Времени не принадлежит

      Генри научился скрываться.       Когда ему было пять, он проснулся среди ночи с непонятными криками и страшно перепугал родителей. Следующие несколько дней он страстно старался убедить их, что он — это вовсе даже не он. Родители отвели его в Мунго, но местные колдомедики развели руками. Они сказали, что если бы он мог это доказать, никаких вопросов бы не возникло и все бы признали его, но Генри ничего не мог. Он просто знал это, как факт, он, казалось, знал это имя с рождения, но кто был этот человек, именем которого он назывался? Колдомедики могли сделать только одно: поставить диагноз.       Родители Генри отказались и забрали его домой. После поездки он понял, что никого не сможет убедить без надлежащих знаний.       Первым делом он спросил у домового эльфа, кем был тот человек. Глаза эльфа загорелись, но тут же потухли: хозяева запретили ему рассказывать что-то молодому господину.       И всё же кое-что эльф выдал: это был очень, очень хороший человек. Будь он убийцей, эльф перепугался бы, едва услышав его имя, но он обрадовался. Значит, эльфы любили этого человека. Это не могло не радовать: некоторое время Генри сомневался, найдёт ли про прошлого себя хоть какую-то информацию. Что, если он был, скажем, пекарем? Даже не основавшим династии пекарей? Или если он даже не имел знаменитых родственников? Если это имя, этот человек был просто-напросто обывателем?       Реакция эльфа всё говорила без слов. Он был непростым человеком, это точно! Значит, информацию о нём можно найти, если только искать!       Но родители словно сделали всё, лишь бы не позволить Генри узнать что-то. С тех пор прошли годы, а он всё ещё ничего не знал. Иногда он видел в каталоге библиотеки их поместья пустые места и догадывался, что там были книги про него — но какие? Генри терялся в догадках. Он не мог понять даже, почему родители так резко против того, чтобы он узнал больше о прошлой жизни.       И так было до того самого дня, когда ему пришло письмо из Хогвартса. Тогда у него случился второй приступ.       За завтраком в окно столовой постучалась сова. Родители переглянулись, но впустили её, и она уронила письмо едва ли не в тарелку Генри. Он торжествующе вскочил, вскрыл тонкий конверт, лихорадочно пробежал текст глазами и замер. Что-то было не так, совершенно не так. Почему чернила были такими темными, а не изумрудными? И почему письмо подписано директором Джеральдом Локхартом, а не Минервой МакГонагалл?       Но кто такая Минерва МакГонагалл?       Воспоминания хлынули нескончаемым потоком. Генри закричал, шагнул вперёд, затем назад и упал, ударившись лбом об острый край стола. Он катался по полу, зажимая руками лоб, крича от боли в голове, голосов, среди которых выделялись три — мягкий мужской, грубый, твёрдый мужской и строгий женский — и изредка особенно громкими взвизгами какой-то женщины, к которой он почему-то чувствовал инстинктивное отвращение. Родители окружили его и попытались оторвать руки, но он лишь сильнее закричал.       Когда приступ прошёл, Генри подумал, что не так уж и хотел знать, кем он был в прошлом. Подумаешь, прошлая жизнь! Кому она нужна, скажите на милость? Его родители и добрая половина магического сообщества Британии ничего о ней не знают и всё равно живут, не знают ни горя, ни проблем! Неужели он хуже?       Родители утром обсуждали, не послать ли Генри в Дурмстранг или Шармбатон вместо Хогвартса, но Генри наотрез отказался. Да, конечно, в Хогвартсе у него может случиться новый приступ. Зато в Хогвартсе есть колдомедик, которая лечила ещё их самих; разве она не знает, как обращаться с такими приступами? Разве он такой единственный? Избранный?       Родители вздрогнули, когда услышали про избранность. Генри механически отметил это и сделал мысленную пометку обдумать это позже.       И потом, если приступ у него случится в Хогвартсе, родители всегда могут оказаться рядом с ним едва ли не в мгновение ока. А если ему станет плохо в Дурмстранге?       Они сдались. Им нечего было противопоставить аргументам, которые Генри готовил всю ночь. Природное любопытство победило, и он знал, что должен поехать в Хогвартс и найти информацию об этих людях — о Минерве МакГонаналл, тех мужчинах, той женщине и в первую очередь — о себе самом. Даже если это будет стоить ему разума. Что, если он сойдёт с ума — если он успеет, то у него будет другой, правильный разум, разум него прежнего!       И он отправился в Хогвартс. Его первым другом стал парень по имени Невилл Долгопупс, и это почему-то было очень странно, как странно было нахождение Виктора Малфоя на Гриффиндоре, а Джереми Уизли — на Слизерине. Но это не мешало им общаться — и это тоже было странно, — и стоило Генри заикнуться о Минерве МакГонаналл — так, для проверки, вдруг повезёт? — он был завален информацией. Подумать только, и эти клады, его друзья, столько лет жили и считали, что их знания никому не нужны! И они совсем не смеялись над Генри, когда он рассказал им, что он на самом деле не он. Наоборот, их глаза загорелись любопытством, как его собственные, и они поклялись помочь ему узнать больше.       