Приблизиться

Его глаза золотые и такие далекие. Тебе хочется видеть их ближе — просто невыносимо, насколько ты можешь долго и преданно заглядывать в них, насколько тебе нравится заглядывать в них, насколько приятны скользящие по радужке медовые оттенки, в которых отражается яркое в своей заходящей вечерней дымке солнце. Сначала его глаза приближались к тебе, даря иллюзию покорности, но потом вновь отдалялись, дразнили, ускользали так незаметно, что ты и не понимал, как оказывался один в пустом сосновом бору с гудящей головой. В первой жизни он был лесным духом, а ты — охотником за нечистью. Одним из самых умелых. И тем не менее, ему все равно всегда удавалось обвести тебя вокруг пальца. Начальство давило — им не нравилось, что ты, до того послушной марионеткой вращавшийся в их руках, не мог изловить какого-то духа средней силы. Ты помнишь, как расширились от понимания и боли его глаза, когда он понял, что ты загнал его в ловушку. Но у тебя не было выбора — нож прижимался к горлу. Тогда ты еще не понимал, что он за существо, и почему оно тебе дорого. Зато потом понял. Когда сам себе пустил пулю в висок, не в силах больше жить без молчаливого золота чужих глаз. В следующий раз он был рабом, а ты — гордым султаном маленькой, затерявшейся в песчаных руинах истории страны. Но он так никогда и не смог покориться тебе — для этого он был слишком горд. Вместо этого он сам покорил тебя, ты сидел у его ног, и тебе больше ничего не было нужно, только вот ему вообще ничего нужно не было. Наверное, поэтому, он отказался стать твоим наложником. Наверное, поэтому он отказался стать твоим мужем. Наверное, поэтому, отказался даже от того, чтобы ты добровольно передал ему титул — отказался стать султаном. Ты никогда не понимал, что ему нужно на самом деле. Ты просил, молил объяснить, но он лишь оскорблялся (не говорил об этом, но ты-то все видел). Он молчал. И, в конце концов, сбежал в пустыню, только пятки сверкали. А ты медленно зачах, любуясь на свое золото — оно так сильно напоминало тебе о его глазах, что ты не в силах был поделиться и монетой. И очнулся ты после смерти по-прежнему в груде золота. Только на этот раз ты был огромен и неповоротлив, тело тебя едва слушалось. Заметив в угу пещеры замершую от страха крохотную фигурку, ты понял — ты теперь дракон. Дохнув теплым дыханием, ты медленно склонил покрытую серебряными чешуйками голову на длинной шее к зашедшему к тебе гостю. Он был размером с твой зрачок. Глаза его не изменились, все так же отливая золотом. — Все золото мира будет твоим, только останься, — хотел произнести ты, но получился лишь невнятный рык. Тогда ты повалил его своей огромной лапой на землю и заставил замереть, не дыша. Он столько боли тебе причинял одним своим существованием, что ты никак не мог сдержаться. Ты хотел его отпустить, но нечаянно переломал ему все кости лапой. Сначала ты обрадовался — теперь он никак не сможет уйти. Но через несколько дней он больше не мог шевелиться. Ты опять был виноват в его смерти, и ничто не смогло бы искупить твою вину. В следующей жизни волосы его были чернее ночи, но глаза все еще оставались прежними. Ты боялся приближаться к нему, но однажды он пришел и сломал тебя сам. Снова. Он, видимо, очень любил ломать вас обоих. Ты помнишь, как брал его — жаждуще, неистово. А он будто бы давал тебе право отпробовать запрещенного яда. Яд был неимоверно сладок, но отравлял. На следующее утро ты не очнулся. Видимо, он успел что-то подмешать тебе в еду. Тебя это не расстраивает настолько, насколько должно. В конце концов, ты всегда желал умереть от его рук. В этой жизни вы были подростками, одержимыми друг другом. Все время целовались и прятались от всего мира. Ты запомнил эту жизнь как самую счастливую из всех, несмотря на то, что вы так и умерли подростками, попав под тяжелый поезд. — Все в облаках витаешь, Россия? — его голос быстро выводит тебя из задумчивости. — М? — печальная задумчивость тебе наверняка не к лицу, иначе почему он так смотрит? — Я ухожу. — Куда?! — ты подрываешься с места. Стул с грохотом падает на пол. Крохотная квартирка в одну комнату уже кажется разгромленной, и он морщится — то ли из-за учиненного тобой беспорядка, то ли на громкий звук. — Я еще не знаю, — он переводит взгляд на поплывшее дождевыми каплями окно и смотрит грустно куда-то вдаль. — Я просто хочу уйти. — Опять? — разочарование так сильно проступает в твоем голосе, что он невольно хмурится своими золотыми бровями. — Когда я уходил? «Всегда», — хочется ответить тебе, но ты молчишь. Он же что-то читает по твоему лицу и отворачивается. Он снова позволяет тебе брать себя, и ты пользуешься этим сполна. Скрипит кровать, он протяжно, сумасводяще стонет под тобой, а ты толкаешься в жаркую, сжимающуюся тесноту. Тебе невыносимо хорошо и отвратительно прекрасно — ты можешь целовать шею, впиваться зубами в загривок, и драть его за всю ту боль, что он тебе причинил. На следующее утро он, не прощаясь, уходит.