Холодное сердце

Фигурное катание ему никогда особо не давалось. Нет, не так. Он катал божественно и делал то, о чем в его возрасте многие могли только мечтать, его потенциал был огромен, а на тренировочных прокатах из него выжимали все соки. Это правильно, так, наверно, и должно было быть, да только... Технически он отказывал программу на высший балл, почти никогда не ошибаясь в дорожках шагов или сложных элементах, а артистизм... Что ж, Козуме Кенму часто обвиняли в нехватки эмоциональности. Он словно мальчик из сказки про Снежную королеву, мальчик, чье сердце было сковано льдом. Способный, многообещающий, успешный, но безжизненно холодный. С пустым взглядом и едва уловимой, острой, как обломок льдинки, улыбкой. Козуме Кенма никогда не любил, никогда ничего не желал, не испытывал сильных эмоций. Он вообще, казалось, ничего не чувствовал, и просто старался делать все хорошо. Делать все быстро, делать все правильно, чтобы от него наконец отстали, чтобы позволили уйти домой. Ему не позволяли. Кенма катал программу снова и снова, пока не уставала тренер, пока у нее самой уже перед глазами не начинало двоиться. Кенма работал на пределе своих возможностей, но даже усталость не отражалась на его лице. — Что с тобой не так? Ты как будто робот! — Простите, это просто мое лицо. Козуме Кенма не понимал, что от него хотят. Точнее, что ЕЩЕ от него хотят, он же и так уже делает все, что в его силах. Он единственный, кто в таком возрасте мог похвастаться последовательностью четверных прыжков во второй части программы. И все же... — Кенма! Больше эмоций! Больше жизни! Расскажи свою историю, заставь зрителя сопереживать. — Мою историю? — Кенма сморгнул и тупо уставился на тренера. Она уже не в первый раз говорила о таком, но он все никак не мог взять в толк, что же она хочет увидеть. — Да, твою историю! Ну же! Расскажи о своих чувствах, что для тебя значит этот танец, что ты хочешь, чтобы зритель понял, глядя на то, как ты катаешь! — Я не знаю. Голос Кенмы был тих и невыразителен, и сам он всегда оставался спокойным, казался равнодушным, закрытым и незаметным. Он выходил на лед в кричащих ярких костюмах, он катал технически сложные программы, он стоял на пьедестале, но никто — решительно никто! — не помнил его лица, не слышал, как звучит его голос, не видел, как он радуется победам или огорчается поражениям. Никто. — Это твое домашнее задание. — Что? — Кенма подъехал к бортику и устало оперся о него ладонями. Перенапряженные мышцы ныли и подрагивали, боль в стопах вытесняла все прочие мысли и ощущения. — Запиши видео в котором рассказываешь свою историю. Объясни словами, что ты катаешь, в чем суть твоей программы. Опиши, что ты чувствуешь, когда выходишь на лед. — Это обязательно? — лицо Кенмы стало чуть более несчастным, чем всегда, и это придало тренеру уверенности в том, что она поступает правильно. — Да. — Ладно. Кенма даже не стал спорить, лишь подъехал к выходу с катка, переступил порог, натянул защиту на лезвия и поспешил поскорее убраться — сначала на растяжку после тренировки, а потом и в раздевалку. Весь путь до дома Кенма размышлял о том, что он хотел бы рассказать. Об истории, которую ему наказали поведать миру. Так глупо. Записать видео. Рассказать, что он чувствует, какие эмоции хочет передать. Кенма поужинал, заперся в своей комнате, настроил вебку и включил запись. Первые пять минут он просто молчал, пялясь в глазок камеры и совершенно не представлял, с чего стоит начать. — Меня зовут Козуме Кенма. Я хочу рассказать вам свои историю. Звучало по меньшей мере жалко, и Кенма обреченно вздохнул, понимая, что все, что он скажет дальше, прозвучит еще хуже. — Впервые на лед я попал, когда мне было три. Родители любили спорт. Отец обожал хоккей, мама предпочитала фигурное катание. Они оба сносно держались на льду и действительно любили кататься. Этой любовью они постарались заразить и меня. Не уверен, но, кажется, это было весело. Когда-то. Мама улыбалась и говорила, что у меня талант. Никакого таланта у меня не было, я просто держал равновесие и не падал дольше тридцати секунд. Потом отец впервые отвел меня на хоккейный