Стежки между нами

Уиллоу выбралась в лес, чтобы поиграть на своей кельтской арфе. Она устроилась под старой ивой, прижав к себе свой маленький инструмент. Почувствовав себя героиней сказки, она провела кончиками пальцев по натянутым струнам, вибрации которых слились в простенькую мелодию. Тогда девушка начала шустро и смело перебирать их, создавая музыку. Над ее головой шелестела свежая листва, насвистывая в тон арфе, ветер скользил сквозь струны, дополняя мелодию своими шепотом проигранными нотами. Природа вслушивалась в игру, сживалась с ней. Податливо качались травинки, медленно плыли облака по ясному небу, птицы затихли, наслаждаясь музыкой арфы. Уиллоу прикрыла глаза, позволяя пальцам свободно бегать от струны к струне, как вдруг неподалеку от нее раздался шорох. Она прервалась и оглянулась, но успела углядеть только ускользающий в густую зелень белый хвостик. На месте, где скрылся неизвестный зверёк, мерно покачивалась ветка можжевельника. Подобрав арфу, Уиллоу спешно покинула полянку и отправилась домой. Вернувшись, она застала своего мужа, чистившего ружьё. Судя по куче деталей вокруг, он только приступил к этому; и хоть он и перебрался на улицу, запах едкой смазки и чистящего средства сильно ощущался, от чего слезились глаза, а руки тянулись прикрыть нос. Воодушевленная встречей с диким зверем Уиллоу поставила инструмент на крыльцо их деревянного домика и, подпрыгивая, добралась до мужа. Тот, почувствовав пылкость ее настроения, поднял на нее заинтересованный взгляд. Уиллоу дрожала от переполнявших ее эмоций; ее изумрудные глаза горели, а поджатые губы так и жаждали заговорить. Умилившись открывшейся ему картине, Калеб коротко спросил: — Ну? Этого было достаточно, чтобы Уиллоу, как заведенная шкатулка, начала бурно пересказывать то, что с ней произошло. — Ты не поверишь, что случилось! Я пошла погулять по лесу, нашла там полянку и решила: а почему бы не поиграть? Села, значит, под дерево, играю, играю, и вдруг слышу, как кто-то убегает. Я оглянулась и увидела белый хвостик, представляешь?! — не способная справиться с восторгом, Уиллоу села на корточки перед мужем, обхватив его колени и вглядываясь в его удивленное лицо. — Да я Белоснежка, чёрт возьми! Новая диснеевская принцесса! Она смеялась, раскачивая чужие колени; Калеб переспрашивал ее, точно ли ей не показалось, и разделял ее восторг, смеясь вместе с ней. — Так, а кто это был? — спрашивал он, кладя свои ладони поверх чужих рук. — Олень, скорее всего, — уже поуспокоившись задумалась Уиллоу. — Я его всего не видела, но это большой зверь был. Прикинь? Я ведь его своей музыкой призвала! Игрой на арфе! Офигеееть! В глазах Калеба читалась гордость за свою счастливую жёнушку. Он целовал ее умелые пальцы, что смогли своей игрой привлечь дикого зверя, целовал ее разрумянившиеся щеки, чувствуя, как его утягивают на траву, где были разложены детали ружья. Он целовал ее губы, с трудом справляясь с натянутой улыбкой. — Я хочу пойти туда еще раз и снять всё на видео. Может он опять придет, и тогда я увижу его, — мечтательно делилась мыслями девушка. Ее идею поддержали и даже предложили помочь с тем, чтобы дотащить всю аппаратуру до нужного места. Они еще долго сидели и обсуждали этого таинственного зверька, пока Уиллоу не почувствовала легкую усталость после пережитых бурных ощущений. Калеб, приобнимая любимую, решил сменить тему в немного другое, интересующее его русло: — Где, говоришь, ты этого оленя видела? — Слушай, ну так просто не объяснить, — Уиллоу свела к переносице брови, активно размышляя, какие ориентиры дать о местоположении полянки. — Не доходя речки, где ивы растут. — Это там, где мы грибы собирали? — Не-не-не, совсем не там. Мы вдвоем с тобой туда не ходили… Ну вот знаешь тропинка на старую деревню ведет? — Ну? — А от нее поворот налево есть; только он не ведет никуда. Вот я по нему пошла, а когда он кончился, пошла дальше, потом как-то куда-то поворачивала, пока не вышла. Но речки там не слышно. — Я вроде бы понял, но ты мне лучше потом покажешь, — улыбнулся Калеб и потрепал Уиллоу по голове. — Я туда на охоту пойду. Неожиданная новость поразила девушку. Она резко