Джереми и Виктор изучали историю своих родов до самых истоков, а Невилла назвали в честь его прапрадеда, который жил — вот совпадение! — во времена Минервы МакГонагалл и после неё был директором Хогвартса. Прошлая личность Генри объединяла их всех, хотя Джереми честно признался, что его предок Драко Малфой I откровенно этого человека недолюбливал. Несмотря на то, что прежний Генри упоминался в рассказах всех троих, они почти ничего про него не знали. Но это не было для них преградой: в огромной библиотеке Хогвартса наверняка была огромная куча книг по его истории, и главное — там не было родителей Генри, которые могли бы повелеть домовым эльфам уничтожить все упоминания о том человеке.       А Невилл… Мерлин, Невилл был настоящим сокровищем! Однажды после очередного набега ребят на библиотеку он отвёл Генри в сторону и шёпотом сказал ему, что его прапрадед ещё жив. Он мог поговорить с ним, и больше того, мог убедить родителей пригласить Генри к ним на рождественские каникулы! Тогда Генри мог бы поговорить с прапрадедом сам, не играя в испорченный телефон!       Джереми и Виктор идею одобрили, но заметили, что если родители Генри так боятся любой связи с его прошлым, то они могут запретить ему ехать к Долгопупсам. Решили, что Генри попросит разрешения поехать к Малфоям, Виктор подделает почерк своих родителей и отправит письмо, подтверждающее, что он прибыл. А на самом деле Генри поедет к Невиллу!       И его родители снова согласились. Письмо с просьбой старших Малфоев отправить сына к ним — разумеется, подделанное! — сломило любые признаки упрямства.       Невилл Долгопупс-старший оказался бодрым, хотя немного больным стариком. Для волшебника двести лет все-таки существенный возраст, и он похвалялся, что смог пережить самого Альбуса Дамблдора.       — Мистер Долгопупс? — спросил Генри, входя в теплицу — любимое место отдыха прапрадеда Невилла.       — Ты хотел спросить о нём? — Мистер Долгопупс мягко улыбался Генри, но глазами внимательно изучал его. — Откуда порез на лбу?       Генри протянул руку и потрогал порез.       — Ударился о стол этим летом. Почему-то никак не заживает.       — А он и не заживёт, — мистер Долгопупс хмыкнул, — у него тоже не заживал. Болит?       — Нет, не очень.       — Это хорошо.       И Генри узнал всё, что только мог. Всю неделю он приходил к мистеру Долгопупсу, садился рядом и часами слушал его рассказы о прошлом, впитывая информацию, как губка. Мерлин, какое прекрасное было время — время героев и злодеев, время отважных мракоборцев и Пожирателей Смерти! Какими живыми были истории про 1998 год в Хогвартсе, каким ярким представал Северус Снейп — этот король неоднозначности и гений шпионажа, и какой благородной была Минерва МакГонагалл — львица, защищавшая детей до последней секунды того учебного года! И Генри хотел быть там, хотел рассекать палочкой воздух, атаковать и защищаться, уворачиваться от ударов и проклинать кого-то, и его кровь кипела от одного только представления об этом. Мистер Долгопупс улыбался насмешливо и помогал Генри во всём, даже научил его некоторым заклинаниям. Казалось, он видел в нём своего друга — да в прочем, он и был его другом. Лучше всего у Генри получались Экспеллиармус и Патронус, и мистер Долгопупс так долго хохотал, когда заметил это, что Генри испугался, как бы ему не стало плохо.       Генри научился скрывать своё прошлое и только изредка позволял себе шутить об этом. Родители смотрели на него с ужасом, а мальчишки смеялись.       На пятом курсе пришло время выбирать себе профессию, и Генри должен был пройти профессиональную консультацию. Он хотел превратить это в пик комедии — разумеется, для тех, кто знал, — и позвал ребят послушать под дверью. Они использовали удлинители ушей — хитроумное изобретение далёких предков Джереми.       Генри спокойно вышел в кабинет и уселся поудобнее в кресле. Когда-то давно, века назад, это был кабинет Минервы МакГонагалл, и сейчас Генри с интересом осматривал.       — Итак, — спросил Оуэн Петерсон, привлекая к себе внимание, — ты Генри Пермут, верно?       — Совершенно.       Генри знал, что мальчишки сейчас стояли, согнувшись в три погибели, и придумали к ушам тонкие шнуры, и улыбался.       — Кем бы ты хотел быть, мальчик?       — Боюсь, профессия, которую я бы хотел иметь, не существует уже пару сотен лет.       Оуэн тряхнул головой.       — Эй, не будь так пессимистичен! Мы всегда можем посоветовать тебе что-то другое, но сильно похожее. Итак, кто же это?       — Мракоборец.       — Н-да, — промычал Оуэн. — Действительно, загвоздка. Ты родился совсем уж не в том времени, приятель! — воскликнул он, обнажая в улыбке крепкие зубы.       Конечно, Генри знал, что время, в котором он родился, не то, не его, неправильное; оно совсем не принадлежит ему — или, вернее, Генри этому времени не принадлежит. Он знал это так же точно как своё настоящее, правильное имя — Гарри Поттер.