Любовь и немного смерти

Мало кто считал Славу Гнойного хорошим человеком. Вообще никто, если честно. Только если мама, да и та не слишком долго. Зато каждый считал Славу Гнойного профессиональным наемником, который всегда выполняет порученный заказ. И вот это ему очень даже нравилось. Этим утром, по привычке открыв окно и заварив кофе, Слава снова уселся на подоконнике, вытянул из пачки сигарету и уставился во двор. Первый этаж был чертовски удобен тем, что можно было в любой момент свалить через окно, но Славе нравилась ещё и возможность общаться с соседями, не покидая пределов квартиры. — Утро доброе, тетя Света! Слава очаровательно улыбнулся старушке. Та вздрогнула и засеменила поскорее к дому. Соседи Славу тоже недолюбливали: за шумные вечеринки, которые тот иногда устраивал ночами, за странных и неприятных личностей, которые частенько к нему забредали, и за то, что в плохом настроении Слава мог нахамить, а мужикам так и по морде дать. Хотя бывало такое редко. — Дядя Толя! Рад видеть! Как здоровье? Мужик покосился на распахнутое окно и все же пробормотал в ответ: — Спасибо, Слава, не жалуюсь. Карелин усмехнулся. Дядя Толя не так давно зажал Славину машину, вместо извинений вышел с наездом, что Карелин всех в доме уже достал. За что и поплатился сломанной рукой. Теперь ходит, здоровается. Телефон зазвонил, на экране высветилось «Хан» и Слава сразу снял трубку. Андрей Андреевич — его главный поставщик заказов, следит, чтоб Славочке и на хлеб с маслицем хватало, и на икорку, и тачку обновить. — Да, Андрюх, как делишки? — Уже чуть лучше, три месяца без заказов, поиздержался небось? — Есть такое, — Слава откидывает окурок прямо в окно и захлопывает раму — нечего соседям слушать. — Прилетел тут один вариантик, только не знаю, согласишься ли. Мужик политический, еврейчик какой-то, за чьи-то права борется, ну и перешёл там паре человек дорожку. — Андрюш, ты меня не обижай, сам знаешь, мне насрать что они там натворили, хоть политик, хоть наркоторговец, хоть ангел с неба. Схема одна: когда дают конверт, я прихожу — снимаю голову. — Тогда чекай, я выслал инфу тебе. Платят нормально, не обидят. Но просили по тихому, чтоб натурально, чтоб его мессией не сделать. Слава вздыхает, но выбирать не приходится: — Сделаем в лучшем виде. Бля, Андрюх, найди уже разборки какие, а? Чтоб пострелять, погоняться? Третий несчастный случай за год, бля. Мне скоро диплом электрика выдавать придётся — мастера устраивать короткие замыкания. И врача, спеца по передозировкам. — Чем могу, Славик, чем могу. Все, не отвлекаю. Времени много, пара недель точно есть, присмотрись к нему, если хорошо сработаешь нам от них потом ещё заказиков прилетит. Может и на пострелять что будет. — Понял. Слава сбрасывает звонок и загружает инфу. Фёдоров Мирон Янович, активист, ходок на митинги. С фотки на него смотрит бритый мужик с орлиным клювом, вместо носа. По описанию весь такой хороший да правильный, что аж тошно. Знает Слава что там у таких хороших и милых внутри творится, сталкивался. Тем более морда у мужика бандитская, наколочки вон, надо б разузнать. Глядишь, не так прост еврейчик. Не хватало только клану мафиозному какому дорогу перейти. Спасибо, не настолько он беден. Через пару часов Слава уже выясняет, где этого Фёдорова можно встретить, собирается и выходит из дома. От его тачки, на этот раз, все остальные стоят с запасом в пару метров. Славик хмыкает — ничего, учатся на ошибках. Бар, где любит проводить вечера Мирон Янович, тёмный и душный, Слава и сам такие любит. Бармен без вопросов наливает ему пару шотов, а за косарик чаевых охотно делится инфой о том, что Мироша тут обычно один, сидит в углу, набирается, иногда вступает в дискуссии с местным сбродом, но на пиздюля не нарывался. Слава занимает указанный столик и готовится ждать. Через полчаса в дверном проёме показывается лысая макушка. Фёдоров кивает бармену и осматривается, не слишком довольно косясь на Славу. В зале есть ещё пара свободных столов, но Мирон предпочитает именно этот, так что, помявшись пару минут, идёт прямо к Карелину. — Молодой человек, можно к вам подсяду? Не люблю сидеть за другими столами, традиция, знаете ли. Слава широко улыбается, кивает и протягивает руку: — Конечно, садитесь. Традиции нужно уважать. Я Вячеслав, а вы? Рукопожатие оказывается неожиданно крепким, Мирон поднимает на него глаза с какими-то невообразимо длинными ресницами. На фото он явно получился хуже. — Мирон. Я вас не видел тут раньше. — Да я так, залётный. Настроение было не очень, шёл, не особо разбирая дорогу, увидел вывеску и решил — дай загляну. Мирон улыбается и отхлёбывает пиво. — Тоже хорошо, тут уютно, я тут — частый гость. А занимаетесь вы, Вячеслав, чем? Слава смотрит на его непропорционально большие глаза и думает, что будет, если он ответит, что людей убивает, на заказ. Вот сейчас как раз его собирается. Но таких глупостей он, конечно, не делает. — Программист, фрилансер, в общем-то. От заказа до заказа живу, знаешь ли. Можно же на ты? — Конечно. А я вот филолог-зарубежник, но тоже живу от