обернулась на возвращавшегося к чистке ружья мужа и смерила его нечитаемым взглядом, в котором смешалось всё: от удивления до возмущения. — Что значит на охоту? — твердым тоном переспросила она. От прежней жизнерадостности не осталось и следа. — На этого олененка? Ты его пристрелить собираешься? — Если это маленький олененок, то, разумеется, нет, — спокойно ответил Калеб, не отвлекаясь от работы. — А так да, собираюсь. Вчера сезон охоты открыли. Он говорил об этом спокойно, как будто рассуждал о погоде или о том, что лучше приготовить на ужин. Любительницу природы Уиллоу это не устраивало. Она сердито сжала чужое плечо, заставив смотреть себе в глаза. — Ты этого не сделаешь, Калеб. — Почему нет? — искренне не понимал парень. Он совершенно не видел проблемы в убийстве дикого животного. — Нам же надо что-то есть. Я давно уже не ел оленины. — Конечно, я понимаю, что нам нужно что-то есть, но почему бы тебе не пойти в другое место? Или поохотиться на уток? — На них я пойду утром, а вечером — на оленя. — Он оглянул помрачневшую Уиллоу; его тон тоже стал серьезнее. — Зачем мне искать другое место? Это время, а ты уже нашла подходящее. На обед котлет накрутим, чем плохо? — Я не позволю тебе убивать этого оленя! — решительно воскликнула девушка, сверкнув глазами, — Не после того, как подозвала его, понял меня? — Точно! — приободрился Калеб, задумчиво поднося пальцы к подбородку. — Ты можешь подзывать своей игрой животных, а я- — Нет! — его жестко перебили, не позволяя даже закончить предложение и произнести этих ужасных слов. — Ни за что! Я тебе даже близко подойти к нему не позволю, а о помощи моей не проси. Как у тебя только язык повернулся?! Красная от переполнявшей ее злобы, Уиллоу поднялась с земли и направилась в дом. Ей не хотелось продолжать этот разговор, смысла в котором она даже не видела. Парень негодующе вскинул руки, но ничего не сказал. Когда дверь звучно захлопнулась, он бессильно опустил руки и вернулся к ружью. Они не разговаривали до утра. Парой слов перекинулись только ближе к обеду, когда он принес с охоты тетерева. — Тебе помочь донести оборудование? — спросил Калеб, наблюдая за тем, как его жена с огромными сумками и арфой наперевес тащится к выходу. — Сама справлюсь, — буркнула она, но сумки с камерой и штативом уже были вырваны из ее рук. — Верни! — Показывай, куда идти, — споры были бесполезны, и Уиллоу ничего не оставалось, кроме как показать дорогу. Ружья на чужих плечах она не видела, но это ее никак не успокаивало. Ее не покидало ощущение, будто она сегодня вообще не видела оружия при своем муже. Вспоминая свои прошлые прогулки, она решила завести их в другое место, а не туда, где она видела оленя. Когда они зашли в лес, то оба постоянно озирались по сторонам; Уиллоу — чтобы увести охотника подальше от злосчастной полянки, Калеб — чтобы не потерять след к месту, где он припрятал ружье. Они оба хотели обмануть друг друга, и оба подозревали друг друга во лжи, но молчали. Напряжение искрилось в свежем лесном воздухе. Только щебетание птиц разбавляло тишину между ними. — Может найдем место покрасивей для твоего видео? — неожиданно подал голос охотник. — Я очень красивую полянку видел неподалеку, тебе понравится. Уиллоу недоверчиво посмотрела на него, неопределенно поведя плечами. — Я же не просто иду снимать, как я играю, а олененка заснять. Вдруг его там не будет? — Не будет этого, призовешь другого. В конце концов, дело в музыке, — ласково подчеркнул Калеб. Девушка уточнила, куда ее хотят отвести. — Там озеро небольшое, знаешь? Она знала. От места, где она видела животное, было далеко. Поразмышляв немного, она согласилась. Порешив, они повернули в сторону озера; теперь их вёл Калеб. Всё шло по его плану — он отведет Уиллоу, после уйдет, чтобы «не спугнуть зверя», а сам побежит за ружьем, что оставил на другом конце озера. Затем незаметно вернется к Уиллоу, чтобы подстрелить добычу. Пока девушка устанавливала камеру и настраивала звук, охотник уже ушел, пожелав удачи повстречать животное, наказал ей быть осторожнее. В конце концов, дикие звери — это не шутка. Уиллоу только пошутила в ответ, ведь она тоже не какая-то бесхарактерная