Трагедия в четырех актах

I

Какузу испытывает яркую неприязнь к утрам. Вовсе не потому, что нужно рано вставать, возвращаясь к этой мерзкой, остоебенившей реальности, нет. Любое утро возвращало его назад лет так на пятьдесят, если не больше, туда, где он был беззаботным, молодым и глупым. Утром он шел домой, пьяный и счастливый, смеялся, угарал с каждого, кто тащился в поле работать или собирался на очередную миссию. Его провожали красноречивыми взглядами, мол, вот же бестолочь, что из такого вырастет, а вот выросло что выросло – и когда только он успел превратиться в этих самых зануд, которые смотрят на других красноречивыми взглядами. От этого как-то слегка щемило в груди, то ли от ностальгии, то ли от количества всего того, что Какузу успел просрать за всю свою долгую жизнь. Каждое утро это сраное небо словно ножом резало по сердцу. Вот ведь странность дурной человеческой натуры – как можно испытывать такие сложные чувства из-за одного лишь цвета и запаха? А утром запах был особенный, Какузу, правда, понятия не имел, с чем это связано, но факт есть факт – утренняя сырость, не успевшая испариться от тепла восходящего солнца, творила с ним страшные вещи. От одного вдоха, от взгляда на это светлеющее небо ему сводило челюсти. Становилось грустно. Вот прям по-настоящему. Кем он был когда-то, все это забылось, поросло паутиной, плесенью и покрылось пылью, и теперь с трудом верилось, что тот молодой Какузу никуда не делся, а просто стал старше. А жизнь решила, что хватит с него беспечной сытой жизни, и прокрутила через мясорубку, бросая умирать. Справедливости ради, его особо не спрашивали, хочет ли он превратиться в занудного мудилу, и выбора ему никто не давал. Так сложились обстоятельства, и он просто схватился за соломинку, черт возьми, ну он же не хотел умирать, на его месте так поступил бы любой. Сейчас бы задвинуть про честь, смирение и все такое, но нет, нихрена – он убьет кого угодно, лишь бы не умереть самому. Пожалуй, любовь к жизни в нем теплилась сильнее любой другой (какой другой, ты о чем вообще?), о смерти он не думал и думать не хотел. Как иронично, что в напарниках у него живое воплощение смерти (ха-ха), которое только и твердит о ней круглыми сутками. Слушать это было физически невыносимо, по крайней мере первое время, сейчас-то уже как-то притёрлось. Половину тирад Какузу знает уже наизусть, можно даже не вслушиваться. На другую половину он все равно никогда не отвечает, так что похую тем более. Хидан, разумеется, не выносит тишины, не терпит молчания и просто разъебывается от злости, если Какузу его игнорирует целенаправленно. Каждый раз, когда Какузу проламывает чужие ребра рукой или выбивает из этой тупой башки мозги, он почему-то представляет себя. Так не всегда было, это как-то внезапно началось. То ли разговоры о смерти уже успели довести его до какого-то психического диагноза, то ли что-то личное начало переть наружу. Ни то, ни другое ничего хорошего не обещало. Смерти Какузу не боялся, его просто бесила «не-жизнь». Потому что, когда ты «не-жив», остальное-то живо, деньги платятся, мир живет, птички поют и все такое. Ему совершенно не хотелось отсутствовать, когда все остальное присутствует. И ладно бы, если бы его хоть что-то интересовало, кроме бабла, так ведь нет – и непонятно, что он боялся пропустить. Возможно, смерти он все-таки боялся, а это все просто красивые фразочки для отвода глаз, причем своих собственных. Самообманом он занимался регулярно, если не сказать постоянно, и сам уже давно с этим свыкся, как с частью самого себя. Самообман перестает быть самообманом, если уверовать в него настолько, что он станет правдой. Какузу убедил себя в отвращении к мирскому, убедил, что не любит никого и не полюбит никогда, потому что эта срань ему не нужна напрочь и только отнимает время. И деньги. О, деньги. Если больше не во что верить и нечего любить – деньги отличный вариант. Они ничего взамен не просят, не базарят ни о чем и вообще лежат себе спокойненько в чемодане, греют руки. И все было в этой скупой, серой обыденности восхитительно ровно до тех пор, пока Пейн не взял этого неадекватного. Хидан вообще казался каким-то гендзюцу поначалу, Какузу даже думал, а не Учиха ли тут постарался, забавы ради. Потому что физически, вашу ж мать, невозможно быть таким конченным идиотом. Если разобрать личность Какузу на атомы, низвести и рассмотреть сквозь самый мощный микроскоп, а потом провернуть тоже самое с личностью этого безумного фанатика, можно, наверно, обнаружить, что каждая частичка истерически отрицает частичку чужую. Все, напротив чего у Какузу можно поставить плюс, у Хидана непременно минус. Он ненавидел деньги, его бесили книги, он не выносил тишины, никогда не просчитывал свои действия наперед и просто, блять, фантастически выводил из себя своими умозаключениями. Какузу убивал его не один раз, с первого же раза поняв, что это бесполезно. И все равно убивал, потому что так можно было обеспечить себе тишину хоть на пару часов. Хидан его нихрена не боялся, он вообще ничего и никого не боялся. Кроме, разве что, Учихи. Потому что любые манипуляции над разумом вызывали в Хидане какую-то судорожную дрожь и ему даже слушать об этом было не по себе. Скольких сил стоило примириться с этим подарком судьбы, не счесть. Какузу сжимал кулаки, искусал все губы по нескольку раз и постоянно ловил себя на мысли, что именно это и доведет его до настоящей смерти. Хидан никогда не ничего обдумывал, и тем более не думал над содеянным. В нем вообще не было никакой логики, а из-за его непредсказуемости у Какузу словно скрипели кости от напряжения, насколько же хотелось распотрошить эту сволочь. И даже за год Какузу едва ли привык к вечно сбитым графикам, упущенному времени и потерянным деньгам. Он клялся сам себе – вот еще немного, вот в следующий раз он точно отрежет эту чертову башку и оставит на вершине какой-нибудь сосны, чтобы глаза выклевали вороны, а тело закопает как можно глубже, червям на съедение. И ни разу не исполнял собственную клятву. Он сам не знал, почему. Обретенная в итоге польза в виде неубиваемой мишени для врагов явно не перевешивала чашу весов, «мишень» эта все так же бесила, раздражала и выводила из себя. Нет, здесь что-то другое. Что-то близкое к той буре поганых чувств, которые возникали, когда Какузу смотрел на утреннее небо. Если бы Какузу увидел Хидана просто так, вне контекста, типа как прошедшего мимо человека, он бы, возможно, подумал, что это весьма красивая человеческая особь. Ну, потому что отрицать глупо – Хидану повезло с симпатичным ебальцем, и все остальное очень гармонично сошлось в его сути. Это, разумеется, абсолютно не обеспечивало ему никаких поблажек со стороны Какузу, разве что последнее время тот старался не уродовать красивую мордашку, когда в очередном приступе ярости выбивал из Хидана всю дурь. Это, кстати, тоже происходило подсознательно, просто руки сами игнорировали голову, предпочитая сломать Хидану запястье, например. К тому же выражение малиновых глаз в такие моменты становилось фантастически скорбным, настолько, что Какузу раз за разом запечатлял это в памяти, складывая аккуратной стопочкой. Это не тешило самолюбие, нет, никакого наслаждения от чужих страданий Какузу не испытывал. Но ему, кажется, нравилось, когда кто-то смотрит на него так живо, чувственно и лично, пусть даже и из-за того, что этому кому-то сломали пару рёбер. Было в этом что-то странное, впрочем то, что Какузу это уловил, тоже странно. Хидан не позволял себе подобного взгляда никогда, хоть бы его протыкали кунаями, резали и ломали конечности. Напротив, он свирепел, не затыкаясь орал про божественную кару и, впадая в бешенство, уничтожал всех на своем пути, не забывая оставить кого-то для ритуала. Эта проклятая скорбь в его глазах возникала только в моменты, когда Какузу достигал точки кипения и не имел возможности удержать себя в руках. Конечно, Хидан вёл себя так, словно ему и дела нет до всех этих поломанных рук и ног, словно в боли – удовольствие, а в порывах Какузу – слабость. Он смеялся, скалился и изрыгал проклятья, а в глазах – Какузу всегда останавливался, когда видел ее – эта неприкрытая скорбь. Столько раз хотелось завести на эту тему разговор, но тут и жить девяносто лет не надо, чтобы понимать, что Хидан не ответит честно. Какузу бы не ответил. – Как больнооо… Ох бляя…ть… Какузу мгновенно открывает глаза, хотя только что спал глубоким, относительно спокойным сном. Спина тут же принялась ныть, что немудрено – он