Всё могут короли

Королевский двор гудел как огромный улей, и на то были свои причины. Блудный монарх, вот уже пять лет как отправивший себя в добровольное изгнание, наконец-то возвращался домой. Да еще с какой помпой, с каким пафосом. Для начала он разослал с гонцами во все города своего королевства странную грамоту, где поведал о том, что десять лет назад его, тогда еще молодого принца, в нечестной схватке избил и унизил правитель холодного Севера, и все их последующие союзы с северянами были лишь попыткой сохранить честь и не дать этой истории выйти наружу. Нельзя сказать, что это была такая уж тайна, об этом и раньше поговаривали все жители королевства, от мала до велика, но все же таких откровений мало кто ждал. Но на возвращение Мирона на престол надеялись почти все — достойных преемников не было, а потомством молодой король обзавестись не успел. Хотя, конечно, главной причиной отъезда короля стал вовсе не тот давний конфликт. Последней каплей, в чаше его терпения, все называли тот крупный скандал на площади, где монарх схлестнулся в словесном поединке со своим шутом, Гнойным. Это был неприятный тип, который в каждой своей фразе стремился уколоть правителя побольнее, ткнуть его носом в старые ошибки. И весьма преуспевал в этом. Зачем Мирон решил публично с ним спорить — загадка, только вот спор тот он проиграл. Все лучшие умы королевства сошлись на этом. Пока Его Величество пытался призывать к серьёзным вещам, обсуждать какие-то ценности, шут разбавлял все свои претензии шутками, чем и снискал любовь толпы. И сейчас, конечно, не преминул воспользоваться случаем: устроил представление, где разобрал по кусочкам всю монаршую исповедь, обличил все его пороки. И столица замерла в ожидании того, что же будет дальше. Король должен был приехать вот-вот, и повторения их схватки ждали все, отдавая свои симпатии то одному, то другому. Ждал и сам шут. Когда королевская конница въехала в город был уже поздний вечер. Мирон Янович вышел на главной площади, осмотрелся, отвесил пару улыбок и быстро прошествовал во дворец. Шут-Славик сидел на мраморных ступеньках лестницы и его Их Величество предпочли не заметить. Это, конечно, было на редкость неприятно, но вполне ожидаемо. А вот к тому, что буквально через несколько минут к нему подойдет один из стражников и велит следовать за ним, Слава готов не был. В королевском дворце он ошивался частенько, способствовала и должность придворного шута и хорошие отношения с большинством стражников. Но в личные покои короля его раньше не пускали. Мирон, уже без дурацкой парадной мантии, в нормальных брюках и сюртуке, совершенно не царственно сидел на краю стола. — Слышал о твоём опусе, Слава, тебя так и не отпустило? Столько лет прошло же. Шут выпрямился и подошёл ближе, смотря на правителя сверху вниз. — Это ты сбежал на пять лет, а говоришь, меня не отпускало? Почему передумал? Мирон морщится. Никто из подданных, кроме этого мальчишки, ему не хамит, по крайней мере так открыто. — Работал над собой. Многому научился, кстати. Гнойный хмыкает и недоверчиво смотрит на правителя, который уже уселся на своём столе и нервно отстукивал что-то пальцами по блестящей поверхности. — И помогло? Станешь теперь скучным монархом: балы, приемы, прекрасная супруга и орава подрастающих наследников престола, всему миру на радость? Мирон качает головой и вдруг смеётся. — Нет, это вряд ли. Я учился тому, как принимать себя, свои желания и ошибки. Поражения тоже. Тебя я простил, кстати. Слава не сдерживается, прыскает нервным смехом: — Простил за что, не понял? За то, что я лучше тебя умею гадостями бросаться? Или за то, что ты меня осадить не смог? Мирон качает головой. — За то, что ты своих целей признать не сумел. Ты ж внимания моего добивался. — О, это тебя классно забугорные мыслители поднатаскали. Салют, Мирон, ты король, все твоего внимания добиваются. — Ты — не все. Слава вздрагивает. Себе-то он врать не привык, он точно знает, что всегда хотел услышать именно эти слова. Только немного в другом контексте. Но Мирону об этом знать совершенно ни к чему. Слава и без того своей безмерной наглостью добился много личного. С самого первого дня при дворе он начал называть Мирона на ты. Другой бы давно его на плаху отправил, а этот только поправлял терпеливо, и то не долго, пару месяцев может. А потом забил, игнорировать стал. А уж когда пошёл подбор невест… Славе не нравилась решительно ни одна, хотя, конечно, его мнение особо и не учитывалось. Но он нещадно высмеивал каждую, то лично Мирону, сталкиваясь с ним в тронных залах, то всем, кто желал слушать. А, порой, и самим невестам высказывался. С последней вот выходило плохо: Дилара, принцесса южного королевства, обладала просто невероятно устойчивой психикой. Она игнорировала любые Славины выпады в свою сторону, и умудрялась устроить все так, чтобы Мирон тоже его не слушал. Это бесило