Operating room

      Жан никогда не мог похвастаться чём-то особенным. Он ничем не выделялся, был самым обычным. У него не было именитого родителя как у Йегера, дарующего ему стопроцентное будущее даже если он самовольно бросит его в грязь и тысячу раз откажется. Да, у омеги был своеобразный талант, возможно, закодированный на уровне ДНК благодаря отцу-виртуозу в мире медицины. Жан не блистал отличительным умом и безупречными оценками как Армин. Несомненно, он не обесценивает его: блондин старался и прикладывал усилия, но ему самому это было несвойственно. Он не привлекал внимания своей харизмой и общей признательностью как те же Конни с Сашей, являвшиеся душой компании. Они просто сами по себе притягивали нужных людей как магниты.

Он был обычным.

      Он помнил, каким гадким утёнком являлся в школе: недалеким пухлым объектом всеобщего презрения и насмешек. Как над ним смеялись за обноски, потому что мать не могла дать ему чего-то большего. Но она делала для него все.       Он стал задирой, учившимся на сомнительные трояки, каждый раз болтаясь на краю пропасти, готовый вот-вот сорваться. Обрастал панцирем, боясь, что кто-то сможет расколоть эту маленькую защиту. А после это переросло в привычку. Он просто стал таким, каким есть – вредным, заносчивым и ядовитым. Эти черты стали неотъемлемыми. И из маски-оберега переросли в родную кожу. Потеряв где-то в параллели свою мягкую сторону, ту, что доверяла друзьям, верила в светлую сторону окружающих... хотя, может, она и вовсе пропала?       Единственное, что, возможно, его отличало от остальных – звериное рвение, переросшее в необходимость существования. Добиться успеха любым способом.       Он знал, что материальное благополучие и блестящая карьерная лестница не дадутся ему легко из-за отсутствия как сверхнавыков, так и связей. Только его собственные руки и ноги.       Заслужить всеобщее восхваление, горячее место под солнышком на зелёной травке, успех и заработок.       И гордость матери.       Хотя, она и так им гордится, каждый раз прижимая сына к сердцу со слезами, шепчет, какой он умница.       Но Жан хотел обеспечить место себе и ей. Подарить то, что она заслуживает.       Поэтому он должен стать пластическом хирургом чего бы ему это не стоило.       Не сказать, что он в восторге от перспективы в глубине души, но и есть тот необходимый золотой билет в бизнес-класс. И именно из-за него он был уверен, что все делает правильно. Он не задавался вопросом, заслуживает ли он вообще здесь находится и получится ли у него хоть что-то. Окунаясь в эти раздумья, он боялся спрятанных в глубине себя ответов, что тогда непременно всплывут на поверхность. Он просто делал и шёл дальше - не оборачиваясь, не заглядывая слишком далеко.       Он должен это сделать. Ради себя. Ради мамы.       Прямо сейчас он лежал в своей комнате в небольшой потасканной квартирке на периферии города. Средних размеров деревянное окно с слегка грязноватыми стеклами открывал вид на ночной город и тысячи огоньков, в том числе на работающий вдали завод. Романтичный и в тоже время угрюмый видок.       Тёплое одеяло шуршит под двигающимся телом и он встаёт, растрепав жестковатые волосы на макушке. Касается ногами деревянного паркета и тот протяжно скрипит. Возможно все-таки придётся подыскать что-то посолиднее, так как это уже невыносимо. (хоть и жаба душит). Пробирается к тумбочке и хватает с неё пачку. Ловко, выученным движением достаёт оттуда сигарету и направляется к злополучному окну, которое при открытии тоже издаёт насилующий уши визг.       Запах углеродных выбросов, свежего воздуха и асфальта окутывает лёгкие, и Жан даже ухмыляется от понимания того, что ему это нравится. Хватает сухими губами сигарету, и та прилипает фильтром к кожице.       Он ловил от этих моментов какой-то самоудручающий, депрессивный кайф. Стоять так, прямо как задумчивые глубоко печальные пацаны из клипов... Он смотрел на размазанное небо, где почти не виднелись звёзды, только сероватые ляпные облака на синюшном небосводе. Пока ртом хватал терпкий табачный дым. И просто думал о своём будущем, о матери. И…       – Сраный Йегер, – Жан морщится, но когда перед глазами пролетает невероятно милая чужая моська, которую шатен корчит во время разговоров с Армином наедине, то все негативные эмоции как рукой снимает. – Да не нравится он мне!       Злится, только сам не совсем понимает, на что: то, что он ссыкло, прячущее чувства за гадкой перегородкой и боящееся привязываться, или что Эрен не разделяет его чувства? Впрочем, особых проблем у него с омегами не было. И с этим проблем не будет, дело времени.       Сквозь ядовитый туман, подсвеченный светом работающих фабрик, Жан со смешком отмечает, что находится будто в каком-то постапокалиптическом киберпанке: весь такой депрессивный, загадочный, вечно курящий и катающимся на своем болотно-зеленом мотоцикле. Без псионической способности. Как жаль.

