Скованные одной цепью

Холодный зимний вечер. Последний тусклый фонарь перегорел от холода за окном, что уж говорить о забинтованных пальцах Осаму, держащих какую-то дешевую папиросу. Время от времени лопалась тонкая кожа на непокрытых участках, засыхала кровь. Открыв полностью окно, юноша начал насвистывать какую-то позабытую песенку, вероятно, услышанную им в далеком детстве от кого-то из портовой мафии, а может быть и складный набор звуков звучал из его уст— одному лишь Богу известно. Тем временем этот «Бог» всегда был рядом, он же и есть его враг и товарищ, противоположность и двойник, счастье и горесть, Федор Достоевский. Высокая, слегка сгорбившаяся фигура часто появлялось в поле зрения против света, и лишь темно-красные глаза выделялись среди затемненного лица, да и освещать, кроме как тем потухшим недавно фонарем, было нечем. Так внезапно и бесшумно посещал он брюнета, что его появление можно было ощутить лишь по характерной ухмылке или нескольким носовым шмыгам. В этот вечер все было так же. — ты уже здесь, я чувствую.— произнес хриплым голосом Дазай, отводя от лица сигарету, и слегка кашляя. — снова помолчим? — молчание-золото. — и то верно. Стоя спиной друг к другу, обоим прощупывался холод плоти, легкая дрожь проходила по телу от ветра. Юноша кончил курить и резким движением обернулся к своему соратнику, пожелав ухватить за шею, но его рука была стремительно остановлена более холодной и сильной. — не пройдет, милый. — весьма печально. Ах, Федор, не томи, чего же ты хочешь? — показать тебе целый мир, душа моя. Верь мне и я оберегу тебя от большинства людских пороков. — я уже наслышан об этом, достаточно. Партеечку в карты? — не откажусь. — схах, люблю тебя за это..) — льстииишь. Губы мерзопакастной крысы вздернулись в ухмылку, весьма растерянной заурядностью собеседника. Спустя несколько часов предсказуемой обеими сторонами игры, Осаму вновь покинул комнату, дабы закурить. В прошлом подсадил организм на никотин, теперь обирается. Не скажу, что несколько минут размышлений над пустым местом его бы не устраивали, даже наоборот, порой некая доза вещества спасает от гнета злободневных мыслей, поэтому в очередной раз парень неаккуратно поджег раковую палочку. Чаще всего для пущего эффекта употреблял какие-то таблетки, ловил глюки, бывало, но забавно же! Через пару минут принялся за дела, когда Федор уже успел уйти. По его словам, он имеет непереносимость к табаку, и как только Осаму закурит, сразу же покидает комнатушку. И след простыл. Странный. В свою очередь Федор был объектом великой любви, скрытой любви, шатена. Это приятнейшее ощущение эмоциональной привязанности, эта холодная страсть, как в игре.Азарт и хладный расчет имели оба. Ну а какой внешностью обладал Достоевский! Худощавое телосложение, Жесткие черты лица, темные волосы по плечи. Белая шапка-ушанка так нравилась его противнику. И как бы ни были скудны сие слова, ничто не смогло бы описать то восхищение им, ту отвергаемую привязанность и ту любовь, все-таки это любовь, это обожание! Достоевский жил в соседней комнате. Однажды он пригласил к себе Осаму зайти за чем-то неважным, но как все-таки удивительно было его жилище! Пластинки, кружки чая, старые книги и записки-стихи каллиграфическим почерком. Тот день остался в памяти его навсегда, ведь впервые он узрел красоту повседневной жизни. Увы, и посещал Фёдор убежище соседнее редко, чаще являлся брюнету во снах как ангел, повествующий о недалеком будущем, как лучик, мелькнувший промеж черных туч, как рука снисхождения Бога собственной персоной, как отравляющий сознание плод. С каждым днем Осаму все больше и больше чувствовал потребность в, понимающем его тонкую натуру, человеке, в точно таком же, как Федор или в нем самом, а именно последнее. Ведь за всю его бессмысленную жизнь понять Дазая смог лишь он один, его ключ идеально подошел в замочную скважину оппонента, которую тот установил на себя сам, будто крест положил. Да и противник был неравнодушен, хоть и скрывал это за маской проповедника Христова, невозмутимого и святочистого. Он не раз искушался оставить следы на другом теле: лишний раз царапнуть или укусить приятеля. Останавливал лишь запах табака и каких-то лекарств. В этот раз разговор начал молчаливый мизантроп. —есть предложение. — я в ожидании — мне известны твои скверные мыслишки, известно что ты пьешь, с кем ты спишь, о чем ты врешь. Как тянулись дни твои без слез, без жизни, без любви?)) — хах, я,признаться, счастлив, не придётся врать как обычно.. А ты знаешь куда ударить, Федор. Как-то и жилось. — неважно. Ты ведь желаешь Меня? Знаю, что да, не смущайся. Мое предложение таково: прекращай пить эти таблетки и отравлять организм никотином, тогда мы будем навсегда вместе: скованы одной цепью, связаны одной целью. Иначе Я сгину. Безвозвратно. Выбирай. — ах, что-то ты ко мне совсем не заглядываешь в последнее время..все потому, что я повысил дозу веществ? Неужели запах столь отвратителен?! Никогда не замечал.. — да, любовь моя. — быстро же ты развиваешь взаимоотношения. Мне нужно подумать. Все-таки так просто взять и отказаться только ради тебя я не могу. — изо всех сил скрывал говорящий свои чувства, разрывавшие его внутренности с каждой секундой и каждым произнесенным словом все больше и больше. Его сердцебиение испускало слова, какими раньше вел переговоры в заключении, неистовый ритм проходил от кончиков пальцев до краснеющего лица и обратно. Руки окунулись в тремор. —даю немного времени, расчитываю на тебя, Дазай. После краткого разговора юношу бросило в жар, после— в холод, и снова в жар. Он зависел от периодического потребления доступных соблазнов, но еще больше— от Федора. Лишившись такого прекрасного кадра его жизнь станет полностью бессмысленна, и даже осквернена утерей смысла ради блажи, вот досада! Скрывать от себя он уже не мог: его противник и кармический двойник стал его смыслом жизни, времяпровождение с ним насыщало кислородом. На кону две жизни, уже скованные одной цепью, проигрыш непозволителен. Трясло от холода, руки так же кровоточили, иссохшие губы бормотали лишь одно имя в исступлении. От стресса парень бессознательно достал из кармана поломанную сижку и пару таблеток, дабы употребив, обдумать все еще раз и наверняка. Это был последний момент, который разорвал его жизнь на «до» и «после», ведь впоследствие того разговора обьект обожания больше не появлялся никогда. Достоевский будто испарился с планеты, и следа его на ней никогда не было. Соседняя комната теперь была набита старым хламом, как чердак. Ни пластинок, ни книг, ни рукописей не имелось, все осталось лишь в памяти. Будто дазай полностью растворил его своей способностью нейтрализации. Не значит ли это, что Федор и есть способность? Чья же? Его самого.. он растворил сам себя, оставив лишь всегда улыбающуюся оболочку шута, коем его видели все вокруг. Ну а вещества «он» не переносил, потому как они приводили его в чувства, в состояние «полноценного человека», а такой человек не мог иметь воображаемых приятелей. Как Вы могли понять, Бог был лишь плодом фантазии больного. Спустя три месяца в квартире засветились лишь желтые бинты, окурки и сломанная табуретка на трех ножках. Трупный запах заполнял все пространство, со временем прогнулся потолок.