слабачка, может и постоять за себя. К тому моменту как кнопка записи была нажата, Калеб уже устроился в кустах недалеко от того места, где стояла камера. Он сразу приготовил ружье и принял такую позу, из которой ему будет легко быстро прицелиться, а плечо не выбьет отдачей от выстрела. На секунду всё стихло. Ветер не теребил листву, птицы не пели, трава не шелестела. Не дышали. Мёртвая тишина перед началом чего-то удивительного и переломного. Уиллоу занесла руку и согнула пальцы в нужной последовательности. Она коснулась струн, и началась музыка. Низкие ноты передавали полномочия высоким, высокие возвращали главенство низким. Мелодия отражала саму жизнь, чередуя грубость судьбы и доброту природы. Она рассказывала балладу о лесной жизни, о вечном течении ручья в поисках приключений, переплывающих по нему рыб, чьи чешуйки красиво блестят под лучами яркого солнца; балладу о перелетной жизни птиц, о том, как они строят гнезда в вершинах высоких сосен и в глубине кустарников; балладу о зайцах, которые скачут с места на место и о косулях, что изящно пересекают поле, будто взлетая над ним. Она рассказывала о лепестках цветов, которые ветер переносит на своих невидимых руках; о кронах могучих деревьев, под тенями которых рождаются всё новые и новые поколения семей. Это была сказка о четырёх царствах, которые существуют в одном мире и дополняют друг друга, рождая общую гармонию. Калеб наблюдал за всем со стороны. На те мгновения, что Уиллоу играла на своем сказочном инструменте, он забыл, для чего пришел сюда, почему сжимал в руках ружье. Он забыл, что должен быть настороже и ждать чего-то. Его захватила музыка, что заполняла каждый уголок леса. Ему казалось, что именно в этом и состоит смысл жизни — в том, чтобы прямо сейчас прятаться в кустах и слушать песню кельтской арфы. Но в сознание его вернула крупная фигура животного, которая неожиданно появилась из-за деревьев. Зверь не издавал абсолютно никаких звуков, поэтому Уиллоу его даже не заметила. Животное осторожно подкрадывалось к играющей девушке, заинтересованно вытягивая мордочку и виляя длинным белым хвостом. По цвету шкуры и форме тела опытный охотник сразу узнал в нем оленя. Да только это был не просто олень — у него не было рогов. Это могло означать только одно: Уиллоу привлекла своей игрой самку. По всем правилам охотничьей морали запрещалось убивать детенышей и самок каких-либо животных, поэтому с разочарованным вздохом парню пришлось отложить ружьё в сторону, но не далеко; ведь если бы он начал чересчур шевелиться, то мог бы издать лишние шумы, чем привлек бы внимание Уиллоу и спугнул олениху. Калеб наблюдал за тем, как любопытная красавица подходила всё ближе и ближе. В ее действиях почти не читалось страха, а шаги были уверенными и мягкими. Вдруг Уиллоу подняла глаза на камеру и увидела в маленьком окошечке движение позади себя. Обрадовавшись, она не перестала играть, но начала потихоньку затихать. Она принялась медленно-медленно разворачиваться так, чтобы видеть животное и удачно попадать в кадр. Пальцы еще слабо касались последних струн, пока звук совсем не стих. Вот оно. Прямо перед ней стоял невысокий благородный олень, а если быть точнее, то его самка. Она не убегала, а наоборот только ближе подходила к девушке, с интересом вытягивая кончик носа. В кустах Калеб схватился за оружие. Уиллоу действовала нарочито медленно, боясь спугнуть дикое животное. Она принялась спокойно вытягивать руку вперед и, к своему удивлению, почувствовала, как ее ладони касается мокрый и холодный нос. Замерли. Черные глаза, большие, как драгоценный камень, смотрели на человека без страха, изучая. Из ноздрей раздавалось тихое сопение, и кожей Уиллоу ощущала выдыхаемый ими воздух. Она осмелилась так же спокойно и медленно скользнуть ладонью вверх по вытянутой мордочке. Олениха не отшатнулась. Она замерла живой статуей, пока девушка ласково поглаживала ее, переходя на лоб и уши. Между человеком и животным образовалась какая-то невидимая тонкая нить, связывающая их сердца. Они молчали и слышали, как раскрываются их души. Но неожиданный шорох по левую сторону заставил олениху испугаться и за секунду