Реквием Дона (Don 's requiem)

Его первый полет был до перехваченного воздуха наполнен страхом и неуверенностью упасть, даже в поддержке. Любой отступ, нехватка сил в мышцах спины, ног и рук, а, может, ненадёжно закрепленные тросы лент могли сорвать рывком вниз. Все, что угодно, могло стать причиной. Но он так хотел лететь, вновь почувствовать бриз в лицо, как восседая на носу яхты; раскачиваясь меж белоснежных тканей, как качали самые любимые руки на свете прямиком сквозь простыни. Лететь так, как губами вперед ловишь поцелуй ветра, подставляясь, улыбаясь свободному вдоху, после которого не страшно задохнуться, проглотить. Каждый последующий выход на арену цирка был любовью, свободной и красивой любовью, ведь только тогда Чимин мог ощутить в полной мере и том масштабе свои чувства. Это уже не был просто разбег к утесу, а самый настоящий повторяющийся раз за разом прыжок со скалы до разрыва сердца, игнорируя предупреждающие толчки ветра назад, игнорируя путающуюся рубашку, игнорируя шанс жить во второй раз, игнорируя страх упасть. Упадет в неизвестность - хоть тысячу раз на лентах, вовремя ухватившись, но только за этот не заканчивающийся никогда миг номеров он поцелуется с Мин Юнги в бесконечный раз не физически, а душой. Замрет в метре над ареной, будто над гладью воды, раскачиваясь, выдохнув со свешенной головой вниз, спрятавшись от зрителей за лентами. Не под овации воспрянет, вскинет голову, а под эхо голоса в голове. Он слышит его, не раз предупреждающего, как страшно летать так высоко, не видя своей тени: - Чимин-и, не отпускай. Всегда хотелось отпустить, полноценно достигнуть волн и упасть в водоворот солёных брызг, приблизившись к его эху. Но он никогда не падал, повторяя неизменный номер раз за разом, как в колесе Сансары: всегда большой рывок и вовремя обхват кистями лент, чтобы замереть в секунду до погружения. - Но без тебя мне не удержаться никогда, - шептал он в кромку воды, нависая точно также над ареной с опущенной головой. Вокруг овации, вокруг лица, вокруг море голосов, а под Чимином бездна непроглядная, манящая достигнуть нирваны. - Держись, малыш. Я с тобой, и не нужно никуда нырять. Он слышит это сквозь всё пространство, как ветер коснулся щеки и нежно замер на мочке уха. Чимин вскидывает голову, терпя одышку после силовой нагрузки, дрожит переплетёнными от ленты кистями, моргает от наваждения. Он слышит это через его глаза, яркой вспышкой выделяющиеся из всего зала. Номер окончен, а Чимин аккуратно вступает голыми ступнями на поверхность, не отпустив ткань, безумно захотев ее раскачать и через все пространство пролететь к нему в ряд. Опасть сверху и никогда больше не видеть тот обрыв во спасение. - Мы с тобой. - Эхо Юнги резонирует под хлопки маленьких ладошек, ведь на Чимина смотрят две пары любимых глаз. Больше не нужно срываться и по памяти падать с обрыва, рвать кисти меж лент в силовой нагрузке в ощущении поцелуя. Все уже давно реально, но шрамам свойственно о себе напоминать в пик накала. Чимин безумно хочет поменять свой номер в цирке и не видеть, не чувствовать таковым, пока делает элегантные поклоны, дарит уставшую, но счастливую улыбку Юнги и Чанми рядом. - Твой муж не пропускает ни один номер, - Йоко-ачжумма помогает Чимину привести в порядок после прекрасного выступления свой наряд. Пак переоделся уже в обычную одежду, с покусыванием губы посматривая на гимнастический белый комбинезон с воздушными вставками. – И с доченькой всегда тут. Смущенно опустив глаза, Чимин лишь кивает, желая уже поскорее обнять малышку и поцеловать в щечки. Стирает с себя остатки макияжа, снимает искусственные блестящие пряди волос у корней. - Тебя что-то тревожит, Чимин? - женщина застёгивает чехол с костюмом и присаживается рядом к его столику, оперев подбородок на ладонь. - Много нагрузки сразу? Всего месяц прошел, как ты вернулся к нам после трехгодового перерыва, как-никак. Эти гастроли отрывают от дома в Испании, но ты путешествуешь с семьёй. И все равно что-то тревожит, я же вижу. Отрываться от дома всегда тяжело, возвращаться на родину, даже временно - еще тяжелее. Но он уверил всех и себя в первую очередь, как полноценно здоров и готов вновь посвятить себя цирковой деятельности. Юнги не отказал ни в одном слове, выслушав аргументы