матч. Я ничего не понимал, конечно же, сколько бы он ни пытался объяснить мне правила, но наблюдать за мельтешащими фигурами было интересно. И я наблюдал. В конце концов я сказал, что тоже хочу так. Потому что видел, как папе приятно мое внимание к его любимому виду спорта. Но на самом деле я не хотел. И даже выдохнул с облегчением, когда тренер сказал, что у меня определенно есть способности, но для игры в хоккей я не пригоден, потому что у меня слишком медленная реакция и потому что работать в команде я вообще никогда не умел. Так я и оказался в секции одиночного фигурного катания. Меня взяли, как берут всех малышей, чтобы потренировать и определить потенциал. Мой разглядели почти сразу. И спустя некоторое время перевели в другую группу. Так началось время бесконечных тренировок. Кенма замолчал и некоторое время снова просто смотрел в камеру. Ему не о чем было рассказывать. У него не было другой жизни, кроме жизни на льду. Лед, лед, лед. Он не чувствовал, что его ущемляют, не чувствовал, что тратит время впустую, но и не чувствовал себя счастливым. Он просто делал то, что должен был делать. Делал то, что от него ждали. — Тренер велела мне рассказать, что я чувствую, какие эмоции хочу вложить в свое катание, что желаю поведать зрителю. Так вот... ничего. Я ничего не чувствую, я знаю, что должен прийти рано утром на тренировку и катать до тех пор, пока у меня не получится новый элемент. Нагрузки и конкуренция меня не страшат. В школе я почти не появляюсь. Учителя приходят ко мне домой тогда, когда это удобно мне. У меня нет друзей и никогда не было. Заводить приятелей среди потенциальных соперников нерационально. Они быстрее насыпят тебя стекла в коньки, чем по-настоящему захотят подружиться. С соседями я тоже не общаюсь. Но одиночество нисколько не тяготит меня. Я привык к насмешкам, подколкам и грубым шуткам. Привык, что хоккеисты, которые занимают каток после фигуристов, постоянно нападают и дразнят девчонкой за внешний вид, за худобу и излишне изящные движения. Я не обращаю внимания. Все, что меня занимает, это необходимость правильно исполнить все элементы моей новой программы. И не завалить тесты в школе. У меня спрашивают, что я чувствую, но я не чувствую ничего. Если я побеждаю на соревнованиях — нечему радоваться, это результат моих многочасовых тренировок. Если я проигрываю — значит, я тренировался недостаточно, значит, в следующий раз я всего лишь должен приложить больше усилий. Наверно, это неправильно. Наверно, мое место скоро займет кто-то менее техничный в исполнении, но более живой, способный зажечь судей и зрителей. Но пока это до сих пор не произошло, я буду продолжать кататься и выполнять самые сложные элементы для моей возрастной группы. И пусть моего лица никто не запомнит, а на слуху появится другое громкое имя, кто-нибудь спросит, кто такой Козуме Кенма, а кто-то другой ответит: тот парень, который в шестнадцать крутил три четверных подряд во второй части программы. И кто-нибудь уточнит: тот самый, на лице которого не отражалось ни единой эмоции? И кто-то другой закивает: да-да, ледяной принц, холодное сердце. И этого будет достаточно. Кенма выключил запись, но так и не сдвинулся с места, продолжая пялиться в камеру. Почувствовал ли он что-то сейчас, когда осознал, что совсем скоро его карьера фигуриста может закончиться, и тогда у него не останется ничего? Ни друзей, ни увлечений, ни вещей, которые делают жизни других полнее и ярче? Нет. Может быть, лишь на мгновение Кенма ощущтил облегчение. Вообще-то, ему нравились компьютерные игры, но у него оставалось для них так мало времени, что он едва ли успевал играть в парочку особо любимых. Теперь будет больше. А еще он сможет не только мечтать о яблочном пироге, но и есть его когда захочет. А в остальном? Он не будет скучать. Кенма по-настоящему не любил фигурное катание, но и не ненавидел его. Он не любил уставать и иногда чувствовал себя плохо после самых выматывающих тренировок или соревнований, но он никогда не думал уйти по своей воле. Пока в нем нуждалась его тренер, пока он приносил стране победы, кубки и медали, Кенма не планировал покидать лед.