сильнее всего. Но и самым большим комплиментом для Славы стала именно она: речь уже шла о помолвке, что заставляло Гнойного сжимать зубы сильнее и строчить бесконечно много пасквилей во все королевские газеты. И все это было без толку, пока, однажды, Дилара не решила сыграть с ним в открытое противостояние. Слава тогда сидел в малой гостиной и ждал явления монарших особ, но первой пришла Принцесса. И тут же зашипела прямо в ухо Гнойному, отогнав фрейлин подальше: — Я тебя отсюда выживу, не сомневайся. Если хочешь сохранить при этом голову, то лучше оставь должность сам. Но Слава не захотел. Он как мог осторожно издевался над принцессой весь вечер, тонко подкалывая, почти незаметно, но очень обидно. И она сорвалась, пристала к Мирону с требованием немедленно казнить этого наглеца. А тот отказал, сказав, что придворный шут нужен, чтобы веселить его лично, и со своей задачей он справляется вполне. И на следующий же день Дилара из дворца исчезла. А Славик остался. И почти летал по широким лестницам, мечтая рассказать всем, что выбирая между ним и принцесской своей, Мирон выбрал его. Но молчал. Ни к чему это было. Из воспоминаний Славу выдергивает прикосновение чужой руки. Давно забытое прикосновение. Мирон никогда не трогал его до того публичного скандала, но вот там, на площади… У Славы все ещё сжималось сердце, стоило вспомнить, как узкие пальцы вплетались ему в волосы, пригибая голову. Как же хотелось нагнуться и впиться в этого засранца поцелуем, но, конечно, было нельзя. Дело не только в толпе вокруг, нет. Дело в самом Мироне, он, конечно, многое позволял Славе, но за такое точно казнил бы, без сожаления. Так что Слава терпел, а потом вспоминал об этом долгими, холодными ночами, пока Мирон слонялся в своём добровольном изгнании. И сейчас это прикосновение выбило почву из-под ног, Слава замер, уставившись Мирону прямо в глаза. — Ты же не такого внимания хотел, не просто случайной улыбки, не просто того, чтобы я знал твоё имя. Нет, ты хотел совсем иного. Рука Мирона все ещё лежит на запястье, и Слава весь, кажется, сжался в размерах, весь сконцентрировался в том небольшом участке кожи, где пальцы короля касались его руки. — Чего же? — в горле пересыхает, голос выходит хриплым, совершенно неубедительным. — Сделаешь вид, что не знаешь? — Мирон улыбается и чуть поглаживает руку, спускаясь ниже, переплетая пальцы Славы со своими. — Знаю. Но не думаю, что мы об одном и том же, — как Славе хватает сил на это предложение — загадка. — Ну, если я не угадал, то сейчас я дам тебе повод поливать меня помоями на каждом углу в сто раз сильнее, — с этими словами Мирон неожиданно сильно тянет Славу на себя, вставая со стола и целуя, прямо в губы, жарко и нетерпеливо, такой поцелуй не спишешь на обычное монаршие благословение. Слава отвечает почти сразу же, лишь пару секунд думая, что ему, должно быть, все это снится. Мирон целуется жадно, но вот уж инициативу ему Слава точно уступить не намерен. Он подтаскивает короля к себе, цепляясь рукой за плечо, и легко, как пушинку, подхватывает второй под задницу. Мирон не сопротивляется, даёт поднять себя на руки, обвивая Славину спину ногами, оказываясь в совсем уж неподходящей для монарха позе. Где здесь спальня Слава не представляет вообще — не довелось побывать, но идёт в сторону одной из внутренних дверей, распахивая её с ноги. Там оказывается ванная, но Славе сейчас не важно, его устроит и она. С тех пор, как в их королевстве появился хитроумный водопровод, ванная вообще была довольно приятным местом. Слава сажает Мирона на широкий бортик и замирает, прежде чем открыть воду. — Ладно, с моими желаниями мы все поняли, тебе-то это зачем? Мирон закатывает глаза, явно не довольный тем, что Слава решил поговорить об этом прямо сейчас, но отвечает: — Потому что мне не нужны лицемерные невесты и жеманные советники, лижущие мне зад. Ты всегда будешь собой, всегда скажешь мне, что я не прав, всегда будешь честен. Слава тяжело вздыхает. Ему бы сейчас — заткнуться да радоваться, но слишком длинный язык никогда не давал ему жить спокойно. — Ага. Только вот бабу я рядом с тобой не потерплю. И отношения к себе, как к собачке, приходи-уходи, тоже. Ты же пять лет думал, должен был понять наверное. Я хочу, чтоб ты был мой, весь. Сначала мой, потом уже королевства. Мирон смотрит на него, а потом вдруг улыбается и касается лёгким, едва заметным поцелуем. — Знаю. Я бы тоже делить тебя ни с кем не стал. Не забывай, я король, я могу нам с тобой и официальную свадьбу устроить. Слава хохочет. — Двум мужикам-то? Тебя свергнут! Мирон кивает: — Наверняка, но ты же уйдёшь со мной в изгнание? Или я тебе только как монарх нужен? Слава смотрит на него долго, не меньше минуты, а потом молча включает воду. За ним он и в изгнание пошёл бы, и на костёр, и куда угодно. А над тем, стоит ли остальным знать про их отношения, можно подумать и позже.