Мужик умер от депрессии
5 июня 2022 г., 10:12
Клод Ривьер писал научную работу, а его сын, Марсель Ривьер, был объектом и одновременно результатом этой работы.
Клод Ривьер считал: воспитание, избирательные лишения, точечные манипуляции и, естественно, хорошая генетика — основы, которые формируют гениев.
Каждому родителю следовало бы помнить, что он растит не ребёнка. В первую очередь он растит будущее. А будущее не построишь, поощряя лень, неразборчивость, капризность, скудоумие. Спуская глупейшие ошибки. Лаской и попустительством нельзя было вырастить достойных членов общества. Все эти дети, которые вот-вот должны были вступить во взрослую жизнь — не более, чем тупорылый скот, который не привнесёт ничего в науку, в развитие, только растратят зря ресурсы, понарожают таких же отбросов, воспитают их точно так же — хуже, чем если бы вообще никак не воспитывали, и умрут от заболеваний, к которым уже могли бы попытаться создать лекарства или новую методику лечения, если бы изначально развивались правильно, в соответствии с критериями, которые определил в процессе работы Ривьер.
Эта научная работа изменила бы представление о воспитательном процессе. Когда он предъявил бы её результаты, все его достижения, воплощённые в одном человеке, это был бы научный прорыв, равных которых не было в этом десятилетии. Все излишне нежные, гуманистические идеи, затесавшиеся в такую тонкую науку о разуме как психология, были бы навсегда похоронены под неоспоримыми фактами.
Строгость и абсолютный контроль — вот нужные ключи. Вся свобода, что должна даваться детям для гармоничного развития, для того, чтобы он не рос тупой куклой, которая может только слушать и выполнять команды, должна быть чётко ограничена.
И естественно, нельзя раздавать поощрения за всё подряд. Дети должны усвоить, что никто и никогда не будет обязан хвалить их за достижения. Это естественно — добиваться лучших результатов, когда ты способен на этот результат. Развитие в погоне за поощрениями это не более, чем низменное потакание желанию самоутверждения, ублажению своего эго, это лишь указывает на низкую самооценку. Это слабость, которой легко воспользоваться. Недопустимая слабость.
Клод думал об этой своей работе на протяжении всего взросления Марселя. Он действовал в соответствии с этими убеждениями, и видел, что его действия дают плоды. Марсель в свои семнадцать уже знал юриспруденцию лучше среднестатистического выпускника юрфака. По всем школьным предметам он имел наивысший бал. Он играл на скрипке в разы лучше, чем многие так называемые «профессиональные музыканты» с опытом и образованием. Старший Ривьер вложил всего себя в эту работу.
Но было кое-что важнее. То, в чём он был совершенно бессилен, и лишь потому ничего не предпринимал, кроме того, что доверился иным профессионалам.
Шанталь Ривьер. Его жена, чей разум рассыпался у него на глазах. Чьи живые, яркие и умные глаза утратили осознанность. Какая-то болезнь. Всего-навсего несовершенство мозга, которое превратило его любимую женщину в тень себя прежней, которая не может больше обходиться без посторонней помощи. Когда-то сияющий бриллиант среди окружающего сброда с годами, почти сразу после рождения ребёнка стал стремительно тускнеть. Как бы Ривьер ни пытался её удержать, сколько бы усилий ни прикладывал и каких бы специалистов ни привлекал, это было словно пытаться удержать в руках воду, всё время вытекающую между пальцев. Он не смирился по сей день. Он позволял экспериментальное лечение, он закупал дорогостоящие препараты из Европы, он испробовал всё, но ничего не помогало.
И сейчас Клоду Ривьеру казалось, что он сошёл с ума.
Он видел свою жену, которая самостоятельно не может переодеться или даже сходить в уборную, на кухне. Готовящей завтрак. Он стоял на пороге кухне, когда его сын сидел за столом, погруженный в чтение, а его жена готовила овсянку, нежно напевая под нос. А затем она заметила его. И улыбнулась.
Но он только что был на втором этаже, где проведывал и сам закрыл дверь спальни жены. Она спала.
Он не поверил своим глазам и ринулся на второй этаж.
И женщина по-прежнему спала. А когда он вернулся, Марсель уже завтракал. Никакой книги рядом не было. На вопрос, кто приготовил овсянку, Марсель посмотрел на отца несколько удивлённо.
— Я приготовил. Только что. Ты ведь должен был увидеть, ты стоял на пороге.
Но он не мог перепутать. Пусть Марсель, безусловно, больше похож на свою мать, он не мог их просто спутать.
Она повернулась к нему. Она улыбалась ему.
— Это горе, мистер Ривьер, — мягко сказала ему миссис Эванс, психотерапевт. — Вы могли быть убеждены, что пережили его, но зачастую оно даёт о себе знать в самый неожиданный момент. Тем более, вы почти каждый день видите свою жену, вы сопереживаете её состоянию и травмируетесь каждый раз по-новому, когда лечение не даёт результатов. Также сказываются стресс и накапливающаяся усталость. Отсюда слуховые галлюцинации. Я выпишу вам таблетки.
С этими галлюцинациями он не мог ходить на работу. Чтобы это не всплыло и чтобы миссис Эванс не проявляла инициативу, он сам взял оплачиваемый отпуск.