Нужно не забыть заправить байк. Если опоздаю, останусь без байка, без способностей и с голой задницей на асфальте.

Он смял между пальцами фильтр, метко скинул его с 7 этажа. Нехотя пошел обратно к кровати. Нырнул под шуршащее остывшее одеяло.

***

      Леви со стуком ставит стакан на стеклянный стол лучшего друга. Красноватый сок из клюквы, малины и яблока тянется к бортикам.       – У этих прохиндеев осталось пару дней, а они мне ещё ничего толком не принесли, – он толкает стакан пальцем, смотрит, и осушает его уже до дна. – С книжкой глазным петтингом занимаются.       – Я как-то не верю, что ты не можешь выяснить, что с твоим пациентом, – Смит, в отличии от друга, не стеснялся грешить кофейком с капелькой виски. Чуть-чуть, буквально как топливом для двигателя, иначе шестерёнки в его организме ржавели, не желая двигаться.       Аккерман неоднозначно хмурится и дёргает щекой. Исподлобья смотрит на друга, и тот вскидывает руки в примирительном жесте, мол, я немного! Единственное, чего ему хотелось – выпить кружку крепкого чёрного чая с долькой лимона. Сок, заряженный фруктозой тоже, в принципе, неплох, но не то.       А то, что он неправ, он не признаёт. Больно сильно ударит по самолюбию. Да, если подожмёт, он землю перероет в поисках ответов, но зачем совершать лишние телодвижения, если можно воспользоваться прекрасным случаем нагрузить молодняков. Ну а что? Разве не гений? Двух зайцев одним махом – и они поучатся, и сам отдохнёт. Мужчина самодовольно расплывается на стуле, и, похвалив самого себя, блаженно прикрывает глаза.       Аккерман такой не всегда, он не самовлюбленный переоцененный хирург. Ну немножко, иногда, но вполне заслуженно. А так он ответственный, с волшебными руками и просто бог нейрохирургии – уж в этом-то направлении он был как рыба в воде. Порой в коллективе или на семинарах мелькает шуточка о том, что он сильнейший воин Нейро.       В основном же он холодный и отстранённый, но бывает, что робко вылезает наружу сторона экстраверта. Не робот же в конце концов. Но это только в кругу близких.       Из размышлений его выдернул за шкирку друг, любезно брякнув стакан с соком прямо под носом.       – Ты в отпуск не хочешь?       Леви от такого заявления даже подавился, и нервно схватил салфетки, вытирая капли цветной жидкости.       – С чего такая щедрость? – он подозрительно щурится. – То я работаю, как полевая пчёлка, без выходных, то вот так просто "Не хочешь в отпуск"?! – передразнил он мужчину, и желание есть или пить сошло на нет.       – Я не помню, когда ты в последний раз вообще брал что-то хорошее от жизни, помимо кручения в колесе, коим является наша больница, – Леви не слушает, берет стакан и понуро выливает содержимое в раковину. А такой продукт дорогой был между прочим... – Ходишь тут кислый и колючий.        Эрвин для правдоподобности даже сжался и смял мину, будто дольку лимона съел. Собеседник лишь возмущённо вздохнул.       – В отличии от тебя, я с годами немного остепенился. Куролесить – не мой конёк, – он тянется и для пущей убедительности разминает пальцы: фантомное чувство стерильного скальпеля приятно охлаждало кожу. – Нет, можно, конечно, иногда, но сейчас я не хочу в отпуск.       Эрвин настаивать не стал, только кивнул понимающе. Будить личину "ворчащий дедушка" (хотя он был старше Аккермана всего на пять лет), который сейчас покачивался рядом на самой грани, не стал. Не хотелось слушать о его старых приключениях, которые ему напоминали всякий раз, стоило в чем-то обосраться перед ним.       За годы дружбы, что тянется вот уже пару десятков лет, Эрвин узнал его как облупленного. Несмотря на то, что поначалу горячий на подъем был именно Аккерман, с возрастом роли стали постепенно меняться. Не успел и глазом моргнуть, как уже на него смотрят осуждающим взглядом и качающейся головой. Хотя... сколько времени назад это делал он?       За Аккерманом нет какой-то страдальческой истории невзаимной или предательской любви. Он просто всегда слишком ревностно и аккуратно относился к своим чувствам, не желая растрачивать подобную ценность на эфемерные встречи, отношения, которые окончатся так же быстро, как вспыхнувший пожар страсти. Любил в своё время омег, и так же сильно стремился доставить себе удовольствие. Он знал, что в мире существует понятие истинности, и до него, к счастью или сожалению, это ещё не дошло. Не то, чтобы он с слезами на глазах ждал этого явления, но если ему судилось подобное, он готов был спокойно, почти смирено ждать. Не верил в сказки и единорогов, но доверял жизни и ее течению, она куда более старше и умнее него.       Эрвин же куда более эмоционально зависимый от любви чем он. Романтик, мечтатель, да как угодно его можно называть. Из-за внешней серьёзности не каждый поймет, что для него любовь являлась топливом для существования. Дважды разведён, трижды побывал в долгих запоях из-за душевно-сердечных страданий, но все такой же добрый, умелый и справедливый друг, начальник и врач. Несмотря на невероятно жгучее желание найти себе спутника жизни, проявляющееся в постоянном:« Леви, а вдруг это то самое? Я наконец-то нашёл!», в итоге Аккерман приезжал ночью в его квартиру, открывал своим дубликатом, который был ему вручён со словами: «Если я решу умереть приезжай, чтобы я успел сказать тебе последние слова.» и друг встречал его лежащим на диване со стаканом виски в руках, грустно вздыхающим под какие-то мелодрамы. Благо, эти периоды были настолько редкими, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Но Аккерман искренне и сильно удивлялся, как из этой громадной серьёзной махины появлялось это. Спасибо хоть в руки себя брал шустро, и из комичного дурачка подростка снова вылуплялся привычный непоколебимый Смит. До первой влюблённости, очередной…       Эрвин демонстративно хмыкает себе под нос, уставившись задумчивым взглядом в стену. И Леви закатывает глаза. Он знает, о чем тот думает.

