A Questionable Pursuit

      Люцифер Денница стоит на балконе собственных хором, как часто он это делает: в одиночестве, вырисовываясь на фоне самого существования. Мазикин ждет в дюжине шагов позади него, прямо над лестницей, ведущей на этот балкон. Ее призвали, и вот она пришла. Люцифер, отвернувшийся и смотрящий вниз на свое царство, еще не счел нужным признать ее присутствие, но Мазикин довольствуется тем, что просто ждет — наблюдает за ним. В этом мире (или в любом другом) мало существ, столь же свирепых, столь падших и в то же время столь же непоколебимых, как он, и парадокс пронизывает все его существо. Его проклятие очевидно с первого взгляда, но так же, очевидно, и его божественное происхождение: непревзойденное великолепие ангела, компенсируемое ужасом этих иссохших крыльев. Завораживающие впечатление. (Даже если бы Мазикин восхищалась им только из-за этого, такое сочетание прекрасного и гротескного было бы достаточной причиной.) — Мазикин, — приветствует он ее, оборачиваясь. — Рад тебя видеть. — Нгарштер, (Господин), — отвечает она. Ни одна мысль о восстании не мелькает в сознании этой дочери Лилит; для таких вещей уже слишком поздно. Люцифер ничего не отвечает; он просто долго рассматривает ее. Под этим взглядом Мазикин знает, что ей должно быть неловко; вместо этого она только задается вопросом, что он видит, когда смотрит на нее. Люцифер Денница никогда не уклонялся от взгляда на ее лицо целиком и никогда не выказывал даже малейшего намека на отвращение. Он один из немногих, кто принимает её такой. Когда Люцифер снова заговаривает, он делает это без объяснений или предисловий. — Есть забавная история, — начинает он четко, но небрежно, — о паре идиотов, которые, возможно, были созданы друг для друга, а может, и нет, но каждый из них был слишком ослеплен своими собственными жалкими представлениями о так называемой реальности, чтобы увидеть правду. Она была красива по меркам смертных, а он... что ж, достаточно сказать, что Сна всегда было слишком легко поколебать симпатичным лицом. — Люцифер на мгновение замолкает, легкая хмурость пробегает по его лицу. — Мы не знаем всей истории; Сон не хотел говорить больше, чем необходимо, а мы не хотели спрашивать. Тем не менее, его история говорит сама за себя, и мы можем достаточно хорошо догадаться о том, что произошло. Она была не первая; и, как мы подозреваем, не последняя. Он — Принц Историй, и поэтому в его натуре всегда есть желание разыгрывать эти романы. — Люцифер делает паузу, чтобы взглянуть на Мазикин, и она видит веселье, написанное на его лице, а также что-то еще, что-то неопределимое. — К сожалению, — продолжает Люцифер, — он слишком глуп, слишком упрям, чтобы учиться на своих ошибках, и поэтому каждый раз противостоит себе. Тем не менее, в данном случае, мы признаем, могло быть задействовано нечто большее. Мы поговорили с этой женщиной, единственной, кого он когда-либо считал нужным отправить в наше царство, и мы подозреваем, что на этот раз Морфею действительно удалось превзойти самого себя. В прошлом он всегда выбирал любовниц, которые неизбежно уставали от его различных эксцентричностей. Нада, однако, была другой. Она никогда не уставала от Повелителя Снов; она никогда не отворачивалась от него в традиционном смысле этого слова. Нет, она утверждает, что все еще любит его. — Мы знаем, что это скучная история. И все же это важно. — Затем Люцифер смеется, и звук холодный, жестокий, совершенно лишенный того, что смертный мог бы счесть юмором (тем не менее, это самый красивый смех, который Мазикин когда-либо слышала). — Мы не знаем наверняка, да нас это и не особенно волнует, но вполне вероятно, что она такая же, как и он. Нада перепутала, что она может, и что она должна. Она покинула Повелителя Снов не потому, что хотела этого, а потому, что иррационально решила, что у нее нет другого выбора. Поскольку он был одним из Бесконечных и гораздо более великим, чем она, вселенная рухнет, если она продолжит свой незаконный роман с существом, стоящим намного выше ее по положению.        