мирно с легкой улыбкой на лице в один из вечеров под бокал вина с ним. Страхи прошлого рассеялись северным сиянием над их головами, мерцая звездами каждую ночь всех жертв, через которые прошли, но в бывшей лучшей привычке следовать за ним по пятам, куда бы ни шел - Юнги предложил пока отправиться всей семьей вместе в турне. Чимин знает, что это скорее констатация: «С семьей тебе будет комфортнее везде», но так же знает, как и дня без них не переживет сам. - Все нормально. Я не боюсь нагрузки. - Чимин мирно начинает. - Я даже не устал нисколько, но что-то тревожит меня в этом номере. - Расскажи. Пак, облизнув губы, пристраивает голову на две руки и медленно осматривает сценическую косметику на столике перед ним, но без конкретики. - Йоко-ачжумма, я могу вас расстроить, ведь от этого зависит не только установленная вами программа в цирке, но и потраченное драгоценное время на меня вновь. - Чимин подбирает слова. - Ты хочешь поменять номер? - женщина почти облегчённо спрашивает, - Чимин, так это не проблема, если в этом дело... - Нет, не в этом. - Он аккуратно на нее смотрит, моргнув несколько раз от заволакивающих дум. - Тогда что? - Я не хочу больше быть гимнастом. - голос надломано хрипит, и он прочищает его. - Я каждый раз чувствую то, что давно оставил. Смена номера не поможет, потому что, как только я берусь за ленты, я хочу падать так сильно, боясь однажды не уследить. Это уже, как на подсаженном адреналине, за которым ныряю и ныряю каждый раз по привычке... - Чимин глотает слюну под закрытие глаз и дальше шепчет, вспоминая каждый взгляд Юнги в конце. - Сейчас у меня все так спокойно в жизни. Я больше не хочу падать и летать, но очень желаю быть здесь, среди всех вас... Не хочу, чтобы моя дочка видела, как я падаю, даже если это красиво. - Наш цветочек точно станет капитаном, - шутливо произносит Юнги, отшвартовываясь на яхте, настраивая приборную панель на путь, - если все время будем путешествовать и передвигаться из страны в страну на яхте. Чимин облокачивается рядом на сидении у штурвала, наблюдая за действиями мужчины. Немного устал укачивать Чанми на дневной сон, но судно само сейчас доделает за него колыбельную на волнах для дремлющего ребенка в каюте. - Научишь сверяться с компасом и направлением ветра? - Мягко интересуется Пак, подобрав ноги под себя, обняв руками. Дернув уголком губ, Юнги специально для него палец мочит об язык и выставляется вверх. Делает нахмуренные брови и зоркий взгляд по пространству на несколько секунд, затем смотрит на крытый компас в панели с дёргающейся стрелкой. Чимин со смущённой улыбкой наблюдает за представлением, что будет. Всё еще внутренним ребенком ожидает чудес. - Чимин-и... - М? - Кажется, все ветра и компасы ведут к тебе. Особенно все мои внутренние. Встав и приблизившись, Чимин ныряет под его руки в пространство между штурвалом и помещается передом, чтобы обнять. Зона комфорта, зона любви, зона защиты, зона флирта - объятия этого мужчины. Положив тяжёлую голову на плечо Мина, потирается щекой и шепчет: - И что это значит, любимый? - То, что я научу Чанми всегда возвращаться домой... к тебе. - Мин крепче, насколько может из-за позы, приобнимает его, положив свою, пристроив щеку в волосы. Впереди бескрайний простор синего моря и самый знакомый путь до самого конца, чуть ли не края земли для него, где было найдено начало. Однажды проплыв - никогда не забудется для двоих... а теперь для троих. Однажды отправившись туда друг от друга на расстоянии вытянутой руки, чтобы потом возвращаться в слиянии душ и тел. Однажды открыли новую землю и возродили её своей любовью, обозвав неизменным раем без времени и боли. - Малыш, ты опечален. Твои выступления наполнены грустью. Ты не рад вернуться? Чимин слышимо выдыхает так тяжко для сердца Юнги. - Ты тоже это заметил? - Я смотрю только на тебя. Эти слова намного глубже в значении, мягко смакует Чимин его приятный голос. Он выбирает его тоже. - Что ты заметил еще? Он любит слушать, когда Юнги говорит, предполагает, рассуждает, все по полочкам раскладывает. Обычно это случайно, но больше всего ночью, когда Чимин с закрывающимися глазами борется со сном в обнимку с его грудью, руками, животом, наслаждается такой колыбельной и раскрепощенностью в это время