***

      В полутьме больничной библиотеки, нависая над бумажками, сидели взъерошенные и растрепанные омеги.       – Да это просто магия какая-то! Анализы чисты, сканирование тоже, не реагирует на лекарства. Полная загадка! Откуда у него могут быть эпилептические припадки? – Армин шумно ловит ртом воздух, прежде чем раздраженно скинуть стопку бумаг с колен.       – Нет гипоксии или почечной недостаточности, ацидоза тоже нет. Не опухоль, томография чистая. – Эрен так же напряжённо высматривает что-то на столе, нервно дергая ногой.       – Инфекция? – блондин уже не знал, какие варианты выдвинуть, чтобы добраться до заветной правды.       – Нет, лейкоциты в норме. Биопсия спинного мозга тоже в норме. Температура отсуствует. Аневризма? Наркотики не употреблял, не беременный, травм нет. – Йегер напрягается, покусывает нижнюю губу. Больно.       – А если мы не найдем? Думаешь, умрет? – он понуро опускает голову, кладёт подбородок на колени, обхватывая их руками.       – Жаль, я так хотел провести эту операцию... – шатен на миг прикрывает глаза, прежде чем вскочить с места под удивленный вздох лучшего друга. Он поднимает клубок застаревшей пыли с деревянного пола и чихает. – Он же занимался ритмической гимнастикой!       – И что? – непонимающе щурит свои голубые глаза собеседник, но вместо ответа его хватают за рукав, заставляя подняться. Так, что он не поспевает за летящим омегой, больно врезаясь в деревянные косяки.