Он часто видел Шанталь на периферии зрения. Он замирал, глядя в одну точку, а она сидела в кресле гостиной с книгой. Он слышал шелест, с которым переворачивались страницы. Но стоило ему повернуть голову, посмотреть прямо на кресло — и там уже ничего не было.
Он слышал скрип ступенек, когда она поднималась и спускалась по лестнице. Но она, бессильная, больная, не могла самостоятельно спуститься или подняться. Она не могла. Она не могла.
Она скреблась и стучала в дверь его спальни по ночам. Она умоляла его открыть и захлёбывалась в рыданиях. Но он уже не открывал. Он предпочитал думать, что она там. Что она действительно там. Ведь его рассудок разваливался на части каждый раз, как он открывал дверь и видел пустоту коридора.
Это продолжалось неделями, и он до последнего сохранял контроль над собой. Его одежда всегда была выглажена, он всегда был опрятен. Но Марсель видел, как он запивает свои таблетки виски.
Когда Марсель второй раз ошибся на одном и том же пункте гражданского кодекса, Клод взял розги. И тогда, когда он занёс розгу над голой спиной, он снова увидел её в дверном проёме.
Она зеркалила его движения. На её красивом лице было жестокое выражение, жажда крови, которые он никогда не видел и не мог представить у своей жены до этого момента. Она держала поднятой пустую руку. И смотрела ему в глаза.
Он выронил розгу. Он посмотрел на Марселя, который тихо, вопросительно окликнул его, вскинул голову, снова глядя в открытую дверь.
Конечно же, там никого не было.
Трясущимися руками он с третьей попытки поднял розгу и сухим тоном приказал Марселю учить дальше. А сам пошёл в свой кабинет. Он тихо и методично опрокидывал в себя рюмку за рюмкой, пока его руку не накрыла чужая рука.
Маленькая, тёплая, нежная.
И его жена заглянула ему в лицо с выражением искреннего беспокойства. Она положила свою руку ему на щеку, мягко погладив.
— Ты так устал, mon cher mari. До чего же ты дошёл?
Не дождавшись от него реакции, кроме сбившегося дыхания, она повернула его кресло. И она обняла его, шепча, ласково успокаивая.
— Ты просто устал. Когда ты нормально спал в последний раз? Тебе просто нужно поспать. Крепко уснуть. Вот, смотри.
Она отстранилась, с улыбкой показывая пузырёк его таблеток. Она откупорила его, запрокинула голову и высыпала всё содержимое в рот. И тут же поперхнулась, накрыла рот ладонью и сдавленно закашлялась, продолжая разжёвывать и глотать таблетки.
Из-под её ладони показалась ниточка белой слюны. Кашляя и задыхаясь, она осела на пол. Из её глаз с полопавшимися сосудами стекали слёзы.
Клод закрыл глаза. Ещё некоторое время он слышал, как она кашляет, и слышал её хриплое «вот так, теперь нужно просто немного подождать».
Он беззвучно рыдал до тех пор, пока не уснул, сидя в кресле, но так и не решился открыть глаза.
На утро он не нашёл своих таблеток. Но нашел Шанталь, с отсутствующим взглядом медленно жующую грушу на завтрак. Когда образ вчерашней жены, глотающей таблетки, наложился на неё сегодняшнюю, он вылетел из комнаты, напугав гувернантку.
А она стояла на другом конце коридора. Смотрела в окно. А затем повернула к нему голову и нежно улыбнулась.
Клод прижимался спиной к закрытой двери, где закашлялась, подавившись, его жена.
В этот же вечер Клод всё для себя решил. Он выбрал свой кабинет. Наконец-то не трясущимися руками он несколько раз переделывал петлю, пока она не стала безупречной, на его взгляд. Обернул и завязал верёвку вокруг каркаса потолочного вентилятора. Поставил табурет.
Но до его измученных, воспалённых мозгов не дошло, что надо было решительнее спрыгнуть с табурета. Он просто сделал шаг вперёд — и тут же схватился за верёвку, сдавившую шею. Он хрипел, безуспешно пытаясь схватиться и ослабить узел. Он попытался снова встать на табурет, но тот от неловкого движения опрокинулся на пол.
Скрипнула открывшаяся дверь. И Клод обратил взгляд на дверной проём, в котором показалась фигура Марселя. Клод хотел попросить его помочь. Он хотел протянуть руку. Но всё, что он мог — дёргаться и задыхаться в петле, скребя короткими ногтями шею до кровавых полос.
А из-за спины Марселя показалась Тварь. Размером с большую собаку. Вместо головы у неё был олений череп с россыпью трещин и сколов. Оно передвигалось на четырёх конечностях, похожих на обнажённые человеческие кости, и имело покрытое чёрной шерстью туловище. Оно обернуло вокруг ноги Марселя шерстяной хвост и издало сытый рокот. Но легко отпустило, когда Марсель закрыл за собой дверь и зашагал вперёд.
Он легонько толкнул отца и, весьма довольный, прошел к дивану, чтобы расслабленно рухнуть на сиденье. Тварь последовала за ним, запрыгивая следом и кладя череп на его колени, довольно урча от мягкого, рассеянного поглаживания.
Так не воплотились в жизнь планы Клода Ривьера.