суток. Ведь до этого Мин лежал рядом с Чанми, отказывающейся вообще засыпать, но стоило только хоть что-то говорить таким голосом, как она мило зевала и клевала уже носом в шею под колыбель Юнги. Чимин даже сейчас собирает остатки дыхания своей малышки с его сгиба под воротником. Безумный комфорт и потеря времени, чтобы беспробудно спать. - Малыш, - Юнги наклоняется к уху и целует в хрящик, - ты всегда можешь вернуться к тому, что было в бухте. Просто попроси меня и не ищи где-то сам среди выступления и в том, что тревожит. - Я хочу упасть в тебя, - трепетно следует ответ с подставленными розовыми губами, - с разбега, без кислорода, упасть так, чтобы тонуть было не страшно, ведь ты - мое море... Мой номер напомнил мне о том, как я обожал повторять начало, но без конца: каждый раз замирание перед гладью воды в страхе, а вдруг кислород закончится, а вдруг я ударюсь так больно, а вдруг... вдруг ты не там и не был вообще реален. - Но я здесь, - Мин переводит яхту в небольшую скорость, чтобы ответить на мягкий поверхностный поцелуй. - Поэтому я отказался напрочь от роли гимнаста. Я всегда, имея власть над полётом, буду нырять вниз. Больше не хочу. - Чимин-и, но ты так хотел... - Позволь я тебе покажу, что это все не напрасно, - Пак сквозь поцелуй рассматривает его родинки, складочки у носа и глаз, столько раз удостоив каждый сантиметр его лица ласке лучше любого ухода. - Ты научишь нашу дочь возвращаться домой хоть через весь океан с другого конца света, а я научу ее никогда не падать. Есть ли место лучше, чем нынешний дом? Есть ли место красивее, чем самое живописное на земле? Есть ли место роднее, чем все объятия в мире? Юнги и Чимин побывали однажды на краю земли, сорвавшись вместе, но не вниз по водопаду в пучину, а спокойно проплыли прямо под его потоком, прячась и принимая тяжёлый занавес от всего вокруг. Тогда это была единственная граница, чтобы посчитать себя отрезанными и свободными. И нет лучше, красивее, роднее места, в котором падать не больно, а приятно до безумия. Жить здесь нельзя, категорически нет, как храм для первых больных сердец - это край земли, с которого ты будешь всегда падать в водоворот, чтобы вернуться на невидимых крыльях, расправляющихся только под любимыми тёплыми руками. Они скучают по этому месту всегда. Они всегда будут возвращаться в него за источником воздуха. Юнги и Чимин вновь на краю земли с обнаженными сердцами возвращают свою юную любовь через года, через теплую ночь, накатывающий бриз, стрекот сверчков, шлейф белоснежного балдахина над кроватью в полоске маленького света. Движения стираются в памяти год от года, но они прокручивают вновь и вновь в попытках хоть еще раз испытать свой первый раз. Будь они где угодно, а здесь нет времени и нет ни единой проблемы, кроме как растянуть вечность. Здесь их первостепенный облик принимается через мягкий стон в глушащемся тесном поцелуе: Юнги снизу через призму слепнет сквозь ресницы на своём дрожащем от страха боли светловолосом капореджиме с грубым шрамом на красивом теле, пока Чимин сквозь блаженный выдох, сидя на нем, глаза в глаза в скачке за успокоением, позволяет ему в миллион раз войти в его душу так, как новым доном вошел в ту дверь зала суда, и никто больше не смог. Им не нужен вечный источник молодости, машина времени, когда здесь возможно всё, что хранится и не меняется. Здесь они в своем истинном облике, возродившие так много всего за пределами мира вообще, как только направляющие звезды знают масштаб их чувств. Чимин только здесь падает, но всегда держится крепко за край мягкой простыни, в последний миг вспышки наслаждения выстанывая весь кислород до хрипоты. В секунду получает следующую дозу через губы Юнги, погрузившись в запах с груди и словив его тёплую пучину в себя. Он тонет в нем, намокая, расслабляя напряжённые мышцы в неописуемом чувстве свободы. Так бесконечно тонуть можно только здесь. И только здесь Чимин трезво понимает, чего хочет. - Принеси ее сюда, - шепчет в ночь Юнги, убирая сырые пряди за уши Чимину. На дрожащих опертых руках Пак нависает и рассматривает его через негу утихания внизу живота. - Я хочу обнимать вас всю ночь. - Опять не заботишься о своём здоровье. Нужно спать, - мягко отвечает Чимин, утирая руками его бедра и пах от жидкостей. - Ты