***

       Больница погружена в темноту и спокойствие после ночи. Народ ещё не скопился, и в абсолютном наслаждении похаживая по коридорам, Леви направлялся в свой "кабинет", когда вдруг резкой вспышкой его окутал запах кофе, причём не слишком качественного. Горький вкус запечатал его в плотный пузырь, и он поморщился. А через мгновение перед ним появлилось растрепанное заспанное (или недоспавшее?) нечто. Яркие зелёные глаза еле-еле держали чужие веки, что плотными железными ставнями норовили прикрыться.       Йегер откашлялся и слегка хриплым голосом наконец заговорил.       – Доктор Аккерман, мы нашли! – он выпалил это как на духу, и голова его шаталась на расслабленной шее как шарик на нитке.       Альфа, не моргнув, направляется к лифту. Он слушает словно вполуха, совсем как обычно нажимает на кнопку и убирает руки в карманы халата.       –И что? – он смотрит на них так, будто отчитывает, и Эрен даже подпрыгивает от неожиданности, набирая в лёгкие побольше воздуха и смелости.       – Доктор Аккерман, у него была травма, он подвернул ногу. Скорее всего, это аневризма.       – Но анализы ничего не показали.       – Травма настолько незначительная, что лечащий врач даже не написал о ней. А он падал.       – Вы знаете каковы шансы, что из-за такого падения разовьется аневризма? Один на миллион. – Лифт захлопнулся, и парни только обреченно выдохнули, готовые вот-вот закричать. Небольшой дзинь прозвучал за их спинами как колокол. Альфа, довольный, вышел из небольшого железного помещения - Идемте, проверим, его ли это случай.       Интерны оживленно направились за хирургом, готовые от радости взяться за руки. Они безмолвно переглянулись в своем диалоге глазами, и, выпрямившись, свернули в отделение диагностики.

***

      Конни был доволен. Он сегодня снова сопровождал Закариус в обходах, и вполне вероятно, что будет ассистировать на очередной операции. Ну не жизнь а сказка. Он довольно тянется вверх, стирая остатки сна.       – Нанаба, там твой пациент, палата 247. – шустрая медсестра Рико передала бумаги в руки женщины, поправив свои очки и резво направилась в другую сторону - проследив за ней, Конни заметил скучающего Жана.

"Видимо, сегодня не твой день, Жан."

сочувственно подумал про себя Спрингер, прежде чем словить волну предвкушающих мурашек.       Нанаба пробежалась глазами по написанному отчету, и её серьезное лицо вмиг расслабилось, едва заметная легкая улыбка тронула лицо, настраиваясь на дружелюбный лад с пациентом. И бета лишь в очередной раз восхитился, как щенок перед породистой большой собакой.       – Добрый день миссис и мистер Коллинс. У нас сегодня по плану операция. У вас стоит шунт, он качает кровь в сердце. Мы его извлечем, немного Вас подправим, и все должно быть нормально. Ничего сложного, легкая процедура. – она расслаблено оперлась бедром об спинку больничной койки, складывая миниатюрные руки на груди.       – Мне не надо волноваться? – мужчина старался скрывать свои переживания, но то, как крепко он обхватил край одеяла, не ускользнуло от взгляда интерна.       – Я хорошо знаю своё дело. Но это операция, всегда есть риск. Увидимся в операционной, мистер Коллинс. – она подмигнула подопечному, после как можно более доброжелательно улыбнулась и вышла из палаты.       – Вы не оставите меня с ней наедине? – мужчина в возрасте, лет сорока пяти, отшутился, все так же пытаясь скрыть нервозность в теле. Его жена заботливо села рядом, забирая его руки в свои.       – Я все время буду рядом, не переживайте. Она только кажется такой злой, но на самом деле невероятная. Доктор Закариус классный хирург. Увидимся после. – Конни воодушевлено рассмеялся, неловко обхватывая руками поручни кровати, и пару раз переступил ноги на ногу, собирался выйти из палаты.       – С ним все будет в порядке? – дрожащий голос жены задержал его у самого выхода, и он расслаблено повернулся, успокаивающе обхватывая плечо омеги.       – Не стоит волноваться, обещаю, все пройдет гладко. Мне пора.       Он выходит в приемную, где вновь видит раздраженного Кирштайна, стоящего рядом с мисс Брженской, в руках которой все те же знакомые ему карточки пациентов.       – Да у меня пациент, рожденный до прихода Христа, что за бред?! – Жан кривится, заглядывая туда, куда были устремлены округлые очки.       – Больная все ещё плохо дышит, доктор Кирштайн, – она твердо выделяет предпоследнее слово. Будто издевается, и Спрингер был готов поклясться, что приятель ей сейчас врежет, если снова вспыхнет.       – Дайте антибиотики, – сердито произносит альфа и отходит от главной медсестры. Он бросает взгляд на Конни, но его снова догоняет блондинка. – Она старая, просто древность ходячая, хорошо, что вообще еще дышит. Я вроде не похож на доктора Франкештейна, чтобы вернуть к жизни то, что должно спокойненько лежать себе в земле.       – Доктор Кирштайн!