заказа до заказа, редактурой подрабатываю. Сейчас филологу особо работы нет. — А жаль, — искренне подхватывает Карелин, думая, что живет-то Мирон, действительно, до заказа. До его заказа. — А почему зарубежная филология? — Любил я всегда это дело. Нравилось мне. Вот вы что знаете о классической английской литературе, например? То есть ты. — Да ничего, — честно отвечает Славик. А за следующие несколько часов успевает узнать о ней, кажется, решительно все. Мирон оказывается интереснейшим рассказчиком, Слава слушает, спрашивает, делает в телефоне несколько заметок о тех книгах, которые надо будет непременно прочесть, и пьёт, много-много пьёт. Как и его собеседник. Вываливаются из бара они вдвоём, под закрытие, еле держась на ногах и, то и дело, повисая друг на друге. Слава, заплетающимся языком, предлагает продолжить бухать у него — он уже узнал, что Мирон полгода как приехал из Англии, где заканчивал Оксфорд, и пока снимает комнату в коммуналке, так что вариант завалиться к нему не рассматривается. Фёдоров пьяно соглашается и грозится сам вызвать им такси, но Слава этот аттракцион невиданной щедрости пресекает — нахуй надо, будет он ещё у почти безработного последние копейки отбирать. В круглосуточном магазине рядом с домом Славика тоже знают, так что никто и не думает вспоминать, что по закону алкоголь давно не продаётся, отпускают без вопросов. — Проходи. Бля, а ты музыку слушаешь? Давай врубим что-нибудь, а? — Нельзя, Слав, ночь. Соседи придут, скандал будет потом. — Не придут. А сунуться — я им рыла начищу. Мирон возмущённо бьёт Славу по губам ладонью. — Замолкни. Фу. Так нельзя. Уважать надо людей. — Ты, типа, гуманист что ли? — Именно. Слава пьяно хохочет и тащит Мирона в зал, на диван. — А хуле со мной тогда тусишь? Я не этот, не хороший человек. Говно я, а не человек. Имей в виду. — Ну, это мы ещё посмотрим. Всех можно исправить и вернуть на путь истинный. — Не всех. Не пори хуйню. Если я вот, например, убийца, ты как меня исправишь? Мирон на секунду задумывается, а Слава понимает, что сейчас конкретно так спизданул лишнего. — Ну, наверное пойму, почему и зачем ты людей убиваешь. Типа чего тебе не хватает. И дам это. Слава морщится: — А если мне нравится просто? Убивать просто нравится? Силу чувствовать, знать, что я тут охотник, а они — жертвы. Мирон качает головой: — Значит тебе не хватает самовыражения, и, наверное, любви. Ты тогда считаешь, что любят и ценят тебя если ты сильный, если охотник, а не просто так. Карелин замирает. Прав этот блядский еврейчик, ох как прав. Не любил никто Славика никогда, боялись только. Он с самого детства задиристым был. А уж как устроит драку — так и вовсе счастлив. Мама тут же прибегала, охала, сразу ей до Славика дело было. И батя тоже с ним тогда говорил, воспитывал типа. — И с чего ты решил, что ты эту любовь сможешь дать? Мирон смотрит на него долгим, пронзительным взглядом: — Не знаю. Тебе вот смог, наверное бы. Кому другому может и нет. Но мы ж о тебе говорим. — То есть ты думаешь, что я — убийца? Мирон подимает плечами: — Может и так. Не важно. Точно не программист. Слава удивлённо смотрит на него: — Почему? — Не знаю. Не люблю программистов, они скучные. А ты мне понравился. Значит не он. Слава осоловело смотрит на мужика рядом с собой. Обычный такой, лет тридцать, может чуть больше. Не особо симпатичный, хотя сейчас чертовски обаятельный. Умный очень, это Слава уже понял. И несёт такую восхитительную чушь, дескать, не важно ему, убийца там Славик или нет. Карелину очень хочется сейчас сделать какую-нибудь глупость, так что он наклоняется и прижимается к губам Мирона в мокром, пьяном поцелуе, готовясь схватить по морде, потому что любовь — категория абстрактная, а это какая-то гомосятская хуйня уже. Но, вместо удара, чувствует, как мягкие, податливые губы раскрываются навстречу. Они целуются долго, невыносимо долго для двух пьяных людей, но никто почему-то не спешит прекращать это или лезть с приставаниями. — Я не шутил, — шепчет Слава, когда воздуха не хватает окончательно и они отлипают друг от друга, делая пару судорожных вдохов. — Я тоже, — шепчет Мирон и ласково проводит Карелину по волосам, — ты меня убить собираешься? Слава кивает. — Все ещё? — в голосе Мирона не слышно страха. Слава пожимает плечами. — Сегодня? Слава качает головой. — Тогда пошли спать, а? Слава кивает и поднимается с дивана, помогая Мирону. В спальне темно и тихо, Карелин сбрасывает покрывало и достаёт из шкафа вторую подушку. Мирон, кое-как, стягивает с себя футболку и джинсы и, оставшись в одних трусах, ложится на постель. Слава тоже раздевается и опускается рядом. — Правда любить будешь, даже зная, что могу и убить тебя? Мирон подкатывается ближе и опускает голову Славе на плечо: — Буду. В настоящих чувствах только так и бывает, наверное, когда и убить можешь. Я же тебе рассказывал сегодня про английскую литературу. Слава улыбается: — Ты — больной на всю голову романтик. Мирон смеётся и легко целует Славину щёку, поворачиваясь на бок: — Ты не лучше. И на это Славе тоже нечего возразить.