же знаешь, что я люблю спать в своём саду. С нежной улыбкой Чимин оголенный, мягкий, теплый в грациозном наклоне дарит ему глубокий поцелуй, путая пальцы в волосах Юнги и подушке. Звучно отлипнув от губ, добавляет: - Почему здесь так много любви? Почему эта бухта видит так много любви? - Мой отец подарил мне только этот остров давным-давно, - проговаривает мужчина, поглаживая пальцами на себе его изгиб поясницы к ягодицам, - дом я купил чуть позже. И знаешь... - зрачки Юнги красиво блеснули, а веки сузились до щелочек от улыбки, - первоначально я делал с целью временного дома, когда бы плавал от одной точки портов до другой, чтобы не возвращаться всегда в особняк на суше. Здесь было всегда так пусто: ни охраны, никого-то ещё из моего окружения. Жить здесь вообще не хотелось, как бы идеально не скрывался. Эта бухта стала такой первостепенной для меня, не омрачённой плохим, а когда я приезжал весь уставший, одинокий и слегка злой от всех дел - мне было здесь еще хуже. Я понимал, что тут должно жить что-то другое, что-то такое же невинное, нежное и наполненное только любовью. К сожалению, я не был таким никогда. Но ты... Дойдя до любимой части, Юнги обнимает Чимина под лопатки и укладывает под бок с закинутой ногой, мягко вжимает в кровать и гладит мокрое тело от плеча до бедра. - Ты олицетворяешь занятие любовью, Чимин-и. И здесь твой предел, но он бесконечный для меня. Ты здесь впервые прошептал, что любишь меня, сам не зная, как я желал для этого места таких слов. Вся эта бухта отвечает изначально тебе, слышишь? Она разговаривает с тобой и принимает твои желания. Ты хотел свободы - она принесла тебе берег спокойствия. - Юнги ведёт по волосам пальцами. - Ты хотел без боли - она смыла с тебя остатки чужих рук. - переходит на покатое плечо. - Ты хотел ребёнка - так она спит в соседней комнате тоже здесь под шум волн и так сладко, как нигде. - проминает мягкий живот у пупка с приятными круговыми движениями. - Ты хотел, чтобы бухта сохраняла нашу любовь в материальном облике, в свободном и без проблем - так здесь были оба наших ребёнка, такие юные и полные любви к миру. Прислушайся вокруг, как к единственному голосу, и все обдумай, а я поддержу и вновь привезу тебя сколько раз нужно сюда. - Вот поэтому я больше не хочу быть гимнастом. Я уже упал, держась за твои запястья. Я все решил, Юнги-я, - Чимин расчувствовался в дребезги опять, выгибается под его ладонь, слегка сбивая постельное белье. - Я останусь в цирке, но теперь стану учить детишек тому, как не падать, держась не только за гимнастические ленты. Чанми подрастет, и я возьмусь ее тоже обучать. Йоко-ачжумма разрешила начать набор со следующего месяца небольшой группы гимнастов. – потом Чимин со смущенной улыбкой красивых щек добавляет, будто давно забытый секрет. – Это лучше, чем учить солдат воевать. - Малыш, это прекрасно, - Юнги чувственно выдыхает, приоткрыв в оживлении глаза и рассматривая его, - ты же знаешь, как заставляешь каждого слушаться и учиться у тебя лучшему? - казалось, Мин забыл как дышать, обняв сильнее. - Ох, наша малышка будет гимнасткой, это невероятно. - От нее глаз не оторвут. - Чимин скромно смеётся и коротко кивает, в который раз влюбляясь, что мужчина одобряет его выбор. Ведь он, выбор, всегда меняется в зависимости от ситуации, а Пак приноровился действовать так быстро. И сейчас его душа не требует кидаться с обрыва за острыми ощущениями, давно опав в бухту на груди Юнги, как и через несколько минут приносит спящую Чанми. Укладывает сначала ее слева к шее Юнги, затем сам справа от него пристраивается губами и целует в сонную артерию, прося рассказать что-нибудь на сон. Юнги держит наклонившиеся бутоны роз с двух сторон, целуя сначала в одну макушку, затем во вторую, чтобы всю ночь слушать прилив волн на берегу за пределами дома и шептать незабытые от матери слова. Она всегда разговаривала о любви со своими розами в саду, пока гладила Юнги рядом, пришедшего помочь с поливом, пока гладила по животу вот-вот скоро готового появиться Виена на свет. Тогда тоже было не страшно упасть в ее объятия и совсем не знать, что ее край и конец света близок. Но Юнги снова нашел ее отголоски здесь – в тихом сопении Чанми с другой стороны и все в том же неизменном от Чимина сквозь