tu me manques.

      Александра берёт Аню за руки, облокачивает на капот и пытается посмотреть в её глаза. Хочет увидеть в них радость за принятое решение остаться и в какой-то мере поощрить за покорность. Опущенная голова и плечи Ани говорят о том, что сделать этого не удастся.       Елена тихо уходит, оставляя Аню наедине с Александрой, вместе с этим наивно успокаивая свою тревожность самыми разнообразными доводами.

Аня пошла к ней сама. Аня в который раз выбрала не головой, и в этот раз Лене слишком больно играть в спасателя.

      Ане тоже ужасно больно; у неё сердце в груди ноет и не даёт ни секунды спокойной жизни, потому что тянет на дно тяжелым якорем нерушимая сила привязанности.       Пару часов назад Аня делила с Александрой кубок и первую ступень пьедестала; сейчас ей хотелось самой разделиться на части от осознания того, насколько сильно влияние Александры на её жизнь и, как бы ни было банально, настроение.       — Мы молодцы, неплохо поработали, — перекладывая одну руку на плечо Ани, Александра чуть сжимает его. Это невинное прикосновение горячит кожу даже сквозь плотную ткань дутой пуховой куртки, но впервые за долгое время Аня прислушивается не к ощущениям.       Впервые Ане кажется невероятно глупым её собственное поведение, но Аня не в силах бороться с тем, что разъедает её душу и безжалостно впивается в сердце.

Где-то внутри у Ани всегда будет надежда на то, что Александра не так жестока, как себя позиционирует.

      Но пока у неё нет выбора; остаётся глотать горечь, обволакивающую горло, смиренно ожидая собственной участи.       Аня крайне горько усмехается; эта неловкая похвала, толком не завершённая, в нынешней ситуации кажется больше издёвкой. Александра совершенно не умеет делать комплименты и показывать одобрение — в этом искусстве она безнадёжна, как бы невероятно не рассекала льдистую гладь.       — Первое место это не неплохо, — Аня чуть сжимается и фыркает, в защитном жесте убирая чужие ладони с себя, обходит машину вокруг и открывает переднюю дверь, — Я сделала всё, что было нужно, а ты... — Аня разочарованно прерывается, смотрит в сторону, куда ушла Елена; возвращение к ней уже не является столь плохой идеей, но силуэт в ярко-оранжевой куртке туманной дымкой растворяется в толпе, а после где-то вдалеке звучит рык мотора; отсупать больше некуда.       — Все в порядке? — с напускной обеспокоенностью спрашивает Александра, садясь в машину, и Аня не знает, куда деться от появившейся из небытия вежливой заинтересованности её состоянием.       Аня не знает, что ответить и как поступить; невысказанные и проработанные, проглоченные (по Аниному мнению) обиды подкатывают к горлу, норовят вырваться наружу горькими слезами и истошным криком с грудным надрывом.

Не во мне, не во мне дело, я до ослепляющего правильная, у меня все выезды стабильные, лезвия отточены — иногда жаль, что режут лёд, а не с размаху и по шее.

Так было бы менее больно, чем безразличие на дне чернющих зрачков, оттеняемых притворной зеленью глаз.