прислонился спиной к дереву, весьма неровному и кривому. Хидан должен быть в дозоре, пока Какузу спит, должен был разбудить, если почувствует неладное, так что же он слышит? Завывания, такие жалкие, каких он никогда не слышал, а если учесть, что завывает Хидан, то и вовсе приходится проморгаться и ущипнуть себя за руку, это ж ебануться нонсенс. Наклонившись вперед, Какузу оглядывается, но не видит никого и ничего, кроме костра поблизости, уже практически затухшего. Неподалеку от костра поблескивают лезвия косы, валяется сумка с провизией и водой. Ни чужого присутствия, ни чакры, ничего. Только шумный вздох с противоположной стороны дерева и вновь повторяющееся тихое стенание. Как-то все равно это в голове не укладывается. Какузу, неслышно поднявшись на ноги, обходит дерево кругом, шагая аккуратно, чтобы не наступить на сухой шуршащий лист. Хидан действительно сидит здесь, так же прислонившись к дереву и прижав скрещенные руки к телу. Он уткнулся лбом в колено и что-то бормотал, но Какузу больше не мог разобрать его слов. Пытаясь понять причину такой трагедии, Какузу пришлось напрячь память, потому что он старался не держать в голове ни единую причину их конфликта. Ну, часов так восемь назад он точно сломал Хидану локоть, потому что он в очередной раз его взбесил своими разглагольствованиями на тему бесполезности денег. Он почему-то вообще не желал затыкаться, даже сломанный локоть его не убедил, так что пришлось для верности приложить его башкой о сухое дерево поблизости. Может, у него до сих пор перелом не зарос? Да многовато уж времени прошло. – Че ты ноешь, – спрашивает Какузу равнодушно и кладет на дерево ладонь. Хидан резко поднимает голову, округляя покрасневшие глаза. В них опять она – скорбь – Какузу успевает уловить ее до того, как она бесследно стирается нахмуренными бровями и стандартной неприязнью. Хидан делает глубокий вдох, такой рваный, будто у него все легкие в дырках, и закатывает глаза. – Проваливай, – отвечает он хрипло и спешит прокашляться, – Тебя ебать не должно. – Если с тобой что-то не так, я должен знать, – настаивает Какузу, делая к Хидану шаг, – Ты прикрываешь мне спину. – Не ссы, всё просто охуительно, – встать на ноги Хидану удается быстро, но от чужого взгляда не ускользает то, как тяжело это ему далось. Какузу это злит, хотя не должно бы. Его действительно не касаются чужие чувства и переживания, тем более чувства Хидана. Да он бы и сам слушать не стал, зачем спрашивал только, сам не понял. Тем не менее, в душе повисло какое-то вязкое ощущение недосказанности, словно он хотел бы что-нибудь сказать. Вместо этого он хватает Хидана за руку, за тот многострадальный локоть и, задрав рукав плаща, убеждается, что кость уже давно срослась, и следа не осталось. – Не трожь! – взвивается вдруг Хидан, со всей силы дернувшись в сторону и толкнув Какузу в плечо. На его лице застывает непонимание, граничащее с ужасом, и он, словно давясь воздухом, пытается отдышаться. Они застывают в ночной темноте, в тишине такой давящей, словно их накрыли стеклянным куполом, отрезав от внешнего мира. У Какузу напрягаются нити под кожей, но они будто бы нерешительно копошились, не совсем понимая, что на уме у их хозяина. Честно сказать, Какузу и сам не понимал, что ему думать и как реагировать, но, как бы то ни было, это не пробуждало в нем ни единой эмоции. Он только искренне недоумевал, что мешает Хидану просто, черт его дери, вести себя нормально. – Иди к костру, – тихо произносит Какузу, лениво склонив голову, чтобы хрустнуть шейными позвонками. Ему просто хочется, чтобы все, что его окружает, функционировало как положено, неужели он так много просит? Прожив на этом свете столько лет, он впитал в себя одну истину, с каждым годом все сильнее затвердевающую в его сердцах – эмоции портят всё. И ему было до горечи на языке жаль, что он просто не может отключить их, только пожелав об этом. Но годы практики и упорства позволили ему все-таки заглушить бóльшую их часть. И все же недавно что-то начало прорываться, и он готов был поставить все свое бабло на то, что в этом виновато каждое проклятое летнее утро. Его кокон трескался, словно раковина у рака-отшельника. Он прекрасно чувствовал себя под слоем песка, в тишине, рассудительном покое и одиночестве, но убежище начинало разрушаться, солнечные лучи слепили глаза и зачем-то напоминали ему, что он не всегда был таким. На кой черт об этом помнить, если времени вспять все равно не вернуть? И снова они выходят из леса именно таким утром. Птицы уже распелись и замолкли, тишина преобладала и Какузу опять не мог отвести взгляда от серо-голубого неба. Этот тоскливый цвет вызывал самые противоречивые чувства, которые только мог – Какузу давило грудь от утрат и вместе с тем кружило от чего-то легкого, невесомого, как семена одуванчика. Ему казалось, что он задыхается. У него не было расчета приходить в эту деревню засветло, у него вообще не было расчета сюда заходить, но чутьё подсказывало, что погода испортится сегодня довольно критично. Он, само собой, не сказал об этом Хидану, не хватало еще слушать его бессвязный гундеж с утра. Хотя вообще-то Хидан молчал всю дорогу до деревни, что казалось донельзя странным. Уже у самых ворот Хидан вдруг остановился – это Какузу понял по отсутствию шаркающих шагов за спиной. Вздохнув, Какузу остановился тоже и немного повернулся. Ветер тут же принялся задувать ему в лицо мелкие песчинки, пришлось жмуриться и закипать от ненужного промедления. Хидан сошел с дороги и двигался к куче какого-то тряпья, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Он шел медленно, сгорбившись, словно под тяжестью, что-то бормотал и сплетал перед собой пальцы, невесть от чего дрожавшие. Неужто молиться собрался? Совсем ёбнулся. Со стороны деревни доносится собачий лай и голоса уже проснувшихся работяг. Хидан доходит до непонятной кучи и, остановившись прямо у нее, действительно склоняет голову в молитве. Его не волнует ни резкий ветер, хлещущий его по щекам песком из пустыни, ни солнце, поднявшееся достаточно высоко, чтобы начинать припекать. Какузу не верит своим глазам и тут же не выдерживает, не спеша двигаясь к Хидану. Старательно сдерживая себя – в конце концов, он еще не притащил Хидана назад за шкирку, выпустив нити – Какузу подходит ближе и понимает, что это не куча тряпья, а мертвая лошадь. Не нужно быть гением, чтобы понимать – она погибла от рук человека, и дикие звери еще не успели до нее добраться, вероятно, из-за близости людских жилищ. – Хидан, – зовет Какузу, терпеливо напоминая, что у них нет времени созерцать мертвых животных. – Чертовы ублюдки, – рычит Хидан еле слышно, сжимая в руке чётки, – Даже не похоронили. – С каких пор тебя заботят дохлые лошади, – удивляется Какузу, от нечего делать разглядывая лошадиную шкуру. Она сплошь в мелких порезах и шрамах, грязи и пятнах. Животное явно не старое, да и сломанных конечностей у нее не наблюдалось, так что Какузу даже стало самую малость любопытно, за что же с ней так обошлись. – Лошади – древние мудрецы, Какузу, а ты бесчувственный мудила, – констатирует Хидан и, резво развернувшись, шагает прочь, в сторону ворот деревни. У него сводит шею от злости, но сейчас его злит вовсе не Какузу. Оставшись с безжизненным телом один на один, Какузу было сделал шаг в сторону, но вдруг остановился. Склонив на бок голову, он всматривался в мертвое животное, которое, почему-то, не казалось ему мертвым вовсе. Черный глаз, как гигантская жемчужина, замер и помутнел, но Какузу не мог оторвать от него взгляда. Ветер раздувал пышную гриву, осыпал песком темную шерсть. Кровь под шеей впиталась в землю и, словно чернила, темнела густым пятном. Зачем он смотрит на это? Зачем представляет агонию несчастного животного, хрипевшего кровью и брошенного здесь, как ненужный скот? Что еще важнее, откуда у него в кончиках пальцев колит злость от несправедливости и жжется в груди сочувствие – годами такого не было и не пахло даже. Сочувствия к людям Какузу давно лишился, как отрезало, а вот к животным… он как-то и не проверял, недосуг было. А оказалось вот оно, здесь еще, кое-как подергивает за струны. Качнув головой, он уходит. Он видит Хидана медленно плетущегося по главной улице, удивляясь, что здесь еще не царит кровавая баня, потому как тот явно настроен кого-нибудь заебашить прямо сейчас. Какузу хотел бы этого не видеть. Но вместо каких-либо комментариев он просто останавливается, не дойдя до него, и сворачивает на крыльцо гостиницы. Хидан словно нутром это