поцелуй в шею: - Мы любим тебя, Юнги. Здесь край света. Здесь осуществляются загаданные мечты. Какой-то странный звук, похожий на повторяющийся каждые пять минут рокот с убыванием, будит Чимина поздно ночью. Он порывается дернуться, как обычно бывает с переполоха или внезапного пробуждения, но вспоминает, что лежит давно не один каждую ночь, и просто приоткрывает глаза. Как и ожидалось, расположился на груди Юнги, мягко перекинув руку через него, чтобы гладить Чанми при первой возможности, если дочка захнычет. Малышка любит ночью просить кушать, как и Юнги имеет такую привычку, поэтому Пак их обычно любовно выталкивает из постели и отсылает засыпать уже потом как-нибудь самим, набив животики. Всегда бурчит, что укладывает их каждого на полноценный сразу сон, да и в раздельных комнатах, но неизменно эти двое начинают ворочаться, пинаться, вырывать из сна, чтобы объединиться и начать бодрствовать. Юнги обожает ворчливого Чимина во сне с еле открывающимися глазами, поэтому всегда целует в лоб и просит меньше дуться, продолжая спать. И это не было бы еще милее, если бы Мин всегда с приоткрытой щелочкой двери давал Чимину слышать их приятное копошение, тихие фразы Юнги и более звонкие первые внятные слова дочки, что она хочет. В такие моменты Чимин пристраивался лучше на подушку Мина и блаженно сквозь негу слушал их диалоги, чтобы потом вновь просыпаться от прогнувшегося матраса и открывать одеяло для объятий слегка подмороженным двум носам. - Пап, ты спишь? - Обычно Чанми забиралась юрко к Паку в темноте и целовала сладко на ночь, чтобы потом Мин отнес ее к себе. - Нет, радость моя, - шептал он, - ты покушала? - Сок попила. - А папа? - Чимин знал, что Юнги рядом, но так интересно день ото дня с ней общаться. - А папа допил за мной. - Какой благородный рыцарь, - любовно бурчал Чимин, нежась щекой в подушку. Бархатистый смех Юнги глухо расползался по комнате до мурашек комфорта. За эти ночи просыпания и вновь погружения в сны Чимин больше всего любил еще наяву послушать хриплый и самый родной голос мужа. Юнги прекрасный в это время суток - Юнги любовь в живом обличии, когда ночью и рядом, не работающий и не читающий так много в последнее время. Дома в Испании его занятость ни с чем не граничится, и он может проработать весь день то на телефоне, то в деловых объездах, то и вовсе в перелетах. Семья для него существует отдельно, он сам говорил, что не сильно хочет тревожить их между своими бумагами, а Чимин наоборот понял по-другому, как лучше им самим его не тревожить лишний раз. Но когда он дома, прилетает с утра, вновь иногда в своем кабинете, не подрывается никуда дальше только кухни за чашкой кофе, Чимин игнорирует всё и крадется к нему в каждом удобном случае. - Всё ещё любимая привычка красться ко мне в кабинет? - Родной голос в такой миг вопроса становился пленительнее и нежнее, а Чимин и без того смело проходил, чтобы сесть на колени и откинуть Юнги на спинку кресла. Рассмотреть его черты, мягко разгладить губы и спинку носа от серьёзности. Бывало его отсутствие длилось слишком долго здесь, слишком много ночей без тепла, что Чимин в желании просто усаживался вот так сейчас в просторных брюках уже без белья под. - Как дела? - смущённо шептал, заглядывая в темные зрачки Мина. - А твои? - Прямо сейчас или вообще? - И то, и другое, - Юнги усаживался поудобнее, начиная касаться спины. - Поговори со мной, нежный мой. - М-м, вообще: все спокойно, Чанми сейчас играет с Ноа (женщина, что приходит помогать Чимину по дому, также посидеть с ребенком, когда в отсутствие Юнги ему самому нужно нередко по делам), я сам недавно связался с цирком и хочу съездить к ним на несколько выступлений сезона. Они рады и ждут меня. - Мы поедем все вместе. - Юнги кивает на его слова, приятно так улыбаясь от перспективы всей семьёй побыть даже в слегка рабочей среде Чимина. - Я сейчас буду немного свободнее, да и это поездка вновь в Корею, поэтому нам лучше быть рядом. - потом вспоминает и щурится на Чимине, на его дрожащих губах. - А прямо сейчас ты как? Томно посмотрев сверху, Пак дышит сильнее от сердцебиения. Краснеет сильно, никогда не контролируя такой выброс внутри себя от неизменных ощущений в радиусе Мин Юнги. - Я скучал. - Меня не было три дня. - И все эти три