Неблагоприятный исход

Туслый свет играл на гранях хрустального зеркала, отражаясь и падая вновь. Его замызганная белизна была вдоль и поперек исколесена крошечными, растушёванными по поверхности алыми кляксами. Да, он резал вены, как любой суицидальный полудурок. Бывало, падал, но всегда неизменно поднимался вновь, чтобы отправиться на защиту этого разросшегося, чудом не уничтоженного мегаполиса, томившего своим разнообразием. Поперечные порезы слаженно уложились на всю сверкающую прелестыми рубинами кожу обоих запястий. Рука, наносившая их, дёргалась, как в припадке, словно в первый раз. Дазай посмотрел на свои трясущиеся руки с размазавшейся от частых манипуляций кровью и закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. «Прекращай», — говорил ему внутренний голос.» «Не могу», — в такт ему отвечал Осаму. Он действительно не мог прекратить. Ладонь сама, механически брала скальпель и надрезала вену, чтоб выступила успокаивающая кровь. Это помогало снять истерику, разыгравшуюся, как только он захлопнул за собой дверь Дальше пути не будет. Все кончено, Дазай. Разве это не то, чего ты так страстно хотел все эти прошедшие годы? Скальпель неуверенно поднялся в сжатой руке и, дрожа, направился к сердцу. Остановился и полетел на серый кафель, звонко стукнув одновременно с сердцем. Оно ещё не знало, что это его последние удары, но отчего-то встревожилось. Осаму посмотрел на себя в холодное стекло, поправляя мокрые волосы. Его несло, будто под кокаином, который он пробовать не рискнул: не хотел, чтобы наутро в комнате нашли наркозависимого, а не его, Дазая Осаму. Его личность затмелась бы будоражащим влиянием простого порошка, никого не обрадующего. Дазай ударил себя по лицу: «Убивающий эгоист!» Убивающий! Осаму сорвался и, распахнув дверь, нервно добежал до чемодана с пистолетами. Из него он выхватил пистолет и нож и, не в силах определиться, мгновенно дёрнул курок, приложив дуло к виску. Вылетев меж прядей, пуля свистнула в стену. Конец, Одасаку. Это конец. Обмякшее тело осело на колени, затем неестественно грохнулось на забрызганное татами. Нож выпал из его руки и еле звякнул о пол, на него ж спустя секунду насадилось молчаливое тело. С конца лезвия, не вонзившегося в сердце, стекала живая кровь, пачкая древесные дощечки Лицо замерло в нескрываемой муке выбора, сказавшемся на бывшем исполнителе пару дней назад, когда погиб его единственный друг.