чувствует, останавливается и оборачивается, подняв бровь. – Язык отсох, старая ветошь? – недовольно бросает он, проходя мимо Какузу в дверной проем. «За такие слова твой бы вырвать», – думает Какузу, прожигая взглядом в седом затылке дыру. И предпочитает промолчать. Причина остановки очевидна даже Хидану, о чем и свидетельствует его молчание. Намечается песчаная буря, чутьё Какузу не подвело, а солнце поднимется в зенит через пару часов и такую жару в комплекте с непроглядным песчаным ветром просто не вынести. Ну, точнее, Какузу-то смог бы, но он решил, что готов пожертвовать временем, лишь бы только не дойти до крайности и не закопать Хидана прямо там в песках где-нибудь. Он-то сам, конечно, не против, но Лидер устроит ему душнейшую выволочку, все равно не сдастся, навяжет очередного сраного напарника. У Какузу не было намерения убивать одного напарника за другим, открывая конвейер по уничтожению тупиц, он же не какая-то чертова мясорубка. Хидан, бросив косу вместе с катушками у кровати, валится на кровать. Пыль с плаща взмывается в воздух и, спустя секунды, оседает обратно. Он все еще злится, это заметно читается по его резким, дерганым движениям. Тем не менее, он почему-то молчит, а это нетипично. Да и вообще, он молчит с самой ночи, с той маленькой перепалки, что, конечно, Какузу очень радует, но все же настораживает, подозрительно это как-то. В тишине проходят несколько часов, Какузу успевает спуститься вниз выпить чаю, почитать книжку, изучить карту окрестностей и понаблюдать за Хиданом. Последнее он, вообще-то, как-то подсознательно делал. Читая книгу, он время от времени поднимал взгляд над книгой, сканируя тело на соседней кровати. Хидан валялся на животе, уткнувшись мордой в подушку и первое время, кажется, что-то бубнел, но сейчас совсем затих. Уснул наверно. Может, задохнулся. Это было бы настолько тупо, что Какузу бы, может, даже посмеялся. Но нет, он видит, как движется от дыхания Хиданова спина, иногда дергаясь, словно он делает несколько вдохов подряд. При всей своей мнимой простоте, Хидан такой сложный, думается Какузу. Эти его скачки настроения, бесконечная болтовня и необъяснимое желание доконать всех окружающих своей религией – все это части его личности, которых становится тем больше, чем больше Какузу за ним наблюдает. Не то, чтобы он специально подмечает это все, но, когда шатаешься с человеком уже год по миру, волей-неволей это оседает в голове. С какой-то стороны Какузу ему даже завидует. Хидан своего прошлого не помнит, ему не о чем сожалеть. Торопливая мысль перебивает: «Так и мне не о чем», но что-то гневается внутри и ворочается, желая поспорить. Буря утихает к вечеру, но ветер все еще буйствует, словно желая замести песком всю округу. Какузу раздражает звук – будто кто-то трет наждак о наждак прямо над головой, песок скользит по крыше и бьется по стеклу. В комнате становится совсем темно, вечернее солнце не пробивается сквозь пылевую завесу и вдруг просыпается Хидан. Он резко встает и, даже не взглянув на Какузу, выходит из комнаты. У Какузу дурное предчувствие, но он наивно надеется, что Хидану хватит ума не выходить на улицу. Он ловит себя на мысли, что почти час сидел в нервном ожидании только тогда, когда за дверью раздаются шаги и Хидан вваливается в комнату. Он чувствует это – незаметно напрягшиеся мышцы расслабляются и Какузу позволяет себе прикрыть глаза, шумно вздохнув. Он не может оставить это без внимания и потому откладывает книгу в сторону, чтобы осмотреть Хидана, пытающегося снять плащ. У того путаются движения, он кашляет от песка и чешет глаза, но кое-как с задачей справляется и плащ наконец падает на пол. От Хидана несет каким-то тошнотворным смрадом и пылью, у него руки по локоть в грязи и крови, а на лице приклеилась абсолютно тупая блаженная улыбка. Вот тварь. – Что ты сделал, – говорит Какузу, не сдвинувшись со своего насиженного места. Хидан замирает, резко прекращая свою идиотскую суету и, часто моргая, фокусирует недоуменный взгляд на Какузу. – Что я сделал? – картинно удивляется он, – Я похоронил лошадь. – И всё? – И принес Джашину, да будет восславлен его лик, несколько жертв. – Сколько раз я говорил тебе… – Пошел нахуй, Какузу, – устало отмахивается Хидан, падая на кровать, – Они убили лошадь. Я убил их. Справедливость. – Конченный, – утвердительно заявляет Какузу с примесью отвращения в голосе. – Это ты конченный, – Хидан поднимает руку и поднимается следом, садясь на кровати, – Ты всем мирозданием проклятый. Какузу хмурит брови и непонимающе смотрит Хидану в лицо. Честно сказать, он вообще не понимает, к чему Хидан несет этот бред и какое отношение это имеет к лошади и жертвам. В голове это отказывается укладываться в хоть какой-то осмысленный разговор, и он молчит, сверля Хидана предостерегающим взглядом. Хидан этот взгляд знает, так что посыл должен понять. Молчаливые гляделки заканчиваются внезапно, Хидан резким движением наклоняется вниз, поднимая с пола свою черную пику и бросает ее в Какузу. То ли он не целился толком, то ли и намерения попасть не было, но пика, просвистев мимо головы, втыкается в стену. Какузу реагирует на такую наглость моментально, выбрасывает вперед руку на нитях и один ударом ломает Хидану ключицу. Тот как-то жалобно коротко вскрикивает и снова – Какузу видит это гораздо ярче, чем раньше – в его глазах та же самая скорбь. Хидан отползает к стене, бросая недобрый взгляд из-под бровей на Какузу. Как ни странно, на этом все и заканчивается, хотя Какузу ждет каких-то ответных действий еще несколько минут. Хидан сопит, сидя у стены и пялясь в окно. Каким же он выглядит сейчас спокойным, просто в голове не укладывается. Его левая ключица неестественно изогнулась и торчала сломанным краем под кожей, но с каждой минутой, кажется, становилась все ровнее. – Иди отмойся, – Какузу встает из-за стола и, пригнувшись, чтобы пройти под торчащей из стены пикой, идет к двери, – Смердишь как скотобойня. Как-то несвойственно признавать подобное, но Какузу некомфортно находиться с Хиданом в одной комнате, когда тот в таком настроении. Это как сидеть в клетке с бешеной собакой, которая уже собирается помирать, но еще может найти в себе силы на последнее нападение и, тяжело дыша, скалит зубы. Такую собаку как-то даже жаль, но страх быть укушенным все же сильнее. Какузу Хидана, конечно, не боялся, зато жалел почему-то, и это его раздражало. Жалость отзывалась ненужным желанием поговорить, а это уже тащило за собой непонимание. Снова проснувшиеся эмоции, снова какие-то чувства пробивались из-за завесы, как мертвяки тянули окоченевшие руки. Зависнув с чашкой чая в руке, Какузу прилип взглядом к хозяйке гостиницы, хлопотавшей за стойкой. Она раскладывала по ящикам какие-то бумаги, пересчитывала кассу и в полголоса шепталась со своей подругой, сидевшей рядом. Какузу решил себя проверить – представил, как убил бы их обеих, представил, что у них есть дети, которые останутся без матерей, что мужья их будут скорбеть, пока не утопят свою горесть в вине. Ничего. Никакой жалости. Это радует. Время пролетает как-то непозволительно быстро, Какузу не замечает, как у него заканчивается чай, и хозяйка тушит яркие светильники в зале. Она поглядывает на Какузу, когда проходит мимо, словно не решается обратиться к нему. К ее счастью, он приходит в себя сам, рассеянным взглядом обведя помещение. Встает, расплачивается за чай и уходит наверх, мысленно сокрушаясь о времени так бездарно потраченном. Лучше бы уже спать давно лег. В комнате темень непроглядная, за окном все так же шуршит без остановки песок и ветер выводит свои нескладные песни. Хидана не наблюдается, но слышится шум воды в ванной, неужели послушался в кои-то веки. Какузу заваливается на свою кровать, оставив плащ на спинке стула, и ложится на бок, вздыхая так, словно полдня в поле пахал. Он почему-то устал, устал слишком сильно для того, кто несколько часов сидел на жопе ровно и просто думал. Мыслительная деятельность угнетала нервную систему и, похоже, утомляла неслабо. Уже начиная засыпать, он слышит какой-то звук. Сквозь монотонный гул бури и шум воды вырывается иногда вой, как тогда, Какузу точно слышал такое. – Как же ссууука… Боль…но… Хидан словно фальшиво поёт. Он тянет гласные, обрывая их, будто забывая закончить слова, и его фразы кажутся монотонной песней без мотива, сопровождаемой шумящей водой. Иногда его голос надламывается, «песня» прерывается, словно у застреленной птицы, и заканчивается неразборчивыми проклятьями. Это уже, черт