Эльфийский король

— Что же такой, как ты, забыл в этих краях? — волк, говорящий на людском языке, скалит зубастую пасть и язвительно усмехается. — Или не ведаешь, что случается с бедными овечками, отбившимися от стада? — Да ты хоть знаешь, кто я такой? — он морщит нос в презрительном жесте и вздергивает подбородок, всем своим видом выражая недовольство столь неподобающим обращением. — А ты сам-то знаешь, кто ты такой? — волк хрипло лающе смеется и запрокидывает морду к небу, тут же затягивая свою заунывную песнь. — Я? — возмущенно переспрашивает он, хмурится и вздергивает подбородок еще выше. — Я! Да я! — Ну? Кто ты? — волк ворчливо фыркает, плюхаясь на задницу прямо перед ним, и начинает чесать за ухом, будто бы он обычная блохастая псина. — Не помнишь? Не знаешь. То-то же! А ведешь себя так, словно все здесь принадлежит одному тебе. Волк поднимается, обходит его по кругу, принюхивается, втягивая воздух глубоко, щелкает зубами где-то у самой ладони и кивает в сторону леса. — Пойдем, нам туда надо. — Никуда я с тобой не пойду, — он недовольно морщится и поджимает губы, скрещивает руки на груди с изящностью, доступной лишь прирожденный аристократам, и смеривает волка высокомерным взглядом. — Ноги устали? Понимаю. Но ты садись ко мне на спину, я тебя быстро домчу. Волк переступает с лапы на лапу и снова обходит его кругом. — Никуда я с тобой не пойду, — шипит он, и во взгляде его блестит сталь. — Повторяешься, — волк фыркает и подталкивает его лбом в сторону леса. — Двигайся. Скоро ночь, и если ты не хочешь встретить тут самых ужасных и опасных тварей, каких только сможет придумать твое воображение, то прямо сейчас ты пойдешь со мной. — С чего мне верить тебе? — он упирается и упрямо тормозит, не давая собой манипулировать. — А с чего бы не верить? Думаешь, хотел бы я тебе зла, стал бы вообще разговаривать? Он хмыкает и крепче сжимает руки на груди. Упрямство упрямством, но в словах волка есть смысл. — И куда ты меня ведешь? К себе в берлогу? — Глупый! В берлогах спят медведи, а у волков — логово. — Это не меняет сути, — он наконец перестает упрямиться и идет вперед, позволяя волку увлечь себя с границы в самую глубь леса. — Я отведу тебя к одному старикашке. Он поможет вспомнить, кто ты и откуда. Выглядишь не как местный. Но я чувствую в тебе что-то холодное и скользкое, — волк показательно втягивает носом воздух и тут же чихает, встряхивая головой и топорща шерсть. — Давно не встречал ничего подобного. — Что это за старикашка? — он не хочет идти абы куда, ему важно знать, куда именно они идут и зачем. — Он знахарь? Колдун? Шаман? Ведун? — Все вместе и ничего из этого, — отзывается волк. — Что ты имеешь в виду? — он непонимающе хмурится и едва успевает отводить низкие ветки деревьев и высокие — кустов, прежде чем они ударят его по лицу или зацепятся за рукава. — Ровно то, что сказал. Этот старикашка не человек даже — Хранитель времени. Он все про всех знает. Если, конечно, вспомнит, кто он сам такой, — волк трусит рядом, пригибаясь, чтобы ветки не попали ему по носу, когда тот слишком резко их отпускает. По всему выходит, что не волк его ведет, а он сам идет куда-то в чащу, но на самом деле именно так и должно быть. Если старик захочет, чтобы его обнаружили, он позволит ему набрести на свою хижину, если нет... Волк предпочитает не думать, что они будут делать, если старик окажется не в настроении. Он идет и идет, а деревья над ними смыкаются все сильнее, солнце совсем перестает проникать сквозь кроны, и сумерки окутывают чащу, размывая привычные очертания. — Кажется, заблудились, — выносит он вердикт и снова морщится, словно наступил в грязь. — Я устал. — Садись на спину, дальше я тебя повезу, — предлагает волк, и он, осмотрев его с головы до кончика хвоста, презрительно фыркает. — Ну уж нет. Лучше я сам. — Как знаешь, Несмеяна. Волк равнодушно встряхивается и бежит чуть вперед. На самом деле осталось совсем немного. За деревьями впереди появится