Решка

      Стук.       Щелчок. Щелчок. Щелчок.       Стук.       Щелчок. Щелчок…       Щелчок. 1.       Смутно казалось, что этот ритм вырублен у него на крошащихся костях. Выжжён, словно жгучий змеиный яд, въеден назойливым червем, заталкивая воспоминание в такие дали, откуда и не выцарапать оборванными от бессилия ногтями. На некогда гладких подушечках пальцев множились алые мозоли, вновь и вновь срываясь, кровоточа, открывая нежную плоть суровому окружению плена.       Некогда вольная птица, великолепный Южный орел Цзянху в летящих алых одеждах, предавался непостоянству путешествий: сегодня обедая в широко известной столичной таверне Цю Люй, оставляя там сотни серебряных слитков, уже завтра покоряя высочайшие горные вершины наедине со своим мечом. Полный свободы, весенней живости, переменчивый дивный ветер с теплыми глазами, улыбкой, полной неуемного наслаждения от жизни под открытым небом. В странствиях оставались неизменными только меч, реликвия одной давным-давно разоренной секты, затерявшейся в спящем глазу летописца, и небольшой мешочек из желудка дикого медведя.       Одним днем, годы назад, от орла не было ни слова, ни духа. Будто тот был заперт в неведомых руках и не мог вылететь в ожидающие его небеса. Опасение. Напряженность витала в смотровых пагодах, тщетно пытавшихся разогнать подступающий туман. Но вот, когда многие старейшины начали беспокоиться, что появился некто великий, висевший тяжкой угрозой всему миру боевых искусств, аж пропал сам Сыван Ци, тот… объявился. Воткнул размалеванный киноварью флажок в заснеженный пик, возвышающийся на противоположном конце равнины. Тогда эти старики, пожурив пальцами, разошлись, бормоча нелепые возмущения в свои кустистые бороды.       Более никто и не смел удивляться нежданным-негаданным действиям восходящей звезды Цзянху. Звезды, что оказалась падающим метеором. 2.       Широкие алые рукава верхнего халата трепетали на острых порывах ледяных потоков злобного ветра, оголяя крепкие кисти в шнурованных лентами наручах. Сыван Ци нахмурился, оформляя печальные складки на ранее ровном, слегка загорелом, лбу, а его дрожащие руки твердо сжимали мешочек, будто тот являлся самым драгоценным предметом в жизни молодого человека. Хотя он, казалось бы, совершенно ни к чему не был привязан, сменял свое окружение личными вещами по семь раз на дню, однако, два сокровища представляли его сущность. Один ее породил, а второй подарил ей небеса.       На устах запечатлелся призрачный теплый поцелуй, сладостный и терпкий, но, к сожалению, уже давно ушедший. В ушах теплился полный эмоций голос, повествующий о чем-то, но придирчивый слушатель в лице хранителя воспоминаний лишь воспринимал глубокие вибрации грудной хрипотцы с оттенком озорства. Все остальное, кроме него, было неважно. Пальцы чувствовали горячее, дьявольски горячее тело, просто держа его за руку или плечо, казалось, промерзшее льдами людской неприкасаемости сердце грелось вместе с отмирающими от чувств конечностями. Легкие закупоривал липкий златой свет, мурлыкающий, ребячливо свернувшийся калачиком в животе, подбирающийся комом в горле, не позволяющий произнести тех лишних слов, что нарушат покой. Покой души, счастливо мелькающей в далеких лесах чувственной юности, словно наконец та наелась досыта и более ни в чем не нуждалась.       Руки, вцепившиеся в мешочек, легли на алую ткань халата по центру груди. Морозливые штормовые облака распустили пучок на неряшливые волны волос, что от этого спутывались только больше, делая весь облик мужчины легким, пошедшим рябью, указывая на то, почему того прозвали птицей. Позади раздавались усмиряющие крики, грузный хруст сапог о вот-вот легший наст, залихватский свист от чувства близкой добычи, трепет упругих тетив, что неизбежно проверялись на прочность.       В конце концов, кто бы смог бы сбросить с хвоста группу императорских ищеек, с малых лет обучаемых данной изнуряющей специальности?       Даже столь гордый орел был ими блестяще заарканен.       На молодом человеке в алом, что волочили, словно куль с прогнившей соломой, красовалось безразличное выражение, окруженное тяготеющей аурой смерти: от того и бросающее любого в дрожь. Его пустые глаза бессмысленно бороздили затуманенный небосвод, грозящий извергнуться. Ныне далекий, как никогда. Следы босых ног Сыван Ци, где перед поимкой он переступал на кромке скалы, почти свешиваясь с обрыва, медленно заметались хлопьями снега и чем-то сероватым, почти сливаясь с окружающей тошнотворной белизной. На сухих обветренных устах молодого человека, оторванного по каменным острым уступам от желанной кончины, безмолвно застыло чье-то имя, выдохнутое из последних сил.       «Ман-эр» 3.       Стук.       Подвешенное на ржавый крюк тело качнулось и ударилось об плесневелую стену, выбивая остаточный кашель из полуживого человека.       Щелчок.       — Где.       Плеть змеей царапнула левую сторону широкой груди, на которой почти и не было нетронутого места.       Щелчок.       — Где.       Хлестнуло правую сторону, заставляя задетую руку пленника судорожно дернуться. Кровавая дорожка пробежала по напряженным до предела мышцам, сорвалась манящей каплей с неумолимо сжатого побелевшего кулака.       Щелчок.       — Где.       Острая плеть полоснула ноги, обессилевшие, от того совершенно неборющиеся, и, кажется, вскоре потерявшие последнюю чувствительность.       Стук.       Цепь на крюке, за которую был подвешен Сыван Ци, страждуще скрипнула, прорезая своим звоном уши, что обострили свое действие во тьме. Каратель лениво зевнул, не прилагая особых усилий в грубых пытках, лишенных изыска, используя на-отвали ограниченный набор инструментов, смрадящих гнилым мясом, уныло, с большой неохотой задавая один и тот же вопрос. Словно его отняли ото сна и вынудили тащиться на работу в отсыревшую темницу.       Щелчок.       — Где.       Под ним подразумевалось множество всего, что мог понять только пленник. Сыван Ци.       Где? Его ядро? Его тело? Его душа?       Где же?       Где?       Кто…       «Ман-эр».       Это имя небрежно набежало на губы молодого человека вместе с чернильной кровью, что он заставил себя вновь проглотить. Это имя он зарекся произносить для других, единолично обладая правом его хранить. Это имя он чертил на пыли сырого подвала, где не было даже крыс, чтобы те оставили на нем следы когтистых лапок. Это имя он вплетал в неровный пучок, вспоминая утреннее ощущение горячих пальцев в волосах. Это имя он лелеял и холил.       Дьявола, которому оно принадлежало, он знал. Дьявола, которому оно принадлежало, он любил.       Стук.       Щелчок. Щелчок. Щелчок. 4.       Встретившись в одном песчаном ущелье, они завязали разговор о цикле жизни и смерти. С тех пор у южного орла появился неизвестный спутник, умело скрывавшийся от чужих взоров Цзянху, но непрерывно следующий за амбициозным молодым воином и покорителем природы сперва в качестве друга.       Сыван Ци болтал ногами, сидя на небольшой предвершине, но уже осыпанной первым пушком туч, зажмурил глаза, подставляя лицо редким солнечным лучам, желая насытиться ими на подольше, так как на пути в главному пику те совсем пропадут. В пещере за его спиной дремал статный мужчина в черном, плавной линией развалившись на чужих сумках с теплой одеждой. Его глаза феникса придавали белому овалу лица особое очарование, полное ленивой хитрости и манящей страстности, а длинный меховой воротник, завернувший фигуру в свои объятия, содержал намек на лисью рыжину. Столь долгое и утомительное путешествие они постоянно перебрасывались случайными касаниями друг с другом, то и дело заставляя свои лица бросаться в алую дымку смущения, с каждым новым днем доверительно полоснили самые потаенные и неизведанные черты.       Оставив последний киноварный штрих на флажке, И Ман вручил его своему спутнику, дабы тот оставил на пике воспоминания о них — Сыван Ци бережно воткнул занозистую шпажку, вложив в руку толику внутренней энергии. Далее два дыхания сплелись, скрываясь за порхающими обрывками шелковых ало-черных лоскутов и белоснежных кристаллов снега.       С этого момента они стали парой. Парой вольных орлов. 5.       «Сущность злобного дьявола нужна Его Величеству.»       — Где?       Стук.       «Ты занимался укрывательством.»       — Где?       Щелчок.       «После убийства дьявола, что далось нашему главе очень тяжело, ты спрятал его прах.»       — Где?       Щелчок.       — Бесполезный!       Щелчок.       Бездыханное тело Южного орла Цзянху в последний раз качнулось на цепях, прежде чем приобрести синеватый оттенок. Густая чернильная кровь стала отдавать нотками гнили. На искусанных от боли устах замерло имя.       «Ман-эр» 6.       Дьявольский крылатый призрак сгреб в объятия хладый труп, проходя насквозь и испуская безмолвный крик горечи. Иллюзорные перья являлись их сватом. Сменив личину, они же их и развели.