дня я был без тебя. - Ты можешь воспользоваться следующими тремя. - М-м, - Чимин в задумчивости наклоняется в сантиметр от губ, - я же с тебя не слезу все те сутки, разрешая ты мне такое. И начну прямо сейчас. Казалось, ритм от сердца Пака передается Юнги в грудь, успевшему набрать воздуха перед поцелуем, рассмотреть блестящие зрачки и почувствовать, как маленькие пальчики брякают его пряжкой брюк. Трение отдаётся в эрекцию, а от нежного оголенного тела в домашней одежде возбуждение усиливается в несколько крат. За момент слепоты Мин сглатывает в дрожании, издав сиплый выдох сквозь губы, мягко прошипев от резкого насаживания на себя без прелюдии. За узость Чимина он корит себя в моменты отсутствия, слегка одной рукой раздвигая ягодицу и начиная массировать пальцем параллельно проталкиванию нежное кольцо мышц. Отлипнув громким чмоком друг от друга, он клонит спиной Чимина к столешнице назад и продолжает входить в него так под наклоном. Стон, звеня, озаряется и отражается от стеклянных граней стеллажей, окон, кофейного столика у дивана в небольшом помещении. Домашние брюки с него стягиваются их совместными руками, тут же которые скрещивают в доверии, любви и мыслях о лучшем браке. От угла вхождения член гнется и трётся прямиком в простату, и Чимин красивыми, ухоженными ногами в согнутых коленях с упором с двух сторон от бёдер мужчины начинает гибкой волной двигаться. Там, где поясница в подвешенном состоянии между столом и креслом, надёжно обнята двумя ладонями в поддержке, и поэтому Пак почти раскладывается на стол, дыша громко и несдержанно вверх. Его воздержание и нетерпение - мучительнее для Юнги в той степени, как он сам краток и может кончить в любую секунду лишь от страстного воплощения. - Так горячо, - сладкие фразы Чимина пуще не спасают от растяжения приятного занятия, - он так набух во мне. Сделай громче хлопки, любимый. Я хочу слышать наши тела. И он аккуратно сменяет упор коленями на стопы, пробираясь под бедра Юнги. Приподнявшись нижней частью, не успевает смекнуть от резкого толчка, так как Мин подрывается вперед, падает сверху на него и тоже на стол, начиная делать громче. Чимин видит его наслаждение на лице пред собой, начиная сам красоваться и возбуждать игривыми движениями языком, пока может здраво наблюдать, а после еще от больших шлепков опрокинуться зрачками. - Грубовато, хён, - стон, кусание губы, надломанные брови, сжатие ногами на пояснице - все, на что он сейчас еле-еле способен, - ты прямо воплощаешь когда-то давно мою первую фантазию секса с тобой. - Чимин-а, - уткнувшись в губы, Мин хрипит, - ночью я хочу поспать после перелёта. Поэтому я выбью из тебя все силы сейчас, чтобы вообще не смог залезть на меня. - Нечестно, - мягкое обиженное бурчание, - в болезни и здравии, помнишь? - Ну, я же выполняю свой долг, - Юнги тут же делает еще два толчка, тут же целуя со стоном в губы в успокоение. - И так прекрасно, - вторит следом Чимин, - я шучу, - убирая нависшие пряди, он целует в виски, брови, спинку носа мужчины, - ночью Чанми, обычно, стала чаще просыпаться несколько раз, поэтому не я тебя буду будить. Юнги не скрывает умильной улыбки, все утро сейчас после полета проведя с дочкой в обнимку за завтраком. Так и живёт: с одного конца света мотаясь до другого конца, чтобы потом возвращаться и каждому дарить разное свое внимание, в котором нуждаются все. Итак, а сейчас у Чимина тишина ночи в бухте несусветная, возможно, из-за воздуха свежего и смены места эти двое сопят друг другу в носы: Чанми ниже и меньше, почти под подмышкой Юнги, вскинула голову и с приоткрытым ртом утыкается в нос Мина, как и тот наклонен к ней лицом, держа нежный изгиб на губах от улыбки. Он уснул так, когда рассматривал ее близко-близко, смекает Чимин, вновь залюбовавшись. Однако, рокот извне вновь гулко раздаётся, и он в дискомфорте начинает аккуратно садится на постели. Через окно не видно дальше пляжа, а свет на террасе нужно идти включать. Решение посидеть просто в постели и подождать, когда прекратится, не венчается удачей, ведь рокот снова разведётся и раздаётся. Он не громкий, скорее эхо, как бывает от вокзалов или строящихся вдалеке зданий, когда двигаются механизмы кранов. Будоражащий звук, нечто потустороннее и слегка несвойственное острову.