просвет, и они выйдут к опушке. Если старик захочет их видеть. Если захочет. Волк очень надеется, что вот этот весь из себя беспамятный аристократ очень его заинтересует. Хозяину времени ведь нравятся такие хрупкие и необычные экземпляры. А этот, кажется, сломается и разобьется вдребезги от одного только слишком сильного выдоха. — Что там? Просвет? Он ускоряет шаг, почти бежит, изможденный, по ковру из опавших хвойных иголок, торопится, оступаясь, оскальзываясь, но даже так не теряя свою аристократичную стать. — Вот и пришли, — соглашается волк, выпрыгивая из чащи и встряхиваясь. Здесь все совсем не так, как в лесу. Время остановилось и пошло вспять, солнце встает на западе и заходит на востоке, холодный северный ветер дует на север, а южный не кажется таким уж теплым, здесь снег идет в середине лета, и шиповник плодоносит в январе, роняя сладкие, чуть вяжущие плоды на снег, будто рябиновые кусты. Снегири радуются таким подаркам судьбы, а потом не могут взлететь, обожравшись вкусностями. Волк смеется, вспоминая одного такого особенно жадного. Он идет по тропинке, пока перед ним совершенно внезапно не возникает дом. Дверь открыта, а внутри никого. Волк заходит вместе с ним и втягивает воздух, принюхиваясь. Пахнет свежими травами и горячим отваром, вяленым мясом и колдовством. — Посиди здесь. Старикашка скоро вернется. Волк на прощание фыркает и уходит, убираясь подальше в чащу, скрываясь среди черных деревьев и густого тумана. Из окна он наблюдает закат такой яркий, что глазам становится больно, и тепло ложится на плечи заботливыми руками, окутывая и пряча от всех тягот внешнего мира. — Ну-с, кто к нам пожаловал? Скрипучий голос раздается как будто сразу со всех сторон, и он вздрагивает, озираясь в поисках его источника, а после дергается в сторону, потому что хозяин дома оказывается сидящим прямо перед ним. — Вы посмотрите на него! Какие манеры, какая стать! Какое презрение во взгляде. Настоящий эльфийский принц! Или даже король! — старикашка смеется, потирая узловатыми пальцами подбородок, и сквозь веселый прищур рассматривает его. Сероглазый, медововолосый, красивый настолько, что больно смотреть — больнее, чем на закат. Изящный, наполненный аристократизмом до кончиков пальцев. И совсем не скажешь, что там, за границей Леса, он был оборванцем в обветшалой одежде, нечесанным, грязным, с сердцем, окутанным стеблями и лепестками, с листьями, пробивающимися из лохмотьев. — Твоя мать — эльфийка, а отец — двуглавый дракон. Ты разве не помнишь? — старикашка снова скрипуче смеется, подскакивает и начиает суетиться, организовывая для гостя чайную церемонию по-лесному. Почти чистая кружка, почти прокипяченная вода, почти царские угощения из шишек и ягод, почти белые салфетки, почти целая вилка. — Ваше величество, отведайте чаю в моей скромной компании! Старикашка кланяется шутливо, а он снова недовольно морщится, но все же берется за кружку и делает пару глотков. — Что это? Старикашка заливается задорным хохотом, а он чувствует, как голова начинает кружиться, хижина вращается в противоположную сторону, резко наращивая скорость. Веки смыкаются. Темнота ловит его в свои нежные объятия, укачивает, будто раскапризничавшегося младенца, и опускает на общую кровать в четвертой. Лорд просыпается в холодном поту и пялится в потолок. Красный китайский фонарик светит оттуда вместо путеводной звезды. В пальцах зажат кружевной платок с вышитыми инициалами. — Что случилось? — шепот из одеяльного гнезда заставляет сморгнуть и повернуть голову на звук. — Мне приснилось, что я эльфийский король, по происхождению наполовину эльф, наполовину дракон. Какая глупость. — Глупость, друг мой, это оставлять вещие сны без внимания, — Табаки выставляет грязный указательный палец наружу и грозит. — Вещие? Табаки тихо смеется и прячется в свое гнездо. Лорд недовольно фыркает и вздергивает подбородок. Где-то во тьме мигают два ярких желтых волчьих глаза. Сонное марево плотно окутывает четвертую.