возьми, ненормально. Какузу не может это выдержать, это сродни скрипу мела по стеклу, он не сможет под это заснуть. Удивительно, впрочем, что его это не бесит, но беспокоит – в груди селится тревога, настойчиво скребущая по позвоночнику. Он медленно подходит к двери, решая сперва просто прислушаться. – За чт… что мне это, – слова Хидана разобрать все труднее, его голос прерывается чаще, словно он заикается, – Т…ты не мог это… не твоих рук дело… Наступает тишина, точнее, Хидан окончательно замолкает, слышится только плеск вылившейся на пол воды. Какузу осторожно открывает дверь, понимая, что это все не его дело и вообще он не имеет право так вламываться – но не может просто свыкнуться с мыслью, что с Хиданом что-то настолько не так. – Хидан? – спрашивает он, прежде чем зайти. Он не дожидается ответа и, зайдя, первым делом видит запотевшее напрочь зеркало. Здесь невыносимо жарко и душно, непонятно, чем тут Хидан вообще дышал, он решил свариться заживо что ли? Сам же Хидан обнаруживается в ванной, полностью погрузившийся под воду и закрывший лицо руками, только согнутые колени из-под воды торчат. Застыв в нерешительности, Какузу не знает, что ему делать. Оставить Хидана в покое? Он, вроде, заткнулся, так что можно идти спать. Только вот гребанная тревога продолжает драть когтями спину, так что Какузу просто не находит в себе сил уйти. Он осторожно прикасается кончиками пальцев к бледному Хиданову колену и тут же отшатывается назад, потому что Хидан моментально выныривает из-под воды с растерянным лицом, исказившимся от охуевания. Словно не понимая сперва, где находится, он часто моргает и оглядывает себя, а потом, повернувшись к Какузу, кривится, как если бы увидел что-то отвратительное. – Какого ж хера тебе здесь надо, – устало говорит Хидан, накрывая ладонью глаза. – Что с тобой происходит, – не спрашивая – требуя ответа, произносит Какузу. Он испытывает какое-то иррациональное желание оставаться на расстоянии и говорить тихо, хоть и понимает, что бояться нечего. – Тебе какая разница, а? Какузу? – с вызовом отвечает Хидан, – Пиздуй спать. Как и всегда. – Я не могу спать, когда ты за стенкой воешь! – рявкает Какузу неожиданно даже для самого себя, не говоря уж о вздрогнувшем всем телом Хидане, – Что у тебя болит? Хидан медлит с ответом. Он продолжает сверлить Какузу взглядом, полным ненависти, но что-то в нем ломается, стоит ему всего на миг посмотреть в сторону. Он со свистом выдыхает и закашливается, тут же прижимая руку к уже зажившей ключице. Она что ли у него до сих пор болит? Что за бред. Какузу собирает волосы в хвост и подходит ближе, всматриваясь, но на бледной коже не видно ни синяков, ни ссадин, ничего, что могло бы хоть как-то болеть. Вообще Какузу допускает, что у Хидана просто крыша поехала. Он бы даже не удивился, Хидан и так явно психически неуравновешен, а с этой его религией конченной шиза не заставит себя долго ждать. Теперь только возникал закономерный вопрос – а что, собственно, делать с поехавшим напарником? Отвести к Пейну и отдать, как поломанную игрушку? Если Хидан скатится в психозы, галлюцинации или еще черт знает какие приступы, он станет просто недееспособен. Какой от него прок? – Ты можешь объяснить, что с тобой творится? – нетерпеливо спрашивает Какузу, едва совладав с желанием потрясти Хидана за плечи и вытряхнуть из него всю эту несусветную дичь. – Катись нахуй отсюда, – Хидан упрямо смотрит Какузу прямо в глаза и повышает голос все сильнее, – С каких нахрен пор тебя волнует, что со мной творится? Это начинает выводить из себя так сильно, что Какузу хочется просто размозжить эту тупую башку об кафель ванной и не слушать больше эту ахинею. С каких пор его это волнует?! Ему и самому очень хотелось бы знать. С каких блядских пор у него вообще возникают какие-то эмоции при общении с этим куском идиота? Гамму чувств просто не описать словами, и если с гневом и раздражением у него противоречий не возникало, то вот невесть откуда взявшаяся жалость сбивала с толку. Можно было бы сравнить это с жалостью к домашнему животному, но у Какузу и к животным-то особо никаких чувств не возникало. Хидан, конечно, не зверушка, он человек, которому определенно не помешает чья-то помощь. Только Какузу как-то совсем не хотелось помогать, в конце концов, он в сиделки не нанимался, и балласт ему не нужен. – Как ожидаемо, – вдруг кисло усмехается Хидан, глядя куда-то перед собой, – Старую псину новым трюкам не научишь. Движение рефлекторное – Какузу резко поднимает руку и хватает Хидана за волосы, впечатывает его лицом в гладкую плитку и наклоняется к самому его уху: – Если тебе нужна помощь – попроси, и ты ее получишь, – шипит он, совершенно не скрывая своей злости, – Но играть в угадайку я с тобой не собираюсь. Мне не нужно твое нытье и, если ты не можешь справиться со своими проблемами, проваливай. Хидану хватает ума промолчать. Он кривится от боли, практически чувствует, что чуть-чуть бы сильнее, и скула сломалась бы. Ломать кости на лице приятного мало, да еще и выглядит хуёво, так что он продолжает молчать и ждет, когда Какузу успокоится. Этого ждать долго не приходится в общем-то, Какузу, высказавшись, отпускает седые волосы и уходит, чувствуя на своей спине взгляд. Как же его это доконало, в самом деле. Целый год все было относительно спокойно, Хидан по крайней мере не подбрасывал новых сюрпризов, свыкнуться с его замашками в конце концов удалось и вот на тебе. А через год он выдаст еще что-нибудь? Страшно представить. Вернувшись в комнату, Какузу садится на кровать, но ложиться не спешит. Он устало склоняется вперед, ладонями закрывая лицо и старается успокоить самого себя. Впервые ему было страшно переборщить, хотя и хотелось. Он же думал, что сможет просто снести Хидану голову, не в первый раз же, чтобы наступила, наконец тишина. Выходит, не смог. У него даже не возникло намерения. К вечному гневу примешалась жалость, создав самый нелепый коктейль в истории, словно в яд подлили стакан клубничного молока. Может, Хидану на самом деле обидно, когда Какузу на нем срывается? Это можно понять, это достаточно естественная реакция, но это же, черт возьми, Хидан, который громче всех заявлял, как он любит боль, смерть, кровищу и вот это вот все. С чего бы ему так страдать из-за поломанной ключицы? Какузу честно пытался понять, что не так. А что, если дело в нем? Непонятно, что он делал не так, а точнее, что изменилось-то? В своем поведении он ничего не менял, следуя своему стандартному пренебрежению, сердился, как и всегда, злился и заставлял Хидана заткнуться единственным действенным способом. Ничего нового. Столько времени это не вызывало противоречий, Хидан уж должен был привыкнуть и чему-то научиться (ха-ха, как наивно), и давно перестать так живо на это реагировать. Он, в общем-то, и перестал. Это первое время Хидан исходился на вопли о несправедливости и о том, какой Какузу охуевший, но потом перестал. А теперь началось это. Может его сраный Бог от него отвернулся? Или у Хидана случилось прозрение, и он перестал верить в свою чушь? Нет, дело явно не в этом. В сражениях Хидан все так же распалялся на свои никому не нужные проповеди, от ран он только сильнее раззадоривался и веселился, так же умирал раз за разом в своих ритуалах, не жаловался на боль, как сейчас. В чем-то Какузу чуял подвох. Казалось, разгадка прямо перед глазами, он чувствовал, что вот-вот нащупает ее. И все сводилось к одному – Хидан начинал скулить только после того, как в очередной раз они пересрутся до рукоприкладства, и он нарвется по-настоящему. Это что получается, Какузу как-то по-особенному ломает ему кости и отрывает руки? Чем, черт побери, это может отличаться от любого сражения, в котором Хидана режут, протыкают и полощут огнем? И все же это единственная мысль, которая пришла Какузу в голову, хоть и не самая здравая. Какузу резко встает на ноги. Это можно счесть за озарение, совершенно, впрочем, неприятное – легче от него точно не становится. Сам не понимая, почему его это вообще так волнует, Какузу снова открывает дверь ванной, тут же замирая. Хидан тоже застывает. Он собирался выходить, уже даже за ручку двери взялся, но Какузу оказался сильнее. – Это из-за меня, – сходу говорит Какузу, даже не спрашивает. У Хидана округляются глаза и брови ползут к переносице, но он, стоит отдать ему должное, умудряется все-таки сохранить достаточно бесстрастное выражение лица. Никто никогда не узнает, насколько в этот момент Хидану стало легче. Ему хотелось просто отключить всю свою