Стоящим намного выше ее по положению. Какие бы слова ни последовали за этим, Мазикин не замечает, что, понимает, то же самое может относиться и к ней. Ибо кто в этом месте выше Люцифера Денницы, и как она вообще посмела полюбить его? Это не имеет значения, решает она. Достаточно просто служить. Она больше ни о чем не просит. Люцифер делает паузу. Он может быть таким же эгоцентричным, как любое существо, которое когда-либо существовало, но он все еще достаточно проницателен, чтобы заметить, что ее внимание рассеялось. В тишине Мазикин смотрит ему в глаза и попадает в ловушку силы, которую она видит в них. Он задумчиво наблюдает за ней, и она понимает, что он знает. Внезапное чувство страха овладевает ею: если он прикажет ей уйти, как она сможет ослушаться? Как она может этого не сделать? Но затем он говорит снова, и он снова становится архетипом, падшим ангелом, чей бунт никогда не был и никогда не будет превзойден (как будто он когда-либо был чем-то меньшим). — Вселенная пережила гораздо худшее, — говорит он, его голос тверд, как алмаз, и остер, как стекло. — Мы знаем.       В этот момент Мазикин понимает, что Люцифер Денница не позволит никакой власти — никакой ответственности — встать на пути того, чего он может захотеть. Люцифер может быть таким же мстительным, таким же высокомерным, таким же эгоцентричным и таким же абсолютно уверенным, как Сон из Бесконечных, но он все равно не Повелитель Снов. Мазикин достаточно хорошо знает своего повелителя, чтобы понимать, что он — существо, полностью укорененное в реальности, и что он никогда не позволит управлять собой идее или отголоску истории. Он не Сон. А она не Нада. — И теперь она здесь, — прямо продолжает Люцифер, — а он, изображая из себя героя своего уникального злоключения, вернулся в свое царство видений и кошмаров. Ни один из них, вероятно, никогда не поймет, насколько идеально они подходили друг другу — каждый так же глупо не осознаёт ответственность, как и другой.       Он сокращает расстояние между ними, делая каждый шаг с чувством уверенности, с которым не может сравниться никто другой. — Мораль этой истории — не то чтобы мы обычно заботимся о морали, — фыркает он, — заключается в том, что совершенство — это миф, а любовь — это, в лучшем случае, сомнительное стремление.       Люцифер способен быть прямолинейным, но он также часто склонен к коварству. Мазикин понимает, что ей предлагают. Она также понимает, от чего ее предостерегают. — Хай вхи сжж хею, (Я бы хотела быть с Вами) — отвечает она ему. Люцифер медленно кивает, и его рука поднимается, чтобы погладить изуродованную сторону ее лица. Если бы он был кем-то другим, жест был бы иным, но он Люцифер Денница, и поэтому это не так. — Сон считается жестоким по большинству стандартов, — комментирует он, — но нас считают намного более жестокими. И все же знай: мы не Повелитель Снов. Мы не связаны ни его обязанностями, ни его чувствами. Мы не нуждаемся в твоей любви, но мы примем её. И если ты решишь уйти, мы не огорчимся.       Нам будет все равно, слышит Мазикин за его словами. Это ее не касается; Люцифер Денница всегда был существом, полностью независимым от самого себя. Даже это больше, чем она могла надеяться. И она никогда не покинет его. Его опасение неуместно; она больше, чем Нада. — Зше хоахд нгот хафф хвруввхд хинг, (Она не должна была оскорблять Короля Снов) — решает Мазикин. Если бы Нада действительно любила Повелителя Снов — как она сама любит Люцифера, — то она никогда не смогла бы бросить его, даже если бы все силы во вселенной встали против них. — Разве нет? — спрашивает Люцифер. Мазикин может сказать по выражению его лица, что ему все равно, так или иначе. — Мы не являемся их защитниками, но мы в состоянии понять это: каждое существо в Аду создает свою собственную тюрьму — возможно, это касается даже нас самих. Нада все еще остается здесь просто потому, что так пожелал Морфей. У нее есть сила уйти — знает она об этом или нет, — и все же она остается, ожидая того дня, когда он смягчится и освободит ее. Если это не любовь, тогда мы не знаем, что это такое.       Этот аргумент ничего не значит для Мазикин. — Хай нгот нгейк хёрх нгизштэк, (я не повторю ее ошибку), — заявляет она, и у нее нет никаких сомнений в том, что это правда. — Нет? — бормочет Люцифер. — Мы подозреваем, что ты уже это сделала. Но если мы не примем даже наши ошибки, что же тогда нам остается? — предполагает он, его слова такие мягкие, что она задается вопросом, имеет ли он вообще в виду, что она их услышит. — Ошибаться — это по-человечески? Нет, ошибаться — это гораздо большее. Выбор за тобой, Мазикин, и я бы не стал отнимать его у тебя, — заключает он, и Мазикин позже вспомнит, что это единственный случай, когда она когда-либо слышала, как он говорит от своего имени, а не от имени своего титула. Она знает, что ее отпустили, и, поклонившись, отходит от него. — Хтангкх хою, нгай роад. (Благодарю Вас, мой господин)