облачная самодостаточность

весело. смотрит исподлобья и улыбается одним уголком рта. глаза искрятся, кажется, что молнией ударит. попробуй только тронуть. знаю, что он что-то задумал. всегда так было. проскочит, вроде невесомо, а он несколько дней только этим и занят. не отдерешь ведь от этих раздумий. сначала рефлектирует, потом внятно что-то выдаёт. но сейчас на нас смотрит огромное количество людей. наша, блять, аудитория, перед которой мы чисты. на нас смотрит наша команда. на нас смотрят и будут смотреть. снимают из каждого уголочка. на всех словах специально заигрывает со мной взглядом, будто мне всё это посвящает. я бы с радостью упрёк за этот цирк, но гриф держу крепко, а пальцы механичные и оживлённые. сейчас будет проигрыш, он начнёт танцевать, подняв руки к ярким светильникам, а я подожду (полюбуюсь) и вступлю в соло. я знаю, ему нравится. ему, в принципе, всё нравится. его всё устраивает. протягивает последнее слово, импровизируя, и отступает от стойки с микрофоном на шаг. плавно движется, прикрывает глаза, крутясь вокруг своей оси. теряет равновесие, но безумно медленно прикрывает неряшливость новым жестом. я повторяю за ним для лучшего погружения. гитара — мой союзник, мы идём с ней плечом к плечу. плавлюсь от собственного скольжения по струнам, ощущаю их жёсткость. добавляю новых нот для разнообразия. знаю, что толпа замерла с раскрытым ртом. то ли от восторга соло, то ли от солиста, который уже точно соблазнил каждого (меня тоже, но я уверенно держусь и молчу). аутро за ним. от меня требуется пару аккордов, которые заученны всеми мышцами. последние строки уже произносит отрывисто, дыхание сбилось после танцев. песня заканчивается. только после этого замечаю, как оказывается, я тяжело дышу и как реальность исказилась от звуков. толпа вроде восхищенно кричит, но я через наушники не слышу. да и интерес сейчас в другом. он шуточно поклоняется, пьёт воду из бутылки, что-то бормочет под нос, а потом опускает язву прямо в микрофон. наверное, опять жалуется. я заметил, что когда мы так долго в туре в последних городах, у него просыпается излишняя вредность и раздражительность. из-за этого конфликты с менеджерами, администраторами, участниками группы. со всеми. я в такие моменты хожу следом и тихо подметаю за ним грубость. я в такие моменты существую для монолога, который начинается: «ты же понимаешь…». и мне совсем не обидно. порой я думаю, что общение с ним — уже дар. это не романтизация, нет, просто он правда другой. обычно подобным ему умирают в двадцать семь, оставив за собой огромную историю. но я не даю ему алкоголь и сигареты в турах, из-за чего он ещё больше злится. он, конечно, верит мне, этим предосторожностям и моим навязчивым ритуалам перед каждым выступлением. и сейчас, стоя ужасно далеко от солиста, ловлю каждый его взгляд, упиваюсь этим. знаю, что несколько следующих концертов будут в избытке этого всего. знаю, что он никогда не заговорит об этом. знаю, что если спрошу, то это скорее будет риторическим вопросом. последняя песня, завершающая этот тур в целом. она для него самая откровенная, как якорь во всё самое жуткое. для неё другие участники уходят, а я сажусь за синтезатор. дорогущий, клавиши мягкие, почти как настоящее фортепиано. мелодию начинаю, решительно переглянувшись с солистом. он поёт отрывисто, протягивая ноты с высокой до обратно низкой. каждое слово обретает окраску в виде эмоций, отчаянных и нечестных. он точно взорвется. махает руками, топает ногами, кривит лицо, особенно на сложных подъемах, хмурится. текст я не слушаю. сейчас мы с ним один организм, только отвечаем за разное. с каждой секундой он начинает всё яростнее петь, а я более резко нажимаю на клавиши, совсем не жалея инструмент. я знаю историю песни, я знаю значение каждого слова. и могу различить его эмоции. я знаю, как ему больно петь эту чёртову песню, но такую популярную и любимую, что отказаться он не в праве. ноты летят криво. тут же пытаюсь поправить. в итоге переход превращается в месиво из звуков. он тоже словно ломается совсем, переходя на высокое пение, которое на самом деле ненавидит. организм иногда болеет. протекает эта болезнь уже давно. и «мы» пропадает из легендарных дуэтов. в конце он добавляет мелизмы на каждое слово, которых нет в оригинале. я заканчиваю совсем другими нотами, более низкими, а после разъярённо смотрю на свои напрягшееся пальцы. недоволен. как можно играть с напряжением? мне стыдно. но после перевожу взгляд на солиста. у него сгорбленная спина, руки перекрещены. голова опущена и кудрявые волосы падают так красиво, разрушая фиолетовые огоньки от прожекторов. я знаю. это был последний раз, когда он исполнял эту песню. *** я протягиваю булочку, но он подозрительно жмурится. — без изюма, — устало выдыхаю, даже не пытаясь держать зрительный контакт. он сейчас доволен (как, и всегда). всё по его какому-то неведомому плану. иногда хочется воскликнуть: «а сорвать голос ты тоже продумал?». так я не поступаю. это слишком недружелюбно. а я друг. коллега. его гитара и звук. парень пьёт дешёвый кофе, вероятно, очень невкусный, но улыбка такая широкая, что даже завидно становится. вдруг его «жижа» в бумажном стаканчике на самом деле элексир серотонина? подходит барабанщица и уводит меня. он этого даже не замечает. кажется, в голове устроил новое развлечение, пальцем расковыривая уголок стола от краски. девушка скромно просит что-то пояснить про личность солиста, про