концентрацию и сползти бессильно по стене, но еще рано. Сейчас ему казалось, что кроме внимательных глаз напротив на него смотрят все – каждый человек нацелил на него свой взор и даже его Бог отвлекся от своих наслаждений, чтобы опустить свой взор на верного жреца. Все ждут ответа, сотни, тысячи глаз, подозрительно щурясь, ждут, что же скажет маленький мученик. Песчинка, такая крошечная и жалкая – так себя чувствовал Хидан прямо сейчас, не веря, что эту песчинку наконец кто-то заметил. Ему слышались шепчущие голоса: «Что же он скажет? Что скажет?», будто все шушукались между собой, хихикая, и наблюдали за ним, как за львом на арене цирка. – Да, – отвечает Хидан твердо, чуть вздернув подбородок. Ему все равно хотелось казаться сильным даже сейчас, не хватало еще жаловаться, гордость не позволит. – И что с этим делать? – задает Какузу резонный вопрос. На самом деле из-за ответа Хидана как-то и сердца забились быстрее, разгоняя кровь и заставляя мозг работать поживее. Потому что придется искать решение, очевидно, этим заняться придется ему, если у Хидана уже нет готового. Ощущения спорили меж собой, словно у всех пяти сердец прорезался голос. Какузу опасался сам головой поехать, с таким-то шквалом мыслей в голове, но он правда не понимал, что должен чувствовать. Должен? А что чувствует? Если прислушаться к себе как следует, если отмахнуться от лишнего, от всех этих назойливых мошек с их противным писком, что останется? Леденящее душу осознание, что он боится. Не ответственности, нет, потому что он и так чувствует ее постоянно, пока Хидан с ним таскается. Это страх чего-то большего, чего-то, что он не способен дать в силу давно умерших эмоций. И снова – это же не может быть совпадением – Какузу осеняет. Именно сейчас, когда его рвет противоречиями, как желчью, когда его вдруг начала мучать ностальгия и воспоминания – сейчас от него требуется проявление хоть каких-то чувств. Потому что ему не приходит в голову абсолютно ничего, кроме одного – у Хидана болит по нему сердечко, вот и ноет он, как побитая собака, от обиды. Боже, как же это глупо, как приземленно и просто, вот серьезно, только Хидан мог выкинуть что-то подобное. Какузу, протяжно выдохнув, бросает краткое «Пошли» и идет в комнату. Он не включает свет, садится на кровать и ждет, когда Хидан соизволит сесть на свою напротив. Темнота охлаждает, успокаивает нервы, так словно проще думать, когда не видишь чужого лица. Чувства обостряются и Какузу обращается во слух – голос Хидана всегда искреннее его лица. – Спрошу еще раз, – говорит Какузу, стоит Хидану наконец сесть напротив, судя по скрипу пружин кровати, – Что с этим можно сделать? – Думаешь, ты как обычно во всем разобрался? – сухо отвечает Хидан, – Настолько умен, чтобы разбираться в моих чувствах лучше, чем я сам? – Это не имеет отношения к делу, – резко отрезает Какузу, – Нам нужно решить твою чертову проблему, чтобы ты не рехнулся. – Мои страдания – это мое дело. Мой Бог всегда со мной, и он поможет справиться и с этим, возможно, – Хидан как-то торопливо заканчивает фразу на полуслове и молчит пару секунд, – Придется приносить больше жертв, хули. – А я почему-то уверен, что нихрена это не поможет, – хмыкает Какузу, – Ты так и будешь отпираться? – Ты настолько самодовольный, что решил, будто так много для меня значишь? – тут же вспыляет Хидан и Какузу слышит в его голосе искреннее возмущение, искрящее и живое. Он не понимает, зачем так упрямо продолжает отрицать очевидное. – У тебя есть предположения получше? Так поделись. – Может, я заслужил это. Божья кара, если угодно, – теперь Хидан звучит нерешительно, но Какузу знает, что он хочет верить в свои слова, чертов религиозный фанатик. В целом понятно, что разговором ничего не добиться. Хидан упёрт, как стадо баранов, с ним бесполезно вести разговоры, если не хочешь свихнуться. И Какузу решил замолчать. Он был готов молиться кому угодно, чтобы Хидан продолжал убеждать себя, чтобы убедил окончательно и успокоился, смирился со своим страданием. Потому что то, о чем догадался Какузу, его не устраивало. Он этого не хотел, не просил, не замышлял ничего подобного и это просто, черт дери, клинический идиотизм. Даже если представить – гипотетически – он бы не смог быть тем, кого зовет Хидан, завывая от боли и глотая слова, невольно срывающиеся с языка. Что в конце концов он должен сделать? Обнять, целовать и клясться в любви до конца времен? И представить страшно. Какузу казалось, что он увяз в бескрайнем болоте, тянущем его вниз слишком медленно, чтобы смириться. Чем больше он боролся, тем сильнее его тянуло. Чем больше думал, тем яснее понимал, что Хидан обречен страдать вечно, пока его проклятый Бог не заберет к себе. У Какузу было не так уж много вариантов, но он не мог выбрать, не мог поставить точку и решиться хоть на что-то, потому что – о боже – боялся неотвратимости. Боялся, что упустит что-то, выбрав только одно, хотя это, вообще-то, последнее, что должно его волновать. Ему же всегда было плевать. Так какого черта не находится сил хоть что-то сказать?

II

Хидан для этого мира был слишком не готов, ему так казалось каждый миг, каждую минуту, каждый вдох. Он был слишком чувствительным (и чувственным), принимал все близко к сердцу и в равной же степени отрицал неугодное. Хидан не умел разговаривать, не в буквальном, конечно, смысле, а метафорически – он не знал, что говорить тому, кто, как ему казалось, являл для него весь мир. Хидан не умел нравиться. Никаких глубоких познаний в чувствах у него не было, да и откуда бы им взяться. Вечное одиночество, слепая вера и всегда одно и то же имя на устах, смешанное с привкусом крови – вот и вся его жизнь. Какие уж тут обиды, его все устраивало. Просто однажды он открыл глаза, не помня даже своего имени, и уставился в черное, словно разлитые чернила, небо. Это славное ощущение – полнейшая пустота в голове, в груди и вокруг. В груди? Он опустил взгляд, коснулся груди рукой и не понял, что должен чувствовать в такой момент. Базовое понимание присутствовало, он знал, что в груди не должно быть дыры, но она была. На пальцах осталось вязкое черное, теплое и на вкус мерзкое, и от этого вдруг что-то словно проснулось. Стало горячо и больно, в голове загудело и небо тут же порвалось на части, проливаясь тоннами холодной воды. Хидан проваливался в забытье, просыпался, чувствуя все меньше и меньше боли, пока она окончательно не исчезла, а в голове не поселилось знание. Бог дал ему имя, смысл и цель. Бог дал ему сердце, боль и оружие. В целом – охуенно получилось. И теперь это все рушилось, сыпалось песком и громыхало ударами сердца. Он уже сотни, тысячи раз спрашивал, молился, и вопросы повторялись раз за разом. Бог молчал, методично игнорируя мольбы, словно ему не было дела до единственного жреца. Он принимал жертвы, а Хидан чувствовал его рядом в ритуалах, от горячего, смрадного дыхания по телу бежали мурашки, но на этом всё. Хидану не понять божьих мотивов никогда, да не только ему, никому не дано подобного понимания. Возможно, Джашин не желал об этом слышать, возможно, желал, чтобы Хидан додумался до всего сам. Неудивительно, какое может быть дело Богу до мирских страстей, но он все же приложил к этому руку. Каждое увечье, нанесенное рукой Какузу, ломало словно не только плоть, но и душу. Оно болело в десятки раз сильнее, заживало, но будто только внешне, продолжая ныть, жечь, резать и колоть. Хидан множество раз всматривался в целую, без единой царапины, руку, не понимая, какого же хуя она болит так сильно, словно кость торчит наружу? Это ощущение перманентной, не проходящей ни на секунду, боли сводило его с ума, заставляя ненавидеть все, что с ней связано. И каждый раз, когда Какузу замахивался, Хидан принимался мысленно читать молитвы и мантры, чтобы не выдать своего страха и не начать умолять о пощаде, потому что у него нет больше сил это терпеть. Силы действительно заканчивались и рассудок начинал подводить. Хидан последнее время не мог сдержать своих стенаний, они вырывались сами по себе, пробиваясь сквозь плотно сжатые зубы. Хотелось вырвать себе язык или голосовые связки, чтобы заткнуться. Он боялся, что Какузу заметит, уповал на его презрение. Но Какузу заметил. Это могло бы принести облегчение, потому что к этому моменту Хидан смог срастить происходящее и понять, что с ним происходит, но не принесло. Потому что Какузу, этот поганый мудак Какузу, продолжал вести себя как сволочь. Он требовал конкретных ответов и подходил к проблеме со свойственной ему