорога, Олег уже посчитал. — Хорошо… Олег, — он окликает его уже в дверях. Подходит совсем близко, еще чуть и мог бы прильнуть всем телом и обнять, но он складывает руки перед грудью, сжав кулачки, как будто боится лишний раз Олега потрогать. — Это закончится, и мы с тобой махнем куда-нибудь, ладно? Хочешь в Мексику? Отдохнем, расслабимся. Только ты, я, куча денег и никаких забот. Как мы всегда мечтали. Олег скупо кивает. Мексика так Мексика. Серёжа дергает уголками губ, словно недоволен, смотрит так больно и пронзительно — как измученный студент, готовый на все ради последнего зачета, отделяющего от закрытой сессии. И все равно Олег удивляется, когда он приподнимается на носочках и прижимается губами. Сначала к щеке; потом, тепло выдохнув, проводит губами вдоль линии роста волос и замирает, касаясь уголка губ. Если Олег немного повернет голову, они могут соприкоснуться плотно сжатыми губами. Впервые за долгие годы Олега тошнит от отвращения — до желчи на языке и вертолетов, когда он делает резкий шаг назад. Гром встречает хмурый, в джинсах и без футболки, как будто нарочно демонстрирует самые удобные места для удара. Взлохмачивает волосы ладонью, оглядывается на захламленную гостиную — в ней сумеречно, серый вечерний свет еле проникает сквозь заклеенное газетными вырезками и фотографиями окно. — Это по службе, руки не доходят снять, — Гром отмахивается, тянет Олега за собой. — Пойдем. Чаю или сразу? Проще всего было бы с ним переспать, дождаться, пока отрубится, и пырнуть прямо в постели. Олег спорит с собой: так не получится сделать вид, что это было насильное вторжение, да и следы опасно оставлять, даже если надеть резинку — волосы, частички кожи. Но где-то глубже этих рациональных мыслей плещется другое, отдающее привкусом желчи. Убить в постели после того, как трахнул и усыпил бдительность — это нарушение всех законов ведения военных действий. — Чаю. — У меня только черный. И сахара нет. Нормально? — Гром хлопает шкафчиками. Олег делает шаг вперед, потом еще один, смотрит неотрывно на ямочки на пояснице чуть повыше сползшего пояса джинсов — вчера он держался там, впиваясь до синяков. Нож войдет повыше, точно в печень. Будет больно, но быстро. — Пойдет. А кофе нет? Лучше бы кофе. — Кофе на ночь? Ты мощный, Олег. — Я такой, ага, — он совсем близко, видно даже мягкие волоски на шее, удивительно светлые и почему-то приподнятые, как шерсть на загривке. Если бы все было немного иначе, Олег бы прижался здесь губами, нагнул над столешницей и сдернул джинсы до колен; но он не прикасается и скользит ладонью по бедру, туда, где ремешками закреплены почти не заметные стороннему взгляду ножны. Одной рукой воткнуть, второй в то же мгновение зажать рот, чтоб не пикнул. Оставить тело остывать на кухне. Разбросать вещи, посрывать со стен и окон бумажки. Потом выйти на лестничную клетку, захлопнуть за собой дверь и выбить её точным ударом ноги, ломая хлипкий замок. Короткий решительный замах. Гром, извернувшись, резко бьет по запястью чем-то тяжелым — нож выпадает из рефлекторно разжавшихся пальцев. Скалка? Серьезно? Он не успевает выругаться даже мысленно: второй удар скалкой приходится по лицу. Все происходит молча, под еле слышное рычание и сопение. Олег бьет в лицо, Гром коленом в живот. Они перехватывают руки друг друга, пытаются попасть под колени, чтобы свалить. Олег ударяет Грома виском о низко висящий шкафчик, Гром прикладывает его головой о край плиты, потом они все-таки оказываются на кафеле. Олег тянется за ножом, Гром пинком отправляет его под холодильник. Черт. Пока Гром заламывает ему одну руку, Олег пытается дотянуться до ножа на лодыжке второй. Не получается. Бьет локтем, куда приходится. Они меняют позиции. Потом еще раз. Нож оказывается у Олега в пальцах, но Гром снова быстрее, стискивает до хруста, Олег пытается передавить, приближает острие лезвия почти к самому лицу, вот-вот можно будет воткнуть — сквозь щеку наверх, до самого мозга, — но совершает ошибку, скользнув взглядом от точки, в которую целится, на напряженно сжатые губы, на морщинку на переносице и в блестящие, как сталь, не злые, наоборот, странно-спокойные и уверенные глаза, и этой крошечной заминки хватает, чтобы рука чуть дрогнула и Гром смог оттолкнуть нож и вывернуть