* * *

Занавесь распахнулась, явив неискушённому взгляду темноту. Это было странное ощущение. Раны исчезли, а тело было как будто одной температуры с неведомой, уходящей в бесконечность чёрной поверхностью. Мир забыл о Осаму, как и нужно, отправив его в совершенную мглу. Что ж, справедливо, если вспомнит все его деяния в качестве члена исполнительного комитета и правой руки Мори. Он в оцепенении, помогая себе рукой, поднялся. — Это смерть?.. — еле слышно прошептал Дазай. Да, дурак, это и есть самозабвенная смерть. — Это… я умер, — просто сказал он и забился в судорогах смеха. Как нелепо. — Я действительно умер! Это моя судьба! — без конца выкрикивал смертник, ударяя ботинками о «пол». Когда силы и голос оставили его, ноги понесли вперед в бесконечную, чёрную мглу. Осаму наткнулся на стену. Боль едва слышными отголосками пронзила место удара. Неполноценный неуверенно коснулся тверди рукой. — Моя смерть дождалась меня, — загадочно уронил он в стену. Его губы подрагивали, пальцы на ладони сжались в кулак. Слепой и запертый, как птица в клетке под платком, Дазай наклонился к поверхности, шепча, ведь никто не услышит: — Не хочу… Хочу домой, — серьёзность происходящего только сейчас добралась до его измученного ума. Рядом стукнул железный ствол, но Дазай даже не обернулся в его сторону. Его мысли утекли, оставив лишь его настоящего. Бывший исполнитель пал духом, не в силах оторвать руку от холодного и, как оказалось, шершавого покрытия. Его охватило тупое смирение, прекрасное в своей простоте. Зачем делать что-то большее? — он уже всего достиг. Все ночи проведет в этой запертой комнате, наедине со своими мыслями, пустым пистолетом и чем-то твёрдым под ногами. Один. В тишине. Навсегда. Он усмехнулся своим теперь абсолютно безумным мечтам о светлом и полном возможностей мире. Ему на ум пришло одно лицо. — Все ещё ненавидишь меня, не так ли?.. — впустую растягивая слова, произнес раздумчивый Осаму. — Чуя… Хорошо… Перед его глазами зажёгся яркий свет, заставивший бывшего мафиози импульсивно отпрянуть. Зажёгшийся довольно массивный четырехугольник освежил уставшие зрачки и остановил непрерывный поток мыслей. Дазай смиренно стал смотреть, что уготовила ему судьба. Плоский прямоугольник зашипел непонятными звуками. На его «экране» мигали чёрные и белые крапинки, порой составляющие неразличимые изображения. Дазай внимательно всмотрелся. Ему показалось, будто кто-то резко унёсся с объектива, делая невозможным последующее наблюдение. Картинка, пошипев, зарябила разноцветными пятнами, что бликами отразились на встревоженном лице, и прояснилась так же резко, как и появилась. Дазай замер, приоткрыв рот. Со странного экрана на него смотрел Чуя. Нет, не смотрел. Он стоял в своей почти неизменной мазаной-перемазанной куртке и что-то говорил, больше скалясь, чем улыбаясь. На косматых вихрах ещё не сидела, как приклеенная, шляпа, а простой наряд не заменил необъятный, явно не по размеру плащ. Чего уж там — он даже ещё, как ошейником, узким чокером не обзавёлся. На усопшего смотрела его рыжеволосая копия в пятнадцать. Сам Дазай лежал поодаль, сбитый мощным потоком способности. Рыжеволосая копия силилась говорить, но с изображения не доносилось ни звука. Дазай сам подставлял её слова: — …Тебя убить сразу, или сначала расскажешь про то, что спрошу? Настоящий, материальный Дазай дал тот же ответ: — Убивай сразу!.. Исполни мою… — Самоубийца? Из экрана выглянул нож. У Осаму отказали ноги, и тот грохнулся прямо на холодный «пол». — Нет! — вырвалось у него. Дорогие воспоминания пошли рябью, лица псов исказились, раздробились на отдельные волны, и нож вылетел, пробив грудную клетку замершего Осаму. В тишине его лицо обрело выражение ужаса. Картинка раскололась и потухла. Небытие распахнулось, а за ним не было ничего. Диким взглядом Осаму созерцал непроглядную мглу. Ощущение пустоты и потерянности. С запястья стекла кровь; он это скорее почувствовал, чем увидел. Вена совсем не сладко загудела. Казалось, это вторая возможная Здесь боль. Дазай рывком приполнялся, опёршись на локоть: всё так же ничего. Свежая кровь нарисовала узор на его запястье. Осаму слизнул её и замер, невидящим взглядом смотря в темноту. Он так сильно принял свою участь, что вкус крови стал для него райским наслаждением. Дазай ударил кулаком в пол