практичностью. Будто это так просто! Хидан сам понятия не имел, что должно произойти, чтобы эта разрушительная боль прошла, наконец, и позволила ему ясно мыслить. Как вообще можно было это узнать? Это не болезнь, об этом не прочтешь в книгах и не спросишь у врача, об этом не рассказывают родители, об этом не проводят лекции в школах. Это… бездна, бесконечно темная и глубокая, она просто есть и ее не заткнешь, нет смысла ее отрицать. В конце концов, Какузу просто замолчал. То ли сделал вид, что ответ Хидана его устроил, то ли как обычно отмахнулся, не желая вникать в то, что, по его мнению, являлось чушью. Хидан был уверен, что Какузу понял – дело в нем. Бред, от которого хотелось об стену головой биться, но больше не с чем связать происходящее. У Хидана едва ли хватило бы словарного запаса, чтобы описать то, что он чувствовал. Он таскался у Какузу за спиной, разглядывая свои руки, множество раз сломанные, и хотел бы протянуть их вперед, схватиться и прилипнуть к чужой спине. Необъяснимая, болезненная тяга не оставляла ни на секунду, Хидан истерично изламывал брови и принимался нести какую-нибудь хуету, лишь бы отвлечь воспаленный разум, но делал только хуже. Руки снова ломались, снова болели, тянуло еще сильнее. Он бы не смог точно сказать, когда это началось. С первой минуты знакомства он чувствовал неприязнь к себе и отвечал тем же вполне искренне. Уж ненавидеть он умел. И чем больше проходило времени, чем больше становилось пережитых битв, тем сильнее казалось, что Какузу оказывается рядом нарочно, прикрывает и жертвует осторожностью, только бы бросить беспокойный взгляд. Это ясно, как день – Какузу делал это неосознанно, скорее рефлекторно, потому что иначе-то это бессмысленно, Хидан бессмертен, чего за него беспокоиться. В итоге Хидану становилось все хуже, даже чужой взгляд причинял боль и хотелось выколоть себе глаза, только бы не смотреть в ответ. Он задавался вопросами, за что ему это, почему из всех людей именно он? Бог не отвечал, но, казалось, смеялся. Какая же, блядь, дурная шутка. В какой-то момент Какузу перестал бить его по лицу. Отворачивался, лишь бы не быть пойманным, но Хидан мог бы поклясться, что чувствует на себе взгляд, как и раньше. Разница лишь в ощущении. Он что-то почувствовал тогда, догадался, забеспокоился и Хидана захлестнуло надеждой, что скоро его чертова проблема решится. И теперь они здесь. В тишине, темноте, с повисшим в воздухе немым вопросом, на который нет ответа. Хидану страшно признавать, что рано или поздно ему действительно придется умолять Какузу сделать хоть что-нибудь. Меньшее, о чем он может просить – перестать приносить боль физическую, чтобы и душу перестало размалывать на кусочки, но разве ж это сработает? Он мог бы и сам начать вести себя иначе, прекратить трепать Какузу нервы, спорить с ним и наступить себе на горло, чтобы гордость задохнулась и не рыпалась больше. Исковеркать себя самого, но кем он тогда станет? Он слышит скрип пружин и вздох с краткой усмешкой. Ну конечно, Какузу смешно. Хидан бы и сам посмеялся, случись это с кем-то другим. Плотно замотавшись в тонкое покрывало, он ложится на бок, подтягивая к груди колени. Хочется сконцентрироваться, сжаться настолько, чтобы исчезнуть, взорваться, как звезда, под гнетом давления. Может, Какузу все-таки понял хоть что-нибудь? Может, станет вести себя иначе? Хватит даже малости, чтобы Хидану стало легче, но как же паршиво чувствовать себя зависимым от кого-то.

III

Все это постоянно крутилось у Какузу в голове. После того разговора тему больше не поднимали, но Какузу думал и думал об этом, не в силах остановиться. Он правда пытался отвлечься, но без конца возвращался мыслями к Хидану и его боли, пытаясь анализировать, разбирать это на составляющие и детали. Хидан стал вести себя тише, но его характер не позволял ему оставить привычки в стороне. Они срались, как и раньше, спорили до хрипоты, но Какузу научился перекрывать этот поток. Скольких сил ему это стоило! Как дрожало терпение, трещало по швам, как копошились под кожей нити, сгорая от нетерпения, но он научился. Посреди спора, когда он уже был готов в очередной раз переломать пару костей своему идиотскому напарнику, он вдруг замолкал. Проклинал себя, болезненно кривился и, в кровь искусывая губы, молчал, стараясь не слушать, какие слова несутся ему вслед. Честно говоря, он не мог объяснить, кого ради он это делал. Ради Хидана, чтобы ему не было больно, или ради себя, чтобы не слушать Хидановы стенания? Как бы то ни было, это приносило пользу. Но однажды все-таки не сдержался. Почти месяц тихих ночей, месяц оборванных на полуслове споров коту под хвост. Хидан задел словом – осознанно, или случайно – а Какузу не смог себя остановить. Он развернулся и, моментально оказавшись рядом, схватил Хидана за шею. Тот даже дернуться не успел, как хрустнули шейные позвонки и наступила тишина. Тело безжизненно упало на землю, глаза уставились куда-то невидяще, а Какузу, сотрясаемый дрожью, смотрел на свои руки. Сорвался. Признал чужую правоту, хоть и не вслух. Хидан прав. Хидан всегда был прав, ему со стороны виднее. Он не умел чувствовать, но мог бы – хотел бы – научиться. Какузу умел, но хотел бы забыть, каково это. С этим нужно что-то делать, потому что и ему начинает словно выворачивать кости из суставов от недосказанности. Какузу садится на землю, прислоняется к дереву спиной и снимает маску. Дыхание тяжелое, будто бежал от погони, волосы прилипли к вискам. В лесу душно и влажно, солнце нагревает воздух и ему кажется, что все плавится, искажаясь от текучего марева. Хидан лежит без движения минут двадцать, Какузу успевает перевести дух и приготовиться. Он нарочно ушел из поля зрения жреца, сел в тени дерева у него за спиной, чтобы наблюдать. Намерение отпустить чувства на волю кажется страшным, но единственно верным, чтобы добраться до собственной искренности. Хидан дергает плечом и вздыхает сипло, тут же закашливаясь. Он не шевелится, не встает, только дышит тяжело и рвано. Дернувшись, он тянется рукой вперед, ведет ладонью по земле и вдруг издает краткий, настолько жалкий звук, что у Какузу аж сводит зубы, словно он чувствует чужую боль сам. Приподнявшись на локте, Хидан проводит ладонью по шее, шумно выдыхая. Он неспешно садится, упирается руками в землю и сгибается все ниже и ниже, пока не упирается лбом в мелкое каменное крошево и редкую траву. Какузу видит, как дрожат чужие плечи, но продолжает молча смотреть, не в силах оторваться. Это похоже на умирающую птицу, не способную взлететь, она мается, неуемная, изгибает шею и взмахивает сломанными крыльями, ломая их еще сильнее. Вероятно, Хидан уверен, что Какузу бросил его здесь и ушел, не дожидаясь, пока тот очнется. – Бож…же… Блядь… Боже мой! Дж… Словно подавившись, Хидан резко замолкает, оборвав имя своего Бога. Он бьет кулаком по земле, рычит и сгребает руками песок, набивающийся под ногти и царапающий кожу. – Б-боже… Ка… Какузу, с-сууука, мой Бог… – Что мне сделать? – говорит Какузу, решая, что с него достаточно. Он не может спорить, все это отдается в нем самом, как в отражении зеркала, ему больно видеть эти страдания. Парадоксально – это же Хидан, чертов заебавший Хидан, но ошибки нет, Какузу искренне жаль его. Он знает, каково это. Когда закончилась его – Какузу – жизнь, он маялся от боли и холодного дыхания костлявой, оседавшего на затылке мурашками. Он знал, что умрет, и должен был что-то делать, чтобы выжить вопреки. Выжил и, к своему стыду, забыл, как бывает больно, наглухо запечатав свои страхи и слабости. Хидан оказался живее его и не умел с ними справляться. Какой же у него, выходит, злобный Бог, что не дал своему жрецу успокоения от такой мелочи, зато оградил от смерти. Это кажется ему настолько трагичным, что едва ли в его любимых книгах кто-то сможет описать трагедию мощнее этой. Хидан моментально замолкает и не движется, пойманный врасплох, но сдержать мышечной дрожи оказывается не способен. Пальцы елозят по песку, Хидан закусывает губу и сильнее упирается в землю лбом, будто ждет, когда наконец треснет череп. Он слышит шаги за спиной – Какузу встает и подходит ближе. Подлый Какузу. Решил поиздеваться, отсидеться в стороне, подслушать, сука. – Н…ничего, отъебись, – шепчет Хидан, медленно выпрямляясь. Каждое движение отдается болью, шея – не рука, ею не получится просто не шевелить, чтобы перетерпеть какое-то время. – Хидан, – Какузу приседает рядом на корточки, – Ты можешь от этого умереть? – Если бы, – хмыкает Хидан, тут же шипя от боли, потому