О сложностях (взаимо)понимания

      Он сидит на диване с его невозможными осветленными волосами, достигающими подбородка, ведь ты как-то прожужжал Чжочэну уши о том, что Хаул из Ходячего замка с его блондом любого заставит задуматься над своими предпочтениями. Теребит пальцами край твоей футболки, так нагло стащенной из шкафа, а та болтается немного в плечах, да и бледную кожу на шее и тонких ключицах вовсе не скрывает. И ты выдыхаешь, прикрывая глаза, поняв, что мелкий демоненок стащил ключи у брата, без которых и не попал бы в квартиру.       — Чжань-гэ, — зовёт он с улыбкой, завидев тебя и встав с дивана. Оправляет неприлично короткие шорты и подходит, заглядывая в глаза, словно ищет в них что-то.       А после обнимает крепко, словно в страхе, что оттолкнешь. Но ты этого не делаешь, лишь неловко хлопнув его по спине и осторожно отстранив его от себя спустя несколько мгновений. Он выпячивает нижнюю губу, но послушно отступает и смотрит вновь с невысказанным вопросом в глазах.       Не спрашивает, почему ты не приходил к ним последние недели и не отвечал на сообщения, но все и так понятно по глазам. Он пытается сердиться на тебя, но в итоге всегда сдаётся первым. Вот и сейчас не проходит и пары минут, как он снова дарит тебе свою улыбку. И тебе кажется, будто он раскрывает всего себя, предлагая боьющееся сердце на дрожащих руках. Словно не волнуют его ни боль, ни то, что ты можешь не удержать столь хрупкое сокровище и случайно пустить трещины по краям.       — Голоден? — первое, что говоришь ему, стирая долгое молчание, коим ты его награждал. Ничего серьёзного, а такое простое, ведь ты не можешь позволить себе говорить о нем, его чувствах и вас, которых нет, но могли бы быть.       Он кивает, заметно расслабляясь. Выглядя так, будто все это время ждал, что прогонят, выставят за порог и запретят приближаться. Заправляет светлую прядь за ухо и смотрит уже более смело, со смешинками в глазах.       — Может, я помогу тебе? — и пытается поймать твой взгляд, едва ли не наседая. — Что скажешь, гэ?       — Только к плите ни ногой, — тянешь с привычным смирением, зная, что иначе не отстанет.       А он улыбается вдруг широко и первым скрывается в другой комнате, выхватив твой шопер из руки. Ты слышишь его голос, тихий и хриплый слегка, пока он что-то себе напевает под нос. И ведь он ведёт себя так только в те моменты, когда рад чему-то. И ты слишком чётко осознаешь простую истину: не прошло, не забылось, и он все также по тебе и днем, и ночью. Как и сказал тогда, год назад.       В тот день — день его рождения — он написал пару строк в сообщении. Знаешь, что я загадал, как только пробило двенадцать? Хочу увидеть тебя, гэ. Сейчас.       И ты? Ты ведь сорвался с кровати, натянул джинсы и толстовку и бежал, будто от этого зависела твоя жизнь. Ведь знал, что он, Ибо, простоит всю ночь в ожидании. Ведь он такой упрямый. Упрямый, а ты всего лишь действовал рационально. Ведь проще выполнить его каприз и убедиться, что он не учудит больше. Да, ведь из вас двоих ты — взрослый. И ты вовсе не пошёл на поводу у эмоций.       Ночь была ясная и прохладная для августа. Он сидел на качелях, упираясь ногами в землю и разглядывая небо над головой. Всё ещё по-юношески худой, но уже не такой угловатый и неловкий, как это было в пятнадцать.       — Ты пришёл, — на удивление мягко произнёс он, как только ты сел рядом и оттолкнулся от земли, чтобы на миг ощущить имитацию полёта.       — Чжочэн тебя отпустил так поздно? — понимая, что Ибо ускользнул