Встреча в парке, где пахнет сиренью

— Зонтик… Блондин поднимает глаза на голубоглазого. Тот грустно улыбается: — Подумаешь, словно в театр никогда не ходили. Да и нам без этого хорошо, Фель. — Н-но, Зонтик! — голос четвёртого стал срываться и дрожать, ибо было очень страшно сейчас за этого спокойного мальчика. Он мог в любую секунду закрыть глаза и не открыть, и тогда противный пищащий звук сольётся в один… Нет, нет, слишком страшные фантазии! — Успокойся, — размеренно прошептал Зонт, и с его губ пропала улыбка, как и надежда Феликса. — Всё временно, мой сладкий, всё временно. Феликс заплакал, стараясь сдерживать слёзы. Как же он глупо выглядит сейчас, наверное. А шестой смотрит на него с грустью, гладя золотые волосы. В палате пахнет медикаментами и сиренью слабо, — должно быть, кто-то проветривал. — Хорошо, что не взрослеем, — горько выдохнул Зонтик, прекращая гладить четвёртого. — Вечно молодые, вечно несовершеннолетние… Вечно те, кому нельзя пить алкоголь и ходить на фильмы с пометкой восемнадцать плюс… — Вечно те, кто страдают от гомофобии и осуждения общества, — горько улыбнулся Феликс, подхватывая дрожащим и сдавленным голосом. Словно душат чем-то невидимым. Какой-то болью, что перекрывает трахею с глоткой и заставляет задыхаться, захлёбываться, да даже, когда нет слёз. — Поцелуй меня, — резко сбрасывается с губ шестого взволнованный шёпот. Феликсу страшно и волнительно. Нет, он не хочет, не может, пусть это будет простая просьба… Лёгкий, чувствительный, невинный поцелуй в губы. Он длился всего пару секунд, но больше и не нужно было. — Люблю тебя, — быстро сорвался шёпот с губ Зонтика, глаза прикрылись. — Я тоже тебя люблю, — грустно, вполголоса и также быстро произнёс Феликс. Лишь бы успеть, лишь бы он успел услышать. — П-пожалуйста… Лёгкая улыбка скользнула по тонким бедным губам голубоглазого, но через секунду исчезла, а глаза закрылись. У Феликса перехватил дыхание. — Н-нет. Писк. Писк. Замирание… «О, нет, пожалуйста, пусть будет ещё писк…» — пролетело мгновенно в голове блондина, стараюсь зацепиться ща последнюю надежду, от которой остался уже лишь пепел. Долгий, протяжный писк, который пищал секунд шесть, а потом растворился, словно его и не было. Один верил в реинкарнацию, а второй —атеист. Одного взяла болезнь, другой же стоял и смотрел. Один символизировал печаль, а другой — веселье. Сблизившиеся противоположности. *** Прошло шестнадцать лет. Феликс уже и повзрослел, и отпустил, и стал жить дальше. Повзрослел морально, ибо клоны не стареют. Однако на качество жизни влиял огромный больной шрам на сердце, что болел и заставлял плакать иногда. Смачивать сухую ткань подушки влажными слезами горечи, а потом выдыхать устало и засыпать. В парке Феликсу было невероятно хорошо, но в то же время и больно: любимое место Зонтика при жизни. Свежий воздух, аромат цветов, сирень, что благоухала на всю улицу… Хорошо, не правда ли? Пройдя дальше, блондин остановился. В горле повис ком, а на глазах навернулись слёзы. Слёзы счастья. Такое просто не могло быть возможно… На скамейке, с пломбиром в руках сидел голубоглазый юноша, мечтательно и с некой грустью глядя в даль.