      Но Аня молчит. Аня считает до десяти, читает заученную до дыр молитву — потому что мама учила терпеть и быть благосклонной. В надежде, что поможет, Аня отворачивается к окну, выдыхает на стекло и пальцем водит по нему, находя в этом расслабляющем действии успокоение и смирение.       Аня почти забывает о том, что злилась, и готова снова закрыть глаза, улыбнуться и стереть из памяти эту злосчастную попытку откровений. С Александрой не место и не время для подобных разговоров, ведь она никогда не признает своей неправоты.       — Перестань заниматься дурью, — Александра заводит машину, даже не догадываясь о том, что Аня сейчас заводится легче и быстрее, с полупинка.       И никакого терпения не хватает, потому что Александра едкая и действующая на нервы.       И обращения к Богу кажутся кощунством, когда дело касается таких вопросов, где цензурно выразиться не удастся.       И счёт до десяти срывается, не дойдя даже до половины, осыпается пораженной дробью в районе, где пульс отбивает неровную линию.       Аню кроет: от злости, от влюблённости, от отсутствия сил и возможности что-то сделать.       Аня привыкла жить в мире добрых сказок и волшебства, растягивая детство в свои семнадцать с максимальным усилием.       Александра легко рушит воздушные замки, добавляя в игру грязного реализма. Ане не хочется, чтобы жизнь являлась такой на самом деле; папа предупреждал, что есть и плохие люди, но Аня до победного будет искать в Александре Сашу — теплую-теплую, со вкусом клубники с сахаром, которую залили свежими сливками, и ещё немного властную.       Но не сейчас. Сейчас Аня до безумия устала.       — Я заебалась терпеть твои скачки, Саша, — Александра удивлённо поворачивает голову на Аню. Её лицо подернулось пунцовым румянцем, а выбившаяся из пучка прядь подрагивала в суетливой нервозности от сбитого дыхания.       Александра неожиданно осознаёт, что почти ничего не знает об Ане.       О настоящей Ане, у которой от смеха, похожего на весенний говор журчащего ручья, судорогой сводит щеки — потому что Александра никогда её не смешила; лишь оскорбляла, провоцировала, испытывала на прочность её стабильную нервную систему.       О живой Ане, у которой случаются свои большие огорчения и маленькие радости, придающие каждому дню тональность в зависимости от уровня настроения — потому что ей было всё равно на Анину жизнь вне льда, ведь главное, чтобы в его пределах был результат.       О той Ане, которая искренне восхищается ей спустя тысячи грубых слов, ломая сквозь призму адекватного восприятия все существующие отклонения от нормы — потому что Александра требовала к себе особого отношения, не желая ничего давать взамен.       — Что, извини? — выворачивая на шоссе, Александра чувствует необъяснимую злость.       Саша — весь спектр положительных эмоций, что не больше поддаётся существующим законам логики.       Александра вне себя от ярости, потому что перед ней Аня такая, какая есть; эта Аня не беспокоится о том, как грубо звучат её слова и не сдерживаетя в выражениях.       Это не Аннушка, у которой терпения хватит; будет объяснять тысячи раз, что совать пальцы в розетку не стоит.       А Александра на тысяча первый раз сунет, получит разряд в двести двадцать вольт и будет горда собой, потому что всегда идёт наперекор, изменняя всем принципам, кроме своих.       Самый главный раздражающий фактор — эта Аня не пытается больше ей угодить.       Саша рада, потому что теперь они действительно на равных.       Одинаково сломленные, оголенные в своих душевных порывах, стремящиеся к солнцу и не боящиеся сгореть дотла.       Потому что они не чувствуют больше горячности целого мира, если не находятся рядом.       — Что слышала, — отрезает Аня, отворачиваясь к окну, — Хватит вести себя так. Неужели ты не понимаешь, как больно мне делаешь? — Анна оборачивается к Саше, сталкивается с боязливостью и непониманием в её глазах, но сама иступляет страх к причинению боли.       У неё усталость выбивает в висках мигренью на азбуке Морзе: «Хватит молча терпеть».       — Но я... — Саша забита в угол. Слова застревают в горле, они душат, не дают сделать вдох.       В собственной машине, на своей территории, у Саши нет никакого преимущества; Саша чувствует чужое главенство, потому что на деле Анна гораздо сильнее.       Александра почти всегда бьёт наугад, не зная, как вернее выбрать самое слабое место.       Александра попадает инстинктивно, неуклюже и шаблонно — она не умеет отличать боль по возрастающей шкале и просто наслаждается её горчащим вкусом на языке.       Анна же умеет качественно убедить, что она друг. Подставит плечо, протянет носовой платок и выслушает, но после и подтолкнет к краю обрыва или по неосторожности разольет масло, как героиня Булгаковской книги «Мастер и Маргарита» — в случае необходимости. Анины удары всегда оглушающие, и у Саши нет ни единого шанса на победу.       Саша и не надеется выиграть; знает, что сама довела до этой крайности.       — Ты помолчишь, теперь моя очередь говорить, — перебивает Анна, заставляя Сашу в изумлении приоткрыть губы, — Мне бы стоило многим с тобой поделиться. Я устала молча глотать все дерьмо, что ты безустанно валишь на меня, пришло время расставить точки над i, — и Саша не знает, как ровнее вести машину, потому что руки её дрожат, а руль не внемлет указаниям.       Саша покорно сохраняет тишину, не смотрит в Анину сторону и старается заглушить остроту ощущений; безропотно поддающиеся контролю раньше, сейчас они брали верх.       А если Аня скажет, что на этом их путь подошёл к концу?       И Саше нечего будет сказать, нечего предложить взамен, кроме своей искалеченной души, потерявшей пригодность и товарный вид на задворках ушедшего две тысячи восемнадцатого.       Саше вовсе не обязательно знать, что Ане было бы достаточно простой искренности, и тогда боль любой степени поддаётся излечению.       Сашу как будто ударяют по голове чем-то тяжелым, и всё вокруг расплывается, теряет яркость и значимость.       Потому что значим только исход сегодняшнего разговора, значимо только здесь и сейчас, только Аня имеет настоящее значение.       Но Александра была слишком искусна, пусть и не очень оригинальна в постепенном доведении Ани до белого каления, и теперь пришло время расплатиться за каждую оплошность.       — Ты сука, — резко выплевывает Анна, начиная чувствовать, как за приступом гнева крадётся долгожданное облегчение, — Неужели я хоть что-то плохое тебе сделала? Чем заслужила такое отношение? — сверлит хищным взглядом и добивает, в угол загоняя окончательно.       Саша делает вид, что всё её внимание посвящено дороге, но губа предательски вздрагивает.       Саша — подстреленный зверь, которого поймали в силки. У Саши насквозь перебиты лапы и остаётся только крепче стискивать челюсти, чтобы не выдать своей немощности отчаянным воем.       — Молчишь? — уточняет Анна, — Что же, так даже лучше. Тогда по порядку, раз ты сегодня настроена меня слушать, — Анна расслаблена. Анна чувствует себя вольготно, располагается в кресле совершенно без проблем и вовсе не понимает Сашиного напряжения: вокруг Саши словно летают молнии.       Саша не умеет принимать свои косяки и заботиться о совершенных поступках, потому что неразвитое чувство ответственности за чьи-то переживания у неё не отзывается даже отдаленными отголосками совести.       Саша не хочет слушать Аню, справедливо изливающую ей свои горечи и почти открыто утверждающую следующий факт: с ног на голову в спокойном существовании всё перевернулось именно из-за появления Саши в жизни Ани.