что неудачно дернул головой. – А жить ты так хочешь? Это оказывается трудным вопросом. Какузу сам толком не знает, что хочет предложить и к чему задает такие вопросы. Он просто старается следовать тому, что навязывает ему сердце, впервые с тех самых времен, когда каждое утро ему хотелось жить и вдыхать свежий, утренний воздух всей грудью. Хидан молчит, глядит ему в глаза с недоумением и той самой скорбью, уже даже не скрывая ее. Или, может, у него уже не получается ее скрывать. – Нет, блять, конечно нет, – говорит Хидан еле слышно, словно вовсе не пошевелив губами. Какузу смотрит на них – посиневшие и сухие, сейчас Хидан обкусывал их нервно, в остальном оставаясь недвижимым. – Тогда скажи мне, что я могу сделать. – Это так не работает, – Хидан опускает взгляд и выглядит раздраженным, – Ты не поймешь. Мне даже говорить об этом с тобой кажется хуйней какой-то. – Ты говоришь об искренности? – спрашивает Какузу как-то снисходительно. – Ты знаешь, что это такое? – язвит в ответ Хидан, бросая на Какузу печальный, но насмешливый взгляд, – Хотя, если подумать, ты очень искренен в своей ненависти. – Я не смогу тебе этого объяснить, но, – Какузу протягивает руки к Хидану, кладет ему ладони на шею, замечая, как тот дернулся и в малиновых глазах на миг мелькнул страх, – Мне кажется, я смогу помочь. – Подожди, ты не… Это невозможно, так нельзя, – Хидан с трудом понимает, что происходит и все его тело, кажется, протестует, не позволяя даже рукой двинуть. У Какузу из-за этого складывается ощущение, что он пытается обнять окоченевший труп, у которого конечности отказываются хоть как-то шевелиться. И все же он пытается. Он наклоняется вперед, коленом упираясь в землю, притягивает Хидана к себе за шею и пытается его обнять. Хоть и неудобно, хоть и странно, но это, вроде, даже перестает казаться бредовым. Логичным это тоже не назвать, но Какузу делает то, что велят ему чувства, а не холодный рассудок. В принципе, это что-то из человеческого, живого – люди обнимают друг друга, чтобы помочь и успокоить, он знает об этом, когда-то он так тоже делал, пока был живым. Сейчас трудно сказать, что в это скупое на эмоции действие он смог добавить хоть каплю тепла, но сердца определенно бьются чаще, а это что-то, да значит. – Да что ты, блядь, делаешь, – бубнит Хидан, уткнувшись Какузу в грудь лицом. Это всё – последнее, чего он мог ожидать. Его действительно раскусили, черт возьми, Какузу оказался не таким уж бездушным идиотом и это настолько странно, что Хидан не удивился бы, если бы на деле просто ёбнулся окончательно от этой непрекращающейся боли. Но что поражало сильнее всего – она ушла. Боль просто исчезла, стоило Какузу коснуться кожи, и теперь на ее месте растекалось что-то теплое, согревающее и чуточку щекотное. Хидан отказывался верить, что это правда сработало. Он оказался в безвыходном положении, теперь он зависим и Какузу значит для него слишком много. Чего греха таить, он и значил – хоть Хидан и отрицал свою привязанность всеми силами, старался вывести ее молитвами и клялся Джашину, что это просто временное помешательство. Теперь понятно, почему Божество так снисходительно смеялось в ответ. Вообще Хидан всегда умел находить красоту там, где никто бы и не подумал искать. Он находил невероятно красивым вырванный из черепа глаз, сломанные пальцы или Какузу. Какузу – со всеми его шрамами и неровными краями ран, сшитых черными нитями, с масками, торчащими из спины и препоганейшим характером – настоящая заноза в жопе, да еще и выглядит для многих как какой-то чертов восставший труп, который и водится с трупами. А Хидану Какузу казался чем-то вечным, постоянным и всесильным. Почти как Джашин, но такое сравнение он старался не допускать даже в мыслях. И сперва ему думалось, что эта ебанутая боль – кара за подобные мысли. Что Джашин гневается, узнав, что его жрец посмел увлечься кем-то из смертных, но Какузу нельзя назвать смертным, не в полной мере. Хидан молился не переставая, яростнее убивал и приносил еще больше жертв, тратя, конечно же, больше времени на ритуалы. Какузу это бесило, круг замыкался, боль от поломанных конечностей не проходила практически никогда. В конце концов, Хидан смог срастить цепочки событий и понял, что его мучают запертые в груди чувства, которые он не хотел – и не мог – отпустить и тем более не смел ими поделиться. Он пытался представить, как говорит что-то подобное Какузу и даже в его воображении этот разговор заканчивался стандартным мордобоем, в котором ему непременно ломают позвоночник. Разумеется, он не мог и представить, что всё это может дойти до такого. Что Какузу догадается сам и даже попытается понять. В его руках становится так тепло и спокойно, что Хидан практически сразу забывает, как у него что-то болело буквально пару минут назад. Из головы даже словно вылетели все молитвы, потому что хотелось повторять только одно имя, и это вовсе не имя его Божества. – Помогло? – спрашивает Какузу и Хидан чувствует, как низкий голос вибрирует у Какузу в груди, резонирует по рёбрам и доходит до ушей, вызывая мурашки. – Да… О д-да… – судорожно вдыхая, отвечает Хидан, не обращая внимания, как обрывается голос. Он наконец чувствует свои руки, вытягивает их, цепляясь пальцами за чужой плащ и виснет на нем, будто из последних сил. – Давай разберемся, – произносит Какузу, со свойственной ему рациональностью и, даже не обращая внимания, что делает, садится на землю, позволяя Хидану растянуться у него на коленях, – Значит, каждое увечье, нанесенное моей рукой, изводило тебя болью? И сейчас болеть перестало? – Ммхм… – растеряв всю концентрацию, Хидан просто мычит в ответ, соглашаясь. Ему так хорошо – просто не чувствовать этот кошмар каждую секунду. Одно дело, боль, сопровождавшая ритуал, чистая и божественная, или боль, полученная в сражении, разгоняющая кровь, пробуждающая азарт и жажду. Совсем другое – боль, отдающаяся в сердце с каждым его ударом и сдавливающая его, просачивающаяся в каждую клеточку мозга, как отрава. Он мог терпеть многое, он был научен этому, но подобное рано или поздно довело бы его до крайности. – И почему? – Не знаю. – Знаешь. До Хидана начинает доходить, что Какузу от него ждет. Даже сейчас этот вредный мудак не отказывается от возможности поиздеваться и потешить свое самолюбие. О да, он ждет признания и знает, что Хидану придется его сделать, если он не хочет больше страдать, как никчемный человек. Зависимость – отвратительна, но, может… Какузу стоит того, чтобы от него зависеть? Трудно сказать. Гораздо легче признать, что это тепло и спокойствие определенно стоят того, чтобы ненадолго показаться жалким. – Ну, видимо, причина была в тебе, – собравшись с силами, отвечает Хидан и сильнее зарывается носом в чужой плащ. Смотреть на Какузу ему сейчас точно не хочется. – А конкретнее? – Какузу смотрит вперед, косясь на седую макушку ниже. Он на самом деле вовсе не издевается, наоборот, хочет разобраться. Что-то необъятное рвалось наружу, требовавшее держать Хидана в руках как можно дольше и убедиться, что он больше никогда не будет изнывать от боли, которую не просил. – Ты же все понимаешь, зачем ты заставляешь меня это говорить? – Я хочу убедиться. – В чем? В том, что я не наебал тебя, чтобы разжалобить? – Нет, в том, что я не зря… – Какузу пытается подобрать слова, но все они кажутся ему недостаточно ёмкими, чтобы выразить все в полной мере, а еще звучит это все слишком слащаво, – …вспомнил, что такое чувства. Хидан молчит, сильнее сжимая пальцы. На самом деле, на этом можно было бы закончить разговор – он понимает, что Какузу сделал ради него что-то невероятное. Это сродни старому, высохшему дереву, которое внезапно зацвело и распустило листья. Такое не случается, это невозможно, но Какузу это сделал и Хидан не знал, как это расценивать – как жертву, или как дар. Но чем бы это ни было – ощущалось просто охуенно. – В любом случае, нужно идти, – вдруг говорит Какузу серьезно и проводит ладонью Хидану по спине, – Рассиживаться на земле посреди леса хреновая идея, мы тут как на ладони. – Какузу, спасибо… типа, – тихо произносит Хидан выпрямляясь и пряча взгляд. Он старается не смотреть на Какузу, все еще не способный найти в себе на это силы. Ему кажется, что стоит ему взглянуть Какузу в глаза, как его прорвет, как ебаную плотину, разметав его останки по всей округе. Его, кажется, тошнит от трясучки, которая начинает одолевать, стоит отдалиться от Какузу всего на метр, и проблеваться бы, да, слава Богу, нечем. А когда он ел последний раз?