***

      – Маленькая, но она есть. Субарахноидальное кровоизлияние, кровь поступает в мозг. Один небольшой удар и взрыв. Отлично поработали.       Леви как-то снисходительно улыбается (Эрену даже не хватает сил удивится от усталости) и хлопает по плечу.       – Жду тебя в блоке в 11:25, хорошенько отоспись в спальном зале для дежурств. Мне нужен интерн, а не зомби. И да, перестань пить эту мочу, от тебя пахнет как от бездомного, – и скрывается в бесконечных стенах.       Эрен только довольно простонал, забыв совсем протестовать в его привычной манере, что присутствовать должен и Армин. Но Аккермана уже и след простыл, как полтергейст. Из последних сил отпружинивая от пола, Эрен догоняет альфу.       – Простите, сэр, но как же Армин? Мы работали вместе, – он переводит дыхание и хрипит, пока мужчина задумчиво осматривает еле бредущего вдалеке Арлерта,       – Простите ребята, но я всегда беру только одного в свой блок. Иначе начинается цирк.       Брюнет устало разминает шею, на миг подумав что, к сожалению, несмотря на очень неплохой ум блондина, такие парни не выживают в нейрохирургии. Он не судья, и выдавать вердикты не имеет права, но имеет опыт, и помнит, какие особи преуспевают в этом направлении – почти никто.       Армин, так же его зовут? Неплохо бы преуспел в общей хирургии, кардиологии, и вполне себе в пластике. Да, точно, надо обязательно будет поставить на этот выпуск студентов с Эрвином.

***

      Тем временем в одном из стерильных блоков завершилась операция. В полном молчании Нанаба и Конни отмывали руки от крови, скидывая с себя запачканные одноразовые халаты. Голубые маски полетели в урну. Неприятное липкое чувство прицепилось к коже молодого человека, и он только изредка посматривал на совершенно спокойную и безэмоциональную омегу.       – Cердце слишком повреждено, чтобы вынуть шунт. Такое бывает. Редко, но бывает. – она механическим движением снимает шапочку, расшитую весьма реалистичными сердцами, кладет ее в нагрудный карман, и в этот момент бета понимает, что его собственный орган стучит слишком сильно.       – Но я сказал Глории, что все будет хорошо... У них четверо детей... – он заикается, прежде чем поднять мокрые глаза, покрасневшие то ли от слишком яркой операционной лампы, то ли от осознания того, что произошло.       – Как ты можешь что-то обещать? Только Бог может что-то обещать, но он не орудует скальпелем. Никогда не обещай пациентам хороший исход, только риски и возможности. – она строго отчитывает его, гневно смотрит своими небесно-голубыми глазами. Она чуть ниже него. И она тоже раздосадована происходящим. Просто... привыкла. Наверно, для каждого врача такие случаи вырезаются на душе ритуальным кинжалом, неспособные исцелиться, и рубцы красуются на ней навеки. Нанаба явно выработала какой-никакой иммунитет, но почему так гадко?...       – Но я думал... – он не успевает договорить, и её рука появляется на уровне его лица.       – Раз ты принимаешь такие решения, ты и скажешь миссис Коллинс, что она теперь вдова. – перчатка летит в помойку, и женщина молниеносно выходит из операционной, оставляя Спрингера один на один с душевными терзаниями, с которыми сталкивается каждый хирург рано или поздно. Ну почему так быстро?...       Мир в этот момент обрушился для Конни. Видеть почти счастливое, полное надежды лицо, которое сейчас узнает несправедливую новость, было выше его сил. Тяжелый игольчатый комок порывался подняться по глотке, и он еле сдержал порыв, чтобы его не вывернуло наружу Сашиным завтраком. Что там было...? Блинчики с арахисовой пастой и джемом? Хотя какая разница.       Он делает глубокий вздох, прежде чем собраться с мыслями и унять непрекращающуюся тряску в руках. Сердце стучит так бешено, что теряет ориентиры в пространстве. Ему хочется заплакать, но он стойко не моргает. Если он сделает это - проиграет, разрыдается как глупый никчемный мальчишка. Какой же он идиот...       - Глория, во время операции начались осложнения, сердце Тони было сильно повреждено. – он обрывается на середине, и чувствует, как пересохшее горло болезненно саднит. Ещё немного, и на языке отзовётся вкус крови. – Мы пытались снять шунт, но... ничего нельзя было сделать.       - О чем вы? – уже вдова непонимающе склоняет голову набок, окружённая своими двумя старшими детьми, и они лишь крепче ухватываются за мать, словно уже зная, что та упадёт без их поддержки.       - Тони умер. Он мертв. Мне очень жаль..       - Пожалуйста, уходите. – Звучит холодно. Отрывисто. Словно хрустальная ваза разбилась об кафельный пол, навсегда ломая прекрасное произведение искусства и со звоном унося кусочки в разные стороны.       И вот сейчас, развернувшись, направляясь в коридор, он слышит всхлипы, и сам, не сдерживается.