Для атмосферы:

“Riahanna - Towards the sun”

Соскользнув голыми ступнями, Чимин надевает лёгкий халат поверх пижамы из шорт и футболки, идет к крыльцу. Щёлкает светом, замерев у перил террасы, вглядывается в темный горизонт. Рокот здесь слышнее, а он обдумывает был ли такой вообще раньше, а может где-то судно просто плывет, типа баржи. Так или иначе, он с сомнением, но рвется пройтись в округе и узнать, слегка вздрагивая, когда дверь сзади скрипит при открытии. - Малыш, что такое? - Взволнованный голос принимается спиной, и Чимин больше всего благодарен, что Юнги всегда рядом, когда он в смятении делать шаги неизвестно чему навстречу. - Я что-то слышу, - навострив уши, Чимин приказывает ему прислушаться, - вот сейчас. - Ничего не слышу. - Проговаривает Мин, опав подбородком ему на плечо и обняв.

Поверни лицо к солнцу,

Пусть тени ложатся позади.

Помолись, пусть

это придаст тебе сил,

И тени никогда тебя не найдут.

Рокот снова повторился, Чимин уверен. Он будто идет из-под земли, от самих тектонических сдвигов плит, так ему кажется с непроснувшейся головой. Механический, заунывный, как старая петля на двери гудит при открытии/закрытии, как если бы вещь могла плакать - звук был таким. - Может, воображение? Здесь много звуков. Здесь открытое пространство как с водой, так и с сушей. - Рассуждает логично Мин, поглаживая его плечи. - Помнишь, у водопада таких много? - Будто это вообще внутри меня, - признается шепотом Чимин, - ты слышал когда-нибудь, как плачет душа? - Чимин-и, я знаю, что это такое... - Нет, Юнги, я о том, как был при смерти три раза, почти на том свете. Я мог подглядеть там что-то, вновь вернувшись резко, и теперь воспринимаю чуточку другие диапазоны мира вокруг. Я слышу так много, словно, что-то реально зовет. - Это все потому, что я сказал прислушаться к бухте. - слегка серьезен Мин. - Ты воспринял мои слова всерьез на сон грядущий. Чимин с выдохом и под новый гул разворачивается в его объятиях, держится крепко, если вдруг его сейчас заберет что-то или кто-то. - А что, если я не должен был жить дальше еще тогда, когда на меня покусился... покусился Т... - Чимин не оканчивает забытое давно имя.

Сбился с пути среди этих проблем,

Потерялся в обещании

Любви, которой никогда не знал.

Родные зрачки притемняются за прикрывающимися веками, когда Юнги двигает желваками от нервов, когда снова задет за живое. Чимин - живое и самое любимое воплощение, что можно только представить, ещё и есть вопросы к самой вселенной должен ли он жить или нет? - Что я должен сделать, чтобы ты не задавал этот вопрос никогда? Что я должен отдать в жертву за тебя еще? Себя? - Нет, Юнги, я не о том. - Пак берется за скулы и гладит, наконец, понимая, что сморозил. - Нет, нет, нет. - Чимин-и, я знаю, что глубоко внутри в тебе главная боль и рана будет сидеть всегда. Может, ты прав - это она ноет. Ты срывался так часто в бездну, заглянув за край самой смерти. Вот только подумай, что не та сторона тебя все еще жаждет, а ты сам не можешь поверить, что жив. - Психолог мне плохо помогает, на самом деле, - признаётся Чимин, дернув вниз уголками губ.

Тени давно преследуют меня, от самого дома, 

Когда мое сердце было ледяным.

То, что пережито - не самый счастливый конец. Это вообще не конец, так как жизнь идет и продолжается со всеми хорошо и плохо, за и против, сегодня и вчера, новым и старым. Чимина не сколь рокот пугает, а сколь он никогда не умел справляться с эмоциональным состоянием, точнее умел, но это показалось бы многим странным. Нет, он не буйствовал, не бросался в слепые истерики, не зажимался в депрессии и не возводил сад во имя своей любви. Он переживал и переживает всегда все внутри себя, не раз думая, как душа уже - тонкие лоскутки, сшитые нитками от Юнги когда-то так удачно. - Малыш, надо покричать, как тогда, понимаешь? Вскинув уставшие глаза на мужчину, Чимин обрёл приятный цвет лица на вспыхнувших щеках. Кричать? Опять? Здесь, когда еще и Чанми в доме спит? - Без звука. - уточняет Мин, поправив его пряди, халат, ворот футболки. - Просто пойдём сядем у моря, и ты попробуешь.

И ты знаешь,

Я обжигался раньше,

Ты видел, как я выходил из себя.

Это не стоит

Моей души.