скрыться в глубине леса и густых деревьев. Уиллоу почти захныкала от досады, но что более важно — тоже немного перепугалась внезапного шума. В кустах кто-то был. Крадущимся шагом она подобралась к тому месту, откуда исходил звук, и вскрикнула то ли от страха, то ли от сильной обиды. Она увидела своего мужа, обхватившего руками ружьё. Уиллоу не желала слушать его объяснений, которые моментально посыпались на неё. — Я предупреждала тебя! — кричала она, загребая наспех вещи, — Я просила тебя по-человечески, чтобы ты не охотился на моих оленей, но неееет! Ты всё равно пришел сюда и притащил это чёртово ружьё! Глаза щипало от подступающих слез, а горло сдавливало от засевшего в нем колючего кома, но она не позволяла себе дать слабину. Она шустро зашагала в сторону дома, бросая вслед сконфуженному охотнику, чтобы тот не шел за ней. Калеб старался догнать ее, но почему-то остановился. Он видел, как его разъяренная жена сейчас уходила домой, чтобы взять там первую попавшуюся подушку, избить ее, представляя его лицо, и в конце прижаться к ней и намочить горькими слезами. Он оглянулся на поляну, где несколько минут назад она же стояла одухотворенная собственной музыкой и счастливая от того, что встретила настоящего оленя. Он не мог поверить, что эти два человека — его Уиллоу, и что одно лишь неловкое движение, одна лишь его оплошность допустила такую страшную перемену в ней. Чёртова змея всё испортила, — казалось ему. Она так не вовремя заползла ему за воротник, заставив брыкаться и кататься по земле, создавая шум. Но неужели всё это только из-за змеи? Он вернулся домой поздно вечером, когда Уиллоу уже успокоилась и умыла лицо, а он почистил и спрятал ружье в сейфе. Он пытался объяснить ей, что произошло на самом деле, что он не собирался стрелять в ту олениху, что ей не за что на него злиться. Но за весь вечер Уиллоу произнесла лишь одну фразу: «Если бы это был самец, ты бы застрелил его?» Больше она не разговаривала с ним ни в тот злополучный вечер, ни на следующий день. Она притворилась глухой, не желая слушать ничего и не собираясь вникать в дурацкие оправдания. Калеб же отбросил попытки объясниться. «Пусть побесится, потом забудет. Это же такая глупость, в самом деле» — думал он и решил забыть обо всём и жить как раньше. Но как раньше жить у них не получалось. Уиллоу молчала, не говорила ему ни слова; он молчал тоже. Она готовила, убирала, занималась садом и огородом, он добывал еду, помогал ей таскать тяжелые лейки с водой и занимался своей частью хозяйства. Но они продолжали молчать. Их семейная жизнь превратилась в обыкновенное и угнетающее сосуществование, будто не было между ними шести лет отношений, не было романтики и искры, будто они не проводили медовый месяц на берегу лазурного моря и не дарили друг другу тепло и любовь. Это казалось невероятным и одновременно происходило в данный час в их доме. Калеб не раз задумывался о том, что ему нужно бы извиниться, но он никак не мог придумать, как и что же ему сделать. А когда ему надоедало искать решение к этой непосильной задаче, он злился и забывал об этом. «Попсихует и успокоится» — успокаивал он себя. Но вот прошло три дня, а они так и не заговорили. Калеба не покидало ощущение, что они в самом деле могут уже никогда не заговорить. Напуганный таким умозаключением, он решительно задумался извиниться. Однако по-прежнему не знал, как. За помощью он решил обратиться к их общей подруге Луз, которая жила далеко в городе, в то время как молодая семья перебралась в глухой хутор на краю леса. Парень специально выбрал день, чтобы молча, не обмолвившись и словом, поехать в город. — Ну ты придурок, конечно, Хантер, — язвительно кривилась Носеда в ответ на пересказанную историю событий. Она даже назвала друга кличкой, связанной с его преступным прошлым, чтобы показать всю плачевность ситуации. — Спасибо, сам я до этого не догадался, — в такой же манере ответил парень, но было заметно, что слова эти его сильно задели. Вздохнув, Луз только покачала головой. М-да, нужно спасать ситуацию. До развода вряд ли дойдет, конечно, но жить в тишине и немой ненависти кажется еще более плохим раскладом. — У тебя