***

      Эрен выходит в служебный коридор очухаться после болезненного дневного сна и пробуждения. Садится на каталку, запускает пятерню в волосы, слегка взлохмачивая их.

Игра. Говорят, человек либо способен играть, либо нет. Мой отец был лучшим, а я, видимо, просто неудачник. Или у меня есть шанс стать лучше? Добиться большего, чего-то стоящего...

      Внутренний монолог прерывает голос из-за угла, и Эрен, видя светлую русую макушку, готов взреветь от злости. Какого хера он вообще вечно оказывается рядом с ним?!       – Значит, работали ты и Армин, а на операцию взяли только тебя? – Жан осуждающе вскидывает одну бровь, прежде чем ухмыльнуться.       Эрен сжимает кулаки. Только не сейчас, не здесь. Он знает, что Армин отнёсся к этому с понимаем, да и если бы это его действительно задело, то он бы без проблем уступил своё место ему. Но этот еблан… как же он достал. Вечно лезет куда не просят.       – Да ты акула, Йегер. Акула, прикидывающаяся ангелом. Ты ему там уже отсосал, или как? Неплохой план для возвышения по карьерной лестнице. Сначала именитый отец, а теперь и фаворитизм в глазах начальства, я могу только похлопать в ладоши, – Жан театрально хлопает руками, подходя ближе.       – Тебя так сильно гложет моя личная жизнь, что ты так часто об этом упоминаешь? Неужели моя задница так сильно не даёт тебе покоя, м? – он наклоняет голову вбок, и смотрит на него прищуренным взглядом. А затем полушёпотом произносит: – А ты такой умный, сильный и сексуальный, – Эрен облизывает губы, спрыгивает с каталки и почти вплотную подходит к альфе, – до сих пор следишь за приемом таблеточек пенсионного фонда? Как печально, не сходится что-то в твоей схеме. Наверное, нужно её доработать. А может, и ты просто не такой охрененный как думаешь? Давай, уйди с дороги, мне надо на операцию.       Его руку грубо перехватывают, и он тут же чувствует вторую на своей талии. Слышит над ухом скрежет зубов и испуганно поднимает глаза.       – Как же ты меня заебал, Эрен, честное слово, – желваки альфы напряжены, и если он надавит чуть сильнее, то, скорее всего, сломает себе зубы, – Ты когда-нибудь можешь заткнуться?!       Эрен покрывается потом, и кривя губы, смотрит полным ненависти взглядом на однокурсника.       – Если ты забыл, это ты вечно пиздишь без умолку, точно баба деревенская.       – Заткнуть бы твой рот членом. И было бы полезнее, чтобы он открывался на уровне моей ширинки, – он грубо, ревностно впивается в чужие пухлые губы, кусает зубами так, что чувствует капельки крови. Вкладывает в поцелуй весь скопившийся гнев, одержимость, что плескалась внутри, уже вытекая за грани содержимого. И только потом чувствует, как сильно завёлся от переизбытка слишком ярких чувств. Слишком сильных.       Звонкая, отрезвляющая пощечина катаной разрезает тишину в гулком коридоре и животные ощущения мигом гаснут, как пожар от проливного дождя.       – Ты действительно сумасшедший, Кирштайн, – Эрен сглатывает слёзы, но сдерживается. Он готов убить, но - ёбаный конемордый! Он не станет ради него марать руки в крови. Насколько жгучеим и сильным это желание не было. – Не смей больше ко мне прикасаться. УБЕРИ СВОИ ЧЕРТОВЫ РУКИ, – он срывается на бешеный крик, такой, что перепонки на грани разрыва. – Если ещё раз ты подойдёшь ко мне, ты вылетишь из этой клиники как бездомный, и поверь мне, я выебнусь всеми доступными связями, чтобы тебя больше никуда и никогда не взяли на работу! Даже сукиным уборщиком, и не смей со мной больше ДАЖЕ РАЗГОВАРИВАТЬ!       – Эрен, блять, прости, – бормочет Жан, но слышит только чистосердечное: иди ты ублюдок. И в принципе, сейчас понимает, какой же он тупой мудак. Сука. Какой же он всё-таки идиот, и как же все сложно. Импульсивный, отсталый, недоразвитый придурок.       И всё-таки, у него действительно были проблемы с эмоциями. Он слишком остро реагировал на неудачи, слишком агрессивно отбивался от атак, даже если они были шуточными. Слишком больно было терять Марко… Единственного кто поверил в него, единственного, кто разглядел в нем того, кто скрывается за плотной титановой броней.

