По стуку сердца

Её глаза напоминали разбитые стёкла. Острые осколки отблёскивали на контрасте с тёмными радужками, и даже в пустой холодной темноте комнаты они сверкали, как свежая кровь, выступившая на ране. Мелкие стекляшки сползали по бледному лицу, солью нещадно царапая кожу, и пробуждали боль где-то в самой глубине сердца. Блеск перед зрачками практически не давал ей ничего разглядеть. Ноги её заплетались, она доволочила их до дивана и упала на него, потерянно сев и уставившись в никуда. В голове безжалостной насмешкой плясали черти-воспоминания — всё самое счастливое, что когда-либо было в её отношениях. Чего теперь нет и больше никогда не будет. Всё, что осталось — разрывающийся болью комок у горла да сверкающие обломки прошлого, вмиг изрезавшие душу. А ещё чёрная дыра, которую он пробил в её груди громадным колом своего омерзительного сообщения. Бросил. Через Интернет. Потому что не разобрался в себе. Она рыдает, всхлипывает, сжимает в руках подушку, и всё в ней трещит и ожесточённо разрывается на части. Она думает, что хочет всё вернуть и что ни с чем не справится. И думает о самом страшном из всего, о чём когда-либо задумывалась. Думает ли? Делает ли? И то, и другое.

***

Впервые снова он видит её, когда она неожиданно возвращается в коллектив. Заходит в зал прямая, до леденящего ужаса спокойная (онемевшая?) и каменная. Он традиционно, чтобы никто ничего не подумал, жестоко вальяжно подходит к ней со своими бездушными объятиями, и в ответ её руки обнимают его с трудом. В этот момент она напоминает робота: тянется и нагибается к нему с надрывами, холодная, замёрзшая от своего заново умершего состояния, пока внутри рёбра напрочь выламываются и чуть ли ни впиваются ей в кожу. Просто потому, что она снова чувствует запах его одеколона — её любимый и до омерзения вкусный. Такой же, как он сам: неторопливый, сладкий, беззаботный. Но освобождение из плена его таких родных рук и его удаление от неё всё равно не дарит ей облегчение. Она задохнулась и растворилась в этом аромате сразу, как встретились их взгляды. Её — плотно застеклённый и засоренный иглами любви, торчащими вверх острыми концами. И его — скучающий, ни о чём не переживающий и мерно весёлый. Он думает: она больше не похожа на саму себя. Не думает, что уничтожил её и растоптал. И уж точно не думает, в каком состоянии он оставил её своей глупостью, лживостью и трусостью. Не хотел терять общение. Больше не разговаривает. Обещал оставаться друзьями. Ни о чём не спрашивает и не замечает рядом с собой.

***

В какой-то момент того же дня он видит её зарёванной и раздавленной. Никто не знает, что творится у него внутри, и сам он тоже не догадывается. Ей кажется, что это розыгрыш, что у неё развивается шизофрения и все его эмоции — просто фикция. Может, его никогда и не существовало. Может, она просто спит и никак не может проснуться. А может, её и самой никогда не было. Она застряла в застенках сна, который когда-то был тёплым уголком её мечты. Теперь он лишь жалит и зверски оставляет её истекать кровью на грязном кафельном полу заброшенной больницы. Он делает вид, что её здесь нет. Не общается и не подходит к ней — лишь пустые встречи и прощания, никому ничего не обещающие и не передающие, без надежд на возвращение и скорую встречу. Он ходит мимо, замечая всех, смотря на всех, говоря и смеясь со всеми, кроме неё. Она будто снова стала надоедливой невидимкой, привидением, мечущимся в воздухе и не находящим пристанища. И вдруг. Он замечает. Замечает с всколыхнувшимся на миг, как буйное цунами с тяжёлой тенью, оторопелым ужасом в глазах. Смотрит и чувствует, как почти что намертво примерзает к полу. И не может, не смеет оторваться от того, что видит. Она возвращается в зал в футболке, до смерти безразличная, заледенелая от постоянного прикладывания тающего льда к ослепляющим вспышкам болящих эмоций. Спина её слишком правильно выправлена, она глядит прямо, жёстко и до упора остро, проницательно. В её глазах нет ни тени беспомощного беспокойства: все выходы для чувств наглухо забетонированы, а снаружи ещё опутаны увесистыми цепями и обставлены наточенными железными ловушками. Но руки её беззащитны. И этим она воспользовалась, а может, и пользуется до сих пор. Кто мог спасти бы эту нежную кожу от разодранных ран и глубоких порезов — единственных её спутников, помогавших ей не разорваться от жгучей боли и пережить её? Она лишь догадывается: он вспоминает, что её руки точно были чистыми и не испещрёнными ожесточёнными царапинами в то время, пока он был рядом с ней. И не может выносить эту зияющую дыру в груди, забивает её всем, чем угодно, терпит и успокаивается. Мельком он ищет её взгляд на себе, но она больше не замечает его и даже не смотрит в его сторону, чтобы просто взглянуть как сквозь воздух. С этого момента она ухватится за своё тонкое запястье покрепче и понежнее, чтобы выдернуть себя на поверхность солёной воды, начать заботиться о себе и возвращаться к жизни, где затягивается пробоина и оставляет лишь очередной грубый рубец на душе. Потому что теперь она станет жёстче и безжалостнее, ещё больше, чем было. И больше она не будет в нём нуждаться, говорить ему, как сильно бы хотела всё вернуть, и реветь чуть ли ни перед его глазами. А будут только непробиваемый взгляд, затуманивающий её состояние, звенящий голосок, яркий заводной смех и беззаботность, от которой она откидывает голову назад и насмешливо улыбается. И, кажется, его это раздражает.