что, совсем нет идей, как перед ней извиниться? Ты ее лучше меня знаешь, петух! — Да хватит уже оскорблять меня! — прикрикнул он и тяжело вздохнул. — Есть одна, но она кажется мне идиотской… — Уж лучше, чем ничего, — пожала плечами подруга. — Выкладывай. И он рассказал ей обо всём в подробностях. Луз, подумав с минуту, опровергла утверждение о том, что идея идиотская, и решила ее оставить и развить. — Но я же криворукий, у меня ничего не получится, — отчаянно заявил он, на что Луз только прыснула. — Слушай, если это сделаю я, то Уиллоу сразу догадается и смысла в твоем подарке не будет. Так что тебе лучше постараться и доказать ей свою любовь, понял? — в ответ последовал отчаянный ох. — Я сделаю для тебя эскиз и покажу, как делать стежки, а ты потом сам всё сделаешь по примеру. Давай, Хантер-придурок, у тебя всё получится. Ради Уиллоу! — Ради Уиллоу, — согласился Калеб, и они с Луз принялись за исполнение плана «Уиллоу, прости меня». На протяжении недели Калеб заседал где-нибудь в светлом углу, скрючившись в три погибели, иногда тихо матерясь, и готовил извинительный сюрприз для своей жены. Та, к слову, совершенно не обращала внимания на то, чем он занимался. Обида и боль настолько сильно съедали ее, что ей вовсе не хотелось думать о своем муже. К несчастью, радикальное отдаление и холодность ей тоже не нравились, но она не могла справиться с мыслью о том, что он смог предать ее. Так продолжалось еще десять дней. Целых две недели они не разговаривали. Возможно, не заговорили бы уже никогда. Молчание настолько приелось, что артикуляция теперь казалась проблемой. Но им нужно было перешагнуть через это. Калебу было нужно. — Уиллоу, — тихонько позвал он, когда она поливала цветы на подоконниках. Она не отреагировала. — Я… я хотел… у меня для тебя подарок. Пожалуйста, взгляни. Он робко протянул ей аккуратно сложенное белое полотенце. Заинтересовавшись происходящим, девушка приняла подарок. Когда она раскрыла его, то невольно зажала рот рукой, чтобы подавить пораженный и чувственный всхлип. На одном из углов полотна была вышита целая картина — момент, когда Уиллоу гладила олениху в лесу. Швы были кривыми, неумелыми, местами контур ехал куда-то в сторону. Но это был очень сложный узор, полноценный рисунок из ниток, сделанный руками Калеба, который и иглу-то держал неуверенно. Уиллоу расплакалась, сама не зная от чего. — Любимая, прости меня, — Калеб упал перед ней на колени и принялся оставлять нежные поцелуи на ее руках. — Умоляю, прости, прости меня! Я клянусь тебе, что больше никогда не буду охотиться на оленей. Слышишь? Никогда! А хочешь вообще охотиться не буду? Продам ружьё к чёртовой матери, ты только прости меня. Заговори со мной! Скажи хоть что-то! — Калеб, — тихо выдохнула она и перевела на мужа свои заплаканные глаза. В его взгляде читался странный страх, будто его могут никогда не простить, будто он недостаточно замаливает свои грехи, будто недостаточно жертвует, чтобы загладить вину. Он весь сжался и замер в ожидании дальнейших слов, — ты такой дурак… С души будто камень упал. В этом простеньком, совершенно необидном оскорблении он слышал прежнюю ласковую Уиллоу, к которой так привык и по которой так скучал. Он поднялся с колен и принялся расцеловывать ее щеки, шею, милый морщившийся носик. Он целовал каждый сантиметр ее лица, губами стараясь передать свою любовь и сожаление за содеянное, что душили его эти две недели. Уиллоу прижималась к нему как можно плотнее и глубоко вдыхала аромат хвои, которым всегда была пропитана его жилетка. Как ей этого не хватало. — Только не нужно отказываться от охоты, ладно? — добавила она, когда они наконец отстранились, и встретилась с недоумевающим взглядом. — Мясо — это важно, что мы есть-то будем, — улыбалась она по-прежнему, по-родному, ярко и тепло. — Ты только охоться в другом месте, а моих оленей не трожь, ладно? — добавила она и получила в ответ череду согласных кивков. А полотенце они расстелили на полке, где стояли разные горшочки с цветами. И при входе в дом теперь первое, за что цеплялся взгляд — кривоватый рисунок Уиллоу и оленихи в окружении звезд и цветов, вышитый на белоснежной ткани.