кисть так, чтоб что-то в ней хрустнуло. От боли Олег не орет, но видеть на мгновение перестает. Гром приковывает его наручниками к батарее под окном, как в самом клишированном боевике, и присаживается на корточки напротив. — А я же тебе почти поверил, собаке, — говорит буднично; если бы не хрипел немного на выдохе, и не подумаешь, что только что дрался за свою жизнь. — Ну что, мразь? Говори, зачем убил всех этих людей. Немного в стороне, на дверце шкафа, висит знакомое фото — Олег там немного моложе и брит ежиком. На стене рядом — много других фото. Хольт, Серёжа, какая-то девушка с красными волосами, от руки нарисованный Чумной доктор в костяной маске, не хватает только красных нитей, чтоб дополнить картину, но Гром, видимо, и без них понимает связи. — Нравится? — Гром прослеживает его взгляд. — Я сегодня весь день шуршал, даже до «Радуги» доехал. Все мучился вопросом: зачем такому человеку, как Олег Волков, глава службы безопасности самого Разумовского, сдался майор полиции Игорь Гром. И такая интересная картина у нас вырисовывается, а? Олег качает головой автоматически, не пытаясь ответить. Нет, что бы ни придумал майор полиции Игорь Гром, это вряд ли будет близко к правде. — Ты бы словами отвечал, дружочек. Я не при исполнении, я и отпиздить могу. Не то чтобы ему что-то мешало пиздить людей при исполнении, вспоминает Олег. Но молчит, а Гром не спешит переходить от слов к действиям и вместо этого отставляет руку с растопыренной пятерней. — Деньги есть. Связи есть. В оружии разбираешься, — Гром по одному загибает пальцы. — Боевого опыта — жопой жуй. Одного не хватает — мотива, — он демонстрирует одиноко торчащий оттопыренный мизинец. — Вот я голову и ломал. Ну, может, классика? Службу бросил, а войну с собой забрал. Но тогда почему именно эти люди, а не бомжи какие-нибудь? Личные счеты? Уверен, ты их даже не знал. Деньги? У тебя их и так больше, чем ты тратишь. Благородная месть? — Олег напрягается еще сильнее под пристальным взглядом. — Не вяжется с твоим профилем. Ого. Он и профиль составил. Интересно, что там написано в графе «постельные предпочтения». Надо бы испугаться, но Олег все никак не может собраться с силами, а потом Игорь говорит: — Рано или поздно все стрелки приводили к твоему нанимателю. И лучшему другу. И все-таки оказывается, что силы бояться есть. — Ты знаешь, что он желал Гречкину смерти? С этим есть прям куча роликов в интернете, — доброжелательно делится Гром. — И дальше, если покопаться — с Исаевой у них нет пересечений, но… Если закрыть глаза, можно увидеть серый кафель душевых и зареванного Серёжу: он жмурится, медленно дышит и шепчет «я зайду туда на счет раз, два, три...» и все продолжает считать, пока воспиталка не окликнет из коридора — Разумовский, почему все еще в трусах? Тебя мыть самой, как маленького? Чувство такое сильное, что в сломанный нос ощутимо бьет запах хлорки. Сколько человек за раз загоняют в тюремный душ? — Я был бесполезным, — говорит Олег, глядя в стену в стороне от Грома, туда, где висят фотографии (сливающиеся в одно разноцветное пятно, потому что его снова мутит). — Уже много лет. Поэтому я их убил. Они мешали Серёже, Сергею Викторовичу, и я их убил. И тебя бы убил. — Я тоже так подумал, — кивает Гром. — Но почему сегодня, а не вчера? — Было бы грубо убивать тебя сразу после того, как мы переспали. — Ого. Джентльмен, — Гром криво ухмыляется. — А строил такую святую невинность. Какой такой контракт с Хольтом? Первый раз слышу. На сколько миллионов, напомни? — Четыре? — Четыре с половиной. Но что такое пол-ляма туда-сюда для человека с твоим уровнем достатка, да? Олег невразумительно дергает губами, то ли улыбаясь, то ли гримасничая. В ушах звенит, но не от удара, просто такое чувство, что перегорают какие-то предохранители, один за другим, с того самого момента, как Серёжа не рассмеялся, услышав шутку про Чумного доктора, а побледнел и шире распахнул глаза. Ему нельзя в тюрьму, думает Олег, и следом думает — интересно, сколько я еще выдержу. — Кого еще собирался убить? — Бехтиева, — Гром удовлетворенно хмыкает. — Судью. Бенгальского. Еще пару человек. — Пару человек? У тебя не было четкого списка? — Люблю импровизацию. — Угу. Ты понимаешь, что ты сядешь на пожизненное? — Олег понимает. Частью