нужный подход. что-то про сложность нахождения общего языка. что-то про выгоду: — только эмоции и эмпатия, — отрезаю, не собираюсь выслушивать. — если он выбрал тебя, то можешь не сомневаться в себе и собственной компетентности. девчонка глядит на меня благодарно. кажется, что у неё даже плечи опустились от расслабления. набор группы новый почти всегда в каждый тур. как солист находит людей, через какие связи, кастинги и тактики — знать не хочу. мне хватает того, что я заучил про этого человека за несколько лет работы и учёбы вместе. порой всё складывается излишне мерзко. солист никому не доверял, всех подставлял на водительское кресло и плавился от раздражения. меня умиляет, что он может быть гадким. пугаюсь, отскакивая в сторону. оглядываюсь испуганно. бумажный стаканчик рядом, ушибленное плечо и твой безумно недовольный взгляд. точно. у тебя же голоса нет. — ну, прости, прости! — закатывая глаза и подхожу ближе. — признаю вину. больше не повториться. чего тебе надо? враждебно скрещивает руки. *** руль мягкий, лёгкий. сверяюсь с картами, мерно двигаюсь. гармония сопровождалась у меня не только в вождение, но и в жизни. я плавно менял скорости, не зажимал газ на всю, не ругался с другими водителями. поэтому ему так нравилось со мной. песня про аварию, когда сердце билось жутко, а отец рядом бездыханно лежал рядом. про травлю в обществе за то, что потерял «кормильца» семьи. детям это говорили родители. дети говорили это другим детям. дети плакали в туалете, пытаясь подуть на своё же лицо, чтобы спал жар. ему, как и мне, всегда было сложно эту песню исполнять. однажды он просто попросил людей петь. я неряшливо подыгрывал им. я знаю его это жрет. жрет, как мелкие тараканы, нападающие на кусочек пресного. и сейчас он сидел на соседнем сиденье, крутя головой в разные стороны. глаза восторженно блестели, а рот был приоткрыт. умиляться ему было для меня привычкой. чувствовать к себе особенное отношение — тоже: — ты когда вернёшься из воронежа? — он не любит, когда я разговариваю за рулем, но покорно отвечает. — как придёт семейное вдохновение, — заумно кивает своим же идеям, а я тяжело вздыхаю. вот что это значит? — да чего ты растерялся? мне для песни новой. хочу правдоподобности. ну, ты знаешь. киваю. обдумываю о том, какой же талант рядом со мной. мы застреваем в пробках. когда поблизости бибикают, агрессивно что-то крича, он хватается за собственное кресло. напрягается мгновенно, сжимает челюсть: — всё в порядке, я с тобой, — поговариваю. трогаю плечо осторожно. такое уже бывало. ему часто нужно было вернуться «обратно», избавляясь от съедающих воспоминаний. *** судорожно дышит, растерянно пялится на меня. совсем не ожидал. — это… — запинается. ситуация, выстроенная из ям. — это, блять, несправедливо! я стою камнем. выжидающе. у солиста всегда так: сначала эмоции пылают, потом пишет километровые стихи, взрывает всех музыкой, а под конец приходит и извиняется. сейчас ситуация, конечно, другая, да и извиниться ему не нужно. нужно просто отпустить. давай же, отдирай пальчики. — ты о последствиях вообще думаешь? начинает злиться. так и до принятия недалеко. брови напрягаются до талого хмурится, губы сжал. представляю, как челюсть будет болеть, если долго в таком состояние её держать. глаза бегают с каждой секундой всё быстрее. знаю, что скоро начнёт кричать. — говори со мной! чё ты как столб! думаешь, сказал и плевать? конечная. скоро оскорбишь совсем гневно, а затем расплачешься (или будешь где-то совсем рядом с этим). — прости, по-другому нельзя. я бы остался, правда, но… — предпринимаю первую попытку заговорить. а вдруг? но нет, перебиваешь почти сразу. — да ты кинул меня при первой возможности! — это ложь. мы столько лет выстраивали твоё творчество просто так что-ли? — ты специально, да? думаешь, это круто? думаешь я, блять, справлюсь без тебя? обнимает себя за плечи. вижу, как его тело потряхивает, а зелёные глазища жалкие, как у щеночка. сердце моё сжимается так болезненно, что я готов давиться и отменять все планы. только для него. только для былого баланса. хочу прикоснуться, но он отпрыгивает резко. я вздрагиваю от неожиданности. вижу парня таким впервые. что-то совсем неизведанное, накалённое. пытаюсь держать мысль, что он потом напишет песню об этом и будет легче. — не трогай, пожалуйста, — голос дрожит, шепчет. смотрит доверчиво, но уже не искрит. я понимаю, что, кажется, это не та обида из разряда: «ты чё, мой сырок съел?». кажется, я действительно боюсь остаться в его глазах предателем. *** это любовь, я знаю. он теперь везде. он не только в сердце (а я наконец признался сам себе в этом, что важно), но и в квартире. парень был для меня отдельной швейцарией. я ощущал спокойствие, безопасность. рядом с ним всегда пахло так по-родному. глушило комфортом. это любовь, я знаю. он теперь везде. его листки какие-то исписанные. порой мне кажется, что они совсем бесполезны. солист шипит только змеёй, если притронусь. бормочет что-то про свой статус, про опасный разовый прилив. он после того, как я ушёл из команды, ничего больше не выкладывал. я не хотел думать об этом, но сейчас вижу этот разгром, и не думать не получается. это любовь, я знаю. он теперь везде. я не сопротивляюсь, но любопытство так велико, что я предаю обещания и лезу во все эти бумажки. читаю, захлебываясь пакостью. любовь, знаю. и чувствую это чётче, только когда ощущаю его руки на своём теле. он знает, как вести ими.