IV

Какузу твердо намеревался продолжить разговор. Он даже расщедрился на гостиницу, но Хидан того будто и не заметил – никаких присущих ему восторгов и саркастичных высказываний. Молча он дошел до комнаты, скинул косу и распластался на кровати. Вот он, судя по всему, разговаривать не собирался, но Какузу это ебало слабо. – Хидан, – настойчиво зовет он, стоя у кровати. Жрец его внаглую игнорит, потому что явно не успел бы так быстро уснуть. Какузу подходит ближе и подкрепляет свои слова неслабым ударом ногой по ножке кровати. – Ну че тебе, – отзывается глухо Хидан, лежа мордой в подушку, – Дай поспать, у меня мозги не работают. – Они всегда не работают, – бубнит Какузу в ответ и садится рядом с Хиданом на кровать. Тот принимается копошиться и переворачивается на бок, чтобы бросить на Какузу подозрительный взгляд. – Так как же это могло произойти? – прямо спрашивает Какузу, но не подразумевает ничего конкретного. Непонятно, что интересовало его больше – как подобное проклятье могло застигнуть Хидана врасплох, или как его ебанутый Божок подобное допустил. Вопрос, как Хидан умудрился вообще в кого-то влюбиться, даже не стоял. Хидан достаточно поехавший, чтобы вытворить что-то подобное, потому что если уж он мог ненавидеть Какузу всем сердцем, то мог бы докатиться и до противоположной крайности рано или поздно. – Какузу, если б я знал, я б не допустил такой хуйни, – устало отвечает Хидан и залипает на Какузовы пальцы взглядом. Промолчав пару минут, он садится и кладет Какузу на плечо голову, оказываясь с ним лицом к лицу и касаясь носом его щеки. Какузу опять без маски. Неудивительно, маски уже сорваны у всех. – Знаешь, я удивлен, что ты вообще способен любить, учитывая твою тягу к уничтожению всего живого. – А кто сказал, что я тебя люблю!? – Хидан тут же удивленно отшатывается, округляя в возмущении глаза. – А разве нет? – Какузу приближается к Хидану, вновь сокращая между ними расстояние, и всматривается ему в глаза насмешливо. На самом деле, чувства – это довольно весело, он совсем об этом забыл. – Нет, погоди-ка, – Хидан хитро щурится, – Меня бы эта срань не отпустила, если бы ты просто прикинулся и делал вид, что хочешь помочь. Значит, это ты меня любишь! Какузу морщит нос. Вот, сука, Хидан не такой уж и тупой, гляди-ка. Минус этой ситуации в том, что они оба упёрты настолько, что отпираться будут до предела. Однако, есть и плюс – они сказали все друг за друга и, вроде как, обсуждать-то больше и нечего. Насчет причин, похоже, Какузу ничего не узнает, потому что Хидан и сам в душе не ебёт, откуда его настигло такое проклятье. Может и правда его идиотский Бог развлекается, такое нельзя исключать. – Рановато разбрасываться такими громкими словами, – Какузу пожимает плечами и отдаляется, принимая равнодушное выражение лица, – Посмотрим еще, сколько ты продержишься, чтобы не нарваться на мой кулак. – Я бы лучше на че-нидь другое нарвался, – дразнится Хидан, потянувшись за Какузу. Он нагло кусает его за щеку, прихватывая зубами стежок из черной нити. Это гадкое ощущение, Какузу тут же морщится, чувствуя, как нить тянется под кожей и меняет свое положение из-за чужого воздействия. Но в той же мере это необычно и ново, а если учесть обстоятельства, может даже… приятно? Он наваливается на Хидана неожиданно даже для самого себя, просто не удержавшись. Прижав его к кровати, Какузу втягивает носом запах, что-то сладковатое, теплое, отдающее горечью. От Хидана всегда за версту тянет кровью и предсмертными мучениями, но сейчас на это не осталось и намёка. Неужели Хидан успел стать чем-то настолько близким? Это все заставляет Какузу вспомнить свое прошлое, времена, когда он кого-то любил и берёг, когда он чувствовал чужое тепло и, к слову, сейчас его удивляло, насколько Хидан горячий. Казалось, что раз уж от него смертью смердит постоянно, то и тело его ледяное, под стать трупу. И что же это все, в конце концов? Судьба или издёвка высших сил, которым дай только постебаться над презренными смертными? Какузу счел это испытанием, возможно, каким-то способом достичь искупления за прошлые грехи. Хидан же об этом даже не задумывался больше, к Какузу его и так тянуло, а до подобных страданий он, получается, сам себя довёл молчанием и глупым отрицанием действительности. Он мог бы, не кривя душой, заявить, что Какузу – настолько же глобален для него, как Джашин, настолько же постоянен и так же нужен. Они оба словно маяки, Джашин освещает ему путь во тьме и в смерти, а Какузу здесь, на поверхности, залитой светом солнца и луны. Перед глазами у Хидана какое-то месиво из разных цветов, они то пульсируют, то разливаются и смешиваются, как кровь в воде оставляя плавные разводы. С закрытыми глазами он и лежит, просто ощущая, как Какузу все сильнее сжимает его в руках, словно пытаясь сожрать и затащить в себя вместо очередного сердца. Хидан чувствует напряжение в руках, мышцы ноют и он, протянув руки наверх, так же сжимает Какузу, хотя не может обхватить его спину полностью из-за масок. – И как меня угораздило с тобой связаться, – говорит Какузу. Хидан чувствует его дыхание на шее и открывает глаза, предпочитая видеть ткань черного плаща перед собой, а не разноцветное марево. – Пейну спасибо скажи, – бубнит Хидан Какузу в плечо. – А Пейн здесь ни причем. Он отправил нас убивать тебя, а не вербовать. А кто придумал взять Хидана с собой? Конан или Итачи? Какузу уже не мог вспомнить. Память больно резала воспоминанием, что Хидан умудрился его убить в первую же встречу, точнее, убить одно из его сердец, но и это было критичным. Било по самолюбию, знаете ли, но сейчас, если вдуматься, Какузу понимал, что это шарахнуло его гораздо сильнее. Хидан с первого же взгляда показался ему полным идиотом, но первое, что этот идиот сделал, это добрался до его сердца. Возможно, это и решило всё, запустило этот древний механизм и, скрепя шестернями, он довёл их до нынешнего момента, в котором всё вдруг начало осознаваться логичным. – Он не знал, что я бессмертный? Или не верил, как ты? – Не верил, скорее всего. Непонятно, кто кого начинает целовать первым. Ясно только одно – захотелось этого одновременно, и если Какузу старался вести себя сдержанно, учитывая, как сложно ему было смириться с очухавшимися после долгого сна чувствами, то Хидан безумствовал – кусался, выдергивал нити зубами и в целом вёл себя категорично. Ему хотелось больше, потому что отсутствие боли наконец позволило ему снова жить и ощущать все таким, какое оно есть, а не через призму постоянных мучений. И Какузу стал для него не то спасителем, не то наградой, но его хотелось целиком и полностью, потому что теперь он над Хиданом еще более властен, чем раньше. Он может сделать очень больно, но может от боли же и избавить, разве может быть что-то пизже этого? Хидан чувствует на своей спине шершавые руки, нити обвивают его поперек груди и ползут выше, к шее, щекоча кожу. Какузу явно собирается сделать что-то радикальное, от чего Хидана только сильнее захлестывает предвкушением. Он вообще не знает, что его ждет, что следует ждать от Какузу и всего того, во что они оба загремели так внезапно. Все, что его интересует в данный момент – как же, оказывается охуенно, когда Какузу касается его не для того, чтобы в очередной раз попытаться убить.