себя, которая бьется в ужасе, он это прекрасно понимает, но большая его часть еще держится, используя шок себе на пользу, так что он пожимает плечами. — Черт, да такое дело может стать поводом пересмотреть статью про смертную казнь. Ты прикинь, если её восстановят специально ради тебя? Хотя тут и восстанавливать не надо. Ты таким людям дорожку перешел, что тебя еще в СИЗО порежут, охрана не уследит. Че лучше, подохнуть до суда или все-таки сидеть пожизненное, а? — Ты оформлять будешь или нет? А, ты ж не при исполнении, — Олег ждет после этих слов удара и даже жмурится, но Гром продолжает пристально смотреть. — Ну, коллегам позвони. И вообще, я хочу адвоката. — Получишь ты и коллег, и адвоката. Вот что скажи. Нахрена ты значки на них вырезал? — Значки? — Олег быстро моргает пару раз, обдумывая. — Ну да, крестики такие. — Типа подпись, — когда Серёжа находил время вырезать крестики между тем, как сжигал жертв, снимал ролики и возвращался домой к утру, чтобы Олег ничего не заметил? Вот это многозадачность. — Ножиком? — Да, ножиком. Люблю ножики. А что, нельзя? — Да нет, можно, — кивает Гром. — В свободной стране живем. Олегу не нравится его тон. И выражение лица, что-то среднее между жалостью и гадливостью, как смотрят на полусъеденного блохами уличного пса, не нравится тоже. Человек с разбитым ебалом всегда выглядит жалко, но не настолько же. Мысль быстро отматывается назад. Что не так? — Ты не только тела не видел. Он еще и не рассказывал ничего, — задумчиво говорит Гром. — Да? Ты вообще знал? Или он вывалил это внезапно? Вчера? Сегодня? — он щурится, разглядывая Олега (он чувствует, как холодеют уши и нос, кровь оттекает от лица, должно быть, цветом кожи он сливается с грязной батареей). — Нет, сегодня. Вчера ты собирался его защищать, а сегодня уже берешь вину на себя. Шантаж или по любви? Ступор проходит. Олег дергается вперед всем корпусом так сильно, что боль в запястьях ощущается не как резь, а как ожог. Гром еле успевает отшатнуться и нервно смеется. — Я признался, что еще тебе надо? — Я не при исполнении. Признание не имеет юридической силы, — Гром встает и отряхивается. — Тебе повезло, ты меня даже задеть не успел. С хорошим адвокатом все, что ты получишь — это нанесение повреждений средней тяжести. — Не смей. Ему нельзя в тюрьму. Нельзя. — Кому нельзя, кому можно, это будем уже не мы разбираться. Телефон твой где? — Олег пытается ударить его, пока Гром шарит по его карманам, но майор ловко уворачивается. Смартфон просто бросает об пол и наступает сверху несколько раз, пока тот не перестает подавать признаки жизни. Потом скрывается в спальне и выходит уже в футболке. Натягивает ботинки, не шнуруя. — Не смей, — повторяет Олег, как заклинание. — Я тебя убью, слышишь? Если он не убьет, я убью. — Угу. Ты пока посиди тут, подумай о вечном, ага? Кричать, кстати, можно, у меня соседи привычные. — Не смей! — Олег повышает голос, когда закрывается дверь. — Ему нельзя в тюрьму! Ему нельзя! Ты не понимаешь! Ему нельзя! НЕЛЬЗЯ! Нельзя, нельзя, нельзя… кто будет защищать его от громил? кто будет вытирать слезы и сопли, когда придется раздеваться при обыске? ему нельзя, неужели Гром не может понять, никто не может понять… Наручники больно впиваются в запястья, но Олег знает эту хитрость: можно снять даже очень тугой браслет, если вывихнуть себе большой палец. Достаточно одной руки. Одно резкое движение, хруст, вспышка боли — и он освободится. Может быть, успеет нагнать Грома в башне и помочь Серёже избавиться от настырного майора. Олег задерживает дыхание, готовясь сделать рывок, но медлит слишком долго и приходится выдохнуть. Он повторяет вдох. Потом еще раз. Словно застывшая на морозе машина: ключ в замке проворачивается, но зажигание никак не происходит. Вдох-выдох. Вхолостую. Сейчас. Он сделает это сейчас. Сейчас. Сейчас… Какой-то дурацкий блок, этот самый распоследний из всех предохранителей, не дает сделать себе больно, когда это оказалось нужнее всего. Борьба с животным инстинктом самосохранения отнимает все силы. Олег откидывает затылок на батарею, смотрит в потрескавшийся сероватый потолок. В голову закрадывается крамольная мысль: что, если он уже сделал все возможное? Сделал все, что мог. Вместо ужаса мысль приносит неожиданное облегчение.