Мин мягкой, объёмной ладонью обхватывает его пальцы, пока ведет за собой в полоске света от уличного фонаря на столбе крыльца. Сам же и усаживает Чимина коленями в песок, чуть-чуть оставив наедине с собой и простором моря. Растерянность вскоре перерастает в прострацию с рокотом души, зовущей к горизонту дотянуться рукой. Черпая песок, перебирая сквозь пальцы, как время, Чимин опускает голову и ловит миг, когда сможет это сделать. Юнги снова рядом, но лишь на фоне, роняет слезу на силуэт со спины, быстро смахнув и поджав под себя ноги. Он тоже больной человек до конца жизни, но в отличии от Чимина он знал, как высвобождаться. Он не копил слезы ночами, если лились - значит, лились и навзрыд, а Пак никогда не плакал больше и не говорил ни с кем об этом. То, что внутри - почти опухоль в стадии ремиссии. Не напоминает о себе в бытовых днях, не напоминает о себе в улыбке дочери, не напоминает о себе в занятиях любовью - но она есть и будет всегда. И либо тут нужно уметь это высвобождать, притуплять и снова забывать, либо поддаться и потерять рассудок, что та сторона света тебя ждет не дождётся. Чимин не человек прошлого, но человек того времени, когда был его край. А когда человек на краю, он обретает дрожащие ноги, интерес к тому, что будет после его шага, если совершит. Нужно крикнуть и понять, как голос прозвучит. Нужно, но его нет, как и смекнул Юнги с подсказкой «без звука».

Поверни лицо к солнцу,

Пусть тени ложатся позади.

- Юнги-я... - Чимин слегка поворачивает голову к нему, но не смотрит, - прости, что нагоняю страх. - Это не страшно, все нормально. - Ты можешь проследить за мной? Я хочу искупаться. - Конечно. Чимин медленно раздевается, не стесняясь наготы, в следующий шаг аккуратно проходя в воду. Рокот усилился очень слышно, он почти под ногами в мокром песке, с каждым спуском и приближением ко дну. Различая его вибрацию телом, Чимин погружается по шею и осторожно ложится в плотность воды на спину. Вот теперь он понимает и различает этот звук под верными голосами, резонируя вибрацией вместе с морем.

Я разучился кому-то доверять.

Мы с тобой оба знаем,

Я клянусь, мы всё

ещё могли бы править,

Как короли и королевы былых лучших времён.

А Юнги видит, но не слышит крик, потому что на этот раз он безмолвный. То, как волны набегают к ногам, отдавшись в вибрации, он готов поклялся, что от одного Чимина до конца всех берегов этого моря каждый услышит то, что неслышно. Там, где будут ударятся волны - эхо высвобождения здесь. Момент можно упустить, а можно не вовремя влезть: Юнги стягивает одежду и идет за ним, подхватив на руки, и клянется, что увидел за секунду до подхвата наполненные звездами, что сверху, зрачки любимого человека. Чимин моргает, группируется, обхватывает его за шею, колени сгибает и позволяет себя вынести из воды с размеренным дыханием. Рокот стих на второй попытке, пока он был в море. И прижимаясь к тёплой коже Юнги, Пак думает только об его родном теле. О том конце своего пути, желая уснуть на любимой груди и в спокойной обстановке. - Спасибо, - благодарно шепчет, рассматривая его серьёзность и легкую тревогу. - Спасибо, что рядом. Юнги ставит его ступнями на деревянную террасу, тут же накидывая плед со стула на них обоих. Жмет к себе мокрое тело и кладёт голову Чимина на плечо, так и замерев на крыльце.

Куда ты побежишь?

Когда окажешься на краю ночи,

Самое время встретиться с небом.

Луны сегодня нет, но остроконечный месяц также прекрасен на фоне с лунной дорожкой без начала где-то на краю горизонта. Но кончается дорожка, расползается она почти у самой кромки воды, слегка заходя на песок и прямиком к их ногам. Но, а дальше... дальше луна превратилась однажды в юношу-розу в белом одеянии, который возжелал любви в руках Юнги. И роза знает, что рождена под этим лунным светом, временами, как сегодня слыша то, что не слышит никто. Здесь для нее край света. Здесь она осуществила все свои мечты, рассказав об этом прямо сейчас: - Я еще не скоро вернусь в ваш прекрасный сад. Мой дом теперь здесь. Юнги не обращает внимания на тихий шёпот Чимина с груди, адресованный не ему, и в силах лишь сильнее прижать свой тонкий стебель с поцелуем в раскрытые губы-бутоны, что шепчут: - Спасибо за свободу, любимый.

Поверни лицо к солнцу,

Пусть тени ложатся позади.

Помолись, не сдавайся,

И тени никогда тебя не найдут.

На краю света скоро рассвет...