Всё, хватит. Если я хочу добиться чего-то, пора оставить прошлое позади. Я почти хирург, я уже немыслимых вершин достиг! Того, что казалось мне чём-то далеким и нереальным. И если я продолжу быть тем, кем был в школе, я увижу только собственную медленную смерть.

      Сжирающее чувство стыда только нарастало, но хотя бы ясность мыслей вернулась.

***

      Леви небрежно осматривает стоящего рядом интерна: тот был спокоен, точно шаолинский монах, преисполняющийся новыми знаниями. Но омега, в свою очередь чувствовал легкое волнение, покалывающее кончики пальцы и ускоряющее пульс. Впрочем, стоит отдать ему должное, он мастерски держал себя в руках. Наверное, этим и похож на Аккермана. Ну, чуть-чуть...       Эрен старался не думать о том, что произошло в коридоре. Сколько в его жизни было таких придурков? Десять? Сто? И ещё столько же будет. Куда более эффективной панацеей был стерильный халат, холодные латексные перчатки, мягко ласкающие кожу рук.       Что происходит снаружи, его не волнует, все что его волнует - это лежащий перед ним пациент, и он невольно улыбается, вспоминая как буквально пару часов назад заходил к нему в палату, а тот уже спал:

      – Я обещал ему, что он останется таким же стильным, – ехидный голос Аккерманна звучал на фоне этих пищащих машин так же чужеродно, как выступление клоуна на чьих-то похоронах. – Уж не знаю, будет ли финалист конкурса красоты омег штата стильным, если останется без волос. – И только сейчас интерн увидел в уверенных руках триммер, а затем - выбритый висок омеги.       – Можно сказать, создал тренд, – улыбается Эрен, и отмечает, как мелодично звучит смех хирурга - низкий, отрывистый.       – Да, ты прав, – и Аккерман снова орудует машинкой на чужой голове.

      – Эрен, ты готов? – альфа подходит к нему, а шатен знает, что если бы не правила стерильности, он обязательно бы хлопнул его по плечу. Мягко, стараясь настроить на нужный лад.       Омега кивает, и ловко подхватывает из железной ванночки скальпель.       Аккерман впервые чувствует себя так правильно, в нужном месте, в нужное время, с нужным человеком, что от осознания по позвоночнику медленный холодок ниспадает. Но он уверенно продолжает орудовать канюлей, поглядывая на экран, куда транслируется изображение с небольшой камеры на трубке. Ловит себя на мысли, что либо он стареет и скоро будет ходить такой же умиротворенный и вечно довольный, как профессор, управляющий отделением исследовательского института Пиксиса, либо просто словил непонятный ему душевнобольной дзен. В любом случае, все потом.       – Увеличьте картинку на x2,5, – приказывает он, не отрываясь глядя в экран.