и едва не упал снова. Боль улетучилась так же быстро, как пришла. Его тело снова было пустым. Самоубийца встал и, выставив здоровую руку (со второй он слизывал выступающую кровь), как слепой побрёл туда, где находилась «картинка». Врезавшись, он чуть не завопил от радости: шершавая стена была на месте. Осаму отошёл и уселся на полу в ожидании кинофильма, вместо попкорна припав губами к запястью. Куникила бы поинтересовался, всё ли у него в порядке с головой. — Самоубийца… — нож прорубил стекло и, пробив кость, попал в сердце. На лице покойного застыла счастливая улыбка. *** — Как?! — Холодный пол едва ощущался его телом. Осаму вскочил и помчался к экрану, упав на пол от резкого удара. Его плащ распахнулся, а нож ударил в бешено бившееся сердце. На лице застыла тревога, а на запястье — ещё одна кровавая черта. В оцепенении снова крик «Само…», и все кончено. К концу бесконечности их было пять. Сердце не переставало колотиться даже, будто, в мгновения смерти. Кошмар сменился на ужас. Скальпель полоснул шестую черту. — Ацуши! Акута… Чуя!.. — его крик смолк в тиши. Расцвела девятая. — Пожалуйста, Мори! Куникида, я вернусь!!! Стой!.. Его било в припадке. Он едва приполз под смертельный удар. На лице застыло безразличие, сменившееся, как только он увидел вылезавший из стекла нож. Слёзы застыли на лице безнадёжного мафиози. — Самоубийца? — Самоубийца! Скальпель в двенадцатый раз надсёк упавшую руку. — Чуя… Прости меня, Чуя… Прос… — крик, полный ужаса, — …ти!!! Роковой тринадцатый раз. И молящий четырнадцатый снова под тот же возглас. «Экран» светился ослепительно белым. Дазай заломил руки, сотрясаясь в безззучных рыданиях: — Это всё!.. Это конец… Я навсегда… — он в панике слизал кровь с запястья. Та затопила рукав рубашки и лужей растеклась на полу, пропитывая одежду ломающегося бывшего мафиози. — Дазай! Ты… — силуэт присел и начал тормошить его, а Осаму казалось, что это тысячи ножей прилетели на его медленную пытку. Он вскрикнул и отмахнулся от назойливой руки в перчатке. Чуя поднял его в воздух и испугался. Раскрасневшиеся глаза, понурый взгляд, невольные вскрики — кто этот человек? — Дазай… — признал он своего напарника. Названный, думая, что это мираж, нашёл в себе силы на безмерно благодарную, но невероятно слабую улыбку. С приходом напарника, разделившего его груз, боль поутихла. Он неосознанно, как младенец, потянулся к угловатым рукам, стремясь ощутить их силу и живой ток. Не то что у него. Накахара спустил его и положил чужую, всю в порезах руку себе на закорку. Потому что чувствовал, что так надо. Дазай почти бессознательно опустил голову на прохладное плечо. Даже рука не так сильно болела, как там, в полном одиночестве. Почему-то он был уверен, что с Чуей будет хорошо, и страшная сталь не пронзит его живое сердце, надёжно скрытое за тканью рубашки. Нож с хрустом показался из-за стекла. Осаму растерялся и упал на пол без опоры. За развевающимся плащом скрывалась ладонь в простой перчатке, цепко сжимающая главный объект его отчаяния. — Ты не можешь так просто умереть! — и вогнал лезвие в место, откуда оно появилось. Его глаза метали молнии: — Дурак… — услышав родное выражение, Осаму подошёл к злосчастному месту. И запросто сказал, смотря на тёмную шляпу: — Ну, спасибо… Их чёткие силуэты почти слились перед без конца бьющим светом, занявшим место воспоминаний. Тот, что был выше, приподнял тень шляпы и положил вместо нее ладонь, с наслаждением перебирая однообразные медные волосы. Хоть этого и не было видно, но лицо Накахары вытянулось от удивления. — Я у тебя в долгу. Накахара. С четырнадцати порезов невидимого скальпеля вытекла кровь и обильно закапала на плечо ничего не подозревающему рыжеволосому, во все глаза взглянувшего на Осаму. Дазай выткнул нож и в честь Чуи нанёс самый аккуратный, завершающий, улыбнувшись, как в первый раз. Такое странное выражение внимания не очень пришлось по душе его истому спасителю, в гневе сжавшему прорезы своей небольшой ладонью. «Картинка» зажглась и в точности отобразила все происходящее на радость тому, кто познал одиночество.

* * *

Шесть лет спустя из обшарпанного подъезда выскочил мальчишка, выкрикивая: — Чуя! А спустя десять лет незаметно вылетело «Ах!» от стоящего раком Накахары, зардевшегося от чего-то лижущего его почти изнутри. Это конец.