«Эгоистка».

      Саша чувствует, как саднит в горле, и хочет кричать об обратном. Саша ловит себя на мысли о том, что Аня в очередной раз права — Саше не пристало заботиться о чьих-то печалях.

«Бессердечная».

      Этот факт Саша опровергает с точки зрения базовых знаний в медицине. Сердце есть у всех людей, и крайне глупо полагать, что кто-то отличается физиологией. Вдох всё равно удаётся с трудом.

«Холодная».

      В какой-то степени каждый фигурист будет холоден — от взаимодействия со льдом температура в той или иной степени понижается. Но Аня говорит не об уровне телесных изменений, а о том, что у Саши осколок айсберга там, где должна быть душа.

«Самолюбивая».

      Саша не уверена, что это отрицательная чёрта, да и в целом правда в этот раз на её стороне — почти. Потому что в Сашином случае всего по максимуму, а самолюбия в каждом человеке должно быть в меру.

«Равнодушная».

      Не то, чтобы это было открытием, но слышать от Ани неприятные вещи в новинку. Саше не нравится; Саше нравилось, когда Аня смотрела на неё с вожделением и спускала с рук любое хамство.

«Капризная».

      Саша обычно прямая противоположность этого утверждения, но сегодня желание расплакаться и канючить по любому поводу превышает все существующие пределы.       Саше тошно от того, как её поведение выглядело со стороны.       Саша и думать не смела, что небрежно брошенные вслед Ане слова могут быть для неё столь значимы и обидны.       — Ты невыносимая. Трудная. С тобой невозможно вдохнуть полной грудью, потому что всегда ждёшь удар под рёбра, — Аня уже не кричит, но её голос всё так же категоричен и непреклонен, как и прежде.       Ане хочется, чтобы Саша знала, с каким трудом она засыпает по ночам в надежде на то, что завтра всё будет лучше.       Аня перечисляет дальше, задевая самые глубинные комплексы и заставляя Сашу запрокидывать голову назад на светофорах, чтобы сдержать стоящие в глазах слезы.       Последний раз Саша плакала на второй ступени в Пекине.       — Закрой свой рот, — приказывает Александра, когда Аня расходится настолько, что задевает события, о которых не говорили так смело уже четыре года.       — А что, больно? — Аня знает ответ наверняка; конечно, больно, — Ты не оправдала ожиданий своей страны, теперь делаешь вид пострадавшей и глубоко несчастной, хотя стоило бы отпустить, — Аня язвительно щурит глаза, с превосходством окидывая Сашу взглядом.       Саша — не Александра. Саша маленькая, сломленная и жалкая, у неё ни единого шанса на реабилитацию.       Саша падает криво, не вывозит давления и трещит по швам от прямолинейности газетных заголовков; думала, что хуже не будет никогда, но от Аниных слов хоть иди и вешайся.       — Заткнись сейчас же, — сквозь плотно сжатые челюсти цедит Саша, уже едва удерживая руль. Не отступившая ярость мешается со слезами, как будто Аня виновна в том, что у Саши нет ни олимпийского золота, ни души, ничего.       Саша пустая, потому что привыкла всегда играть чужие роли, никогда не показывая настоящую себя.       — И не подумаю, — равнодушно отвечает Аня, готовя очередную тираду.       — Сволочь, — Саша не может больше слушать. У неё звон в ушах, пелена перед глазами и желание заставить Аню зашить рот прочными нитками, но под рукой ничего подобного не находится, — Если ты сейчас же не замолчишь, клянусь, я сама заткну твой рот, — на деле у Саши нет плана. Нет главной для каждого спортсмена победы. Даже по-настоящему близких людей нет.       У Саши не осталось ничего, и виной тому лишь она сама.       — Да что ты? Так же уверена, что сможешь что-то сделать, как в своей победе на олимпиаде в Пекине? — Аня снова сталкивается глазами с Сашей.       Саше больше всего на свете хотелось побеждать, сейчас — простого человеческого: чтобы Аня замолчала, желательно навсегда.       Саша понимает, что заслужила.       Заслужила все нелестные слова в свой адрес, все пустые взгляды и, что гораздо страшнее — лишённое какой-либо эмоции, абсолютно голое и безразличное Анино лицо.       Саша вспоминает, как Аня тянулась к ней и как умоляла о минимальной отдаче; никогда вслух и постоянно действиями, пресыщенными немой просьбой уделить ей на пару минут больше дозволенного.       Саша почти чувствует, как под пальцами проскальзывают стразы, старательно нашитые на Анино платье. Они угловатые и светящиеся, не дающие полноценно почувствовать неравномерные движения рёбер.       Саша хочет познакомиться с Аней в другой жизни, где была бы возможность с первой встречи показать себя иначе.       Чтобы слышать Анин смех часто-часто, и никогда не уставать от его стеклянной чистоты.       Чтобы ощущать полупрозрачные прикосновения Аниных тонких пальцев, в полумраке вырисовывающих на Сашиной коже кружевные узоры.       Чтобы касаться так, как не может никто другой; не случайно во время тренировки, а нарочно, дразня, довольствуясь томным дыханием и смехом другого рода — заигрывающим, отчасти смущенным и бархатистым от низости садящегося голоса.       Саша разворачивает голову, понимает, что толком уже не слышит ничего связного и видит только, как Аня беспрестанно шевелит губами.       Саша видит, как в Аниных волосах отблесками играет лунный свет, и её взъерошенность кажется естественно красивой.       Саша перемещает руку с руля к Аниному лицу, сталкивается с недоразумением и краем глаза следит за почти пустой трассой.       Саша осторожно убирает пальцами пряди волос за ухо и обводит его кончиками пальцев; задерживается на мочке, играет с сережкой и срывает с Аниных губ полувздох.       