***

      Саша нежно гладила своего возлюбленного по выбритой голове, пока ее ладонь щекотно кололи маленькие волоски, а тело под руками рвано содрогалось. Чувствовала, как рубашка на груди намокала от слёз, и не знала, как помочь, отчего становилось ещё более невесело.       Рядом плюхнувшийся Жан, выверенным движением достал из заднего кармана сигарету, задумчиво уставился на огонёк зажигалки.       – Плохой день, ребята? – поникший голос Армина раздался где-то сверху, постепенно опускаясь на один уровень с ними, пока в поле зрения не появилась блондинистая пшеничная макушка.       – Я бы сказал, наихуёвейший, – сипит Жан, отодвигаясь чуть дальше, чтобы оставить место вдоль стены четвёртому человеку.       – А где Эрен? – тихо спрашивает девушка, не отводя взгляда от своего - только бы не на грани суицида! - молодого человека.       – Оперирует с Аккерманом.       Никто ничего не ответил, и ребята продолжили молча сидеть в оглушительной тишине больничной жизни и суеты. Никто не был готов к такому суровому дню, хотя, неизбежно такой бы пришёл. Просто раньше была призрачная надежда оттянуть этот момент на потом, стать лучшими, чтобы, возможно, он никогда не наступал. Но раз это случилось, нужно принять свои ошибки, опыт и скорбь, двигаться дальше, становясь сильнее. Все знали, на что шли, но не никто не ожидал, что внутренние страхи и демоны окажутся так близко. Они не смогут спасти всех, но могут попытаться. А для этого нужно стать лучшей версией себя.

***

      И снова, по традиции, в просторном кабинете заведующего собралась вся геройская компания хирургов. Майк осторожно гладил жену по загривку, пока та, задумчиво глядя в окна, пригубила стакан с вином, специально припрятанным Смитом для неё (не любила она крепкие напитки, особенно в рабочее время).       – Мы сегодня с Леви обсуждали нынешних интернов, и поняли, что мы, господа, так и не сделали ставки, – Эрвин азартно раскинул руки, точно дьявольский крупье, только раздавал он стеклянные узорчатые стаканы с небольшим количеством спиртного.       Майк очень шумно демонстрирует, что его это не интересовало как раньше, так и сейчас. Он лишь нежнее наминает плечи драгоценной суженной, молча наблюдая за остальными. И слегка подслушивая (ну не любил он участвовать, но все равно же интересно подслушать).       – Спрингер точно мимо кардио, – басисто, почти по-мужски произносит светловолосая женщина, поднимая руку к собственному плечу и мягко сжимая чужую.       – Я думаю, он пойдёт в общую! Ставлю двести баксов! – громко выкрикивает вскочившая со светлого диванчика Зое, и хищно облизнувшись, подаётся вперёд. – Браус окажется у меня. Ставлю на это тоже двести баксов.       Эрвин неприкрыто восхищается, и глаза его сверкают как летящие метеориты.       – Я ставлю тысячу на Йегера. – тихо, но уверенно произносит Леви, окидывая всех отстранённым взглядом. – Он будет моим. – почему-то от этой глупой формулировки, мужчина неожиданно почувствовал покалывание на кончиках пальцев. И неясное, едва уловимое волнение.

Совсем перегрелся. Или это я так радуюсь и превозношу сопляка за то, что первый мой интерн в блоке не устроил мне погребальную церемонию?

Он отгонял мысли как назойливую муху в жару. Леви снова возвращается в реальность.       Галдёж поднялся как в классе старшеклассников. Блондин улюлюкает.       – Так понравился тебе? – шепчет он Аккерману на ухо, словно никто не должен услышать. Но тот лишь ухмыляется и повторяет его же вопрос, только не стесняясь.       – Он смелый, остервенелый извращенец. А ещё сломленный: нейрохирургия таких любит, – он откидывается на спинку стула и расстегивает первую пуговицу рубашки. – А какая у него задница, меня не волнует. Мозги неплохие, – зевает от усталости, – а его дружок в общую. Ну, либо к тебе, Майк. Ставлю пятьсот и на то, и на другое.       Закариус пожимает плечами, прежде чем впервые за вечер произнести:       – А этот, Хипштайн? – усы забавно дергаются.       – Кирштайн, – поправляет его Ханджи. – Он темная лошадка. Тоже остервенелый, просто не такой умный как твой Йегер, – Леви закатывает глаза. – Триста на пластику, и на этом расходимся.       Все дружелюбно и синхронно кивают, медленно расползаясь по кабинету, а затем в сторону выхода.