Аня больше не говорит, потому что все придуманные оскорбления вылетели из головы.       Аня влюблена, и поэтому стоит Саше проявить малейшую заинтересованность, Аня сможет терпеть ещё тысячу столетий — даже если прощать неправильно и глупо.       Саше вроде не нужно Аню затыкать, но отчего-то появляется ощущение необходимости провести пальцами ниже, по шее; легонько надавить на ямку под челюстью, чтобы почувствовать пульс.       А потом наклониться и поцеловать. Не замирая перед губами и не дожидаясь разрешения.       Этот поцелуй был поначалу неспешный и осторожный, словно Саша и Аня пробовали свои ощущения на вкус.       Саша думала, что чудесно справляется с дорогой, но скорость все-таки сбавляет, выезжая на лесное шоссе по пути к Аниному дому.       Аня не открывала глаз, наслаждаясь чувственностью момента, а Саша не могла их закрыть. Продолжая одной рукой вести машину, Саша углубляла поцелуй, вслушиваясь в причмокивающие звуки и в свои ощущения.       Аня не вслушивалась ни во что.       Ане некуда было деть руки, и поэтому Аня сжимала их в кулаки, ногтями оставляя алые следы на ладонях в виде полумесяцев.       Аня чувствовала только Сашу.       Аня не могла сосредоточиться на убегающих мыслях из-за стремительно распространяющихся по её коже мурашек. Аня жадно ловила каждое прикосновение, желая впитать его и чувствовать подкожно.       Саша была гораздо мягче Александры, но при этом умудрялась сохранять умеренность взгляда и абсолютное спокойствие, читавшееся в каждом её движении.       От такой Саши веяло чем-то родным, запредельно близким и чрезвычайно желанным.       Аня робела от уверенности, с которой Сашины пальцы очерчивали её подбородок, тянулась ближе и искренне хотела отдать всё, что имела — до малейших квантовых частиц.       Саша целовала с напором, требовательно, безотказно — ни в коем случае не давая возможности отстраниться, заставляя забыть о существовании всего мира.       Аня поддавалась; Аня юлила, когда нарочно отклонялась дальше, чтобы вынудить Сашу сжимать её и старательно тянуть на себя свободной рукой.       Саша думает, что держит полный контроль над ситуацией, но из иллюзорного ощущения власти её вырывает громкий сигнал автомобильного гудка.       Саша вздрагивает, понимая, что летит по встречке, и судорожно заворачивает руль в попытке уладить вышедшее недоразумение. Сердце берёт разгон, кровь приливает к голове и стучит в висках, а хваленая реакция в момент необходимости даёт сбой.       Саша рычит, пытаясь пересилить по громкости звук отказывающего мотора. Саша руками ударяет по рулю, который отказывается слушаться и вести машину в нужную сторону.       Саша боится — за себя и даже немного за Аню, но её страх только ухудшает положение. Он выбивает воздух из лёгких не хуже Аниных губ, лишает дара речи и способности здраво мыслить.       Аня молчит, предчувствуя, что добром дело явно не кончится. Аня боязливо отворачивается от окна, слыша визг тормозов, и закрывает руками голову, словно это чем-то может помочь.       Ане хочется обратно на награждение, где каждый на трибунах ликовал и был искренне рад их победе. Отчасти Ане хочется вернуться на парковку, но даже если бы у неё была такая возможность, Аня раз за разом решилась отдать предпочтение Сашиной ветрености, нежели Лениной размеренности.       Аня думает, что мама расстроится, если она вовремя не вернётся после этапа. Папа наверняка станет её успокаивать, но и сам затаит в душе нехорошие подозрения.       Ане кажется странной сама идея о том, что её так просто может не стать.       В голове всплывает так много картинок, связанных с хорошими и плохими днями; ощущение времени расплывчато, секунды растягиваются в часы и играют с восприимчивым человеческим сознанием.       Вспышка боли. Яркая, ослепляющая и совершенно безумная, нечеловеческая.       Аня видит перед собой только огромное светлое пятно и слышит чей-то голос будто сквозь толщу воды.       Аня вспоминает, как не слушала маму, говорящую о том, что нужно пристегивать ремень, даже если он душит и мешает; сейчас не спас, даже наоборот — впился в нежную кожу на шее и рассёк ее, оставив уродливый след.       Аня пытается дышать размеренно, изображать на лице спокойствие, но не знает, выходит ли совладать с нечеловеческими муками.       Ане очень хочется передать сестре подзатыльник за проспоренную ставку, а ещё маме и папе только два слова — не переживайте.       Аня слишком много вещей подвергает переосмыслению за столь короткий промежуток времени. Ане кажется, что все вокруг расплывается, а на грудь что-то давит; дышать становится сложно.       Аня плачет, но не чувствует, как слезы бегут влажными дорожками по её щекам.       Должно быть, это состояние болевого шока подействовало на её психику как-то иначе, но Аня перестала в целом что-либо чувствовать; только пустоту, дарующую облегчение и словно надувающую её изнутри, как воздушный шар.       В какой-то момент Аня перестаёт слышать голос вовсе, а бледное пятно, расплывшееся перед глазами, тускнеет, приобретая глубокий чёрный оттенок.

Темнота.

и если звезды когда-то погаснут, я останусь твоим ярким светом. ведь ты, как звезда — прекрасна, только коротко живёшь; лишь до рассвета. и если солнце когда-то померкнет, я тепло тебе руками подарю. а вечность будет отчаянно свергнута на радость промерзлому ноябрю. и если ты одна останешься когда-нибудь, не сыщешь помощи днем с огнем, ты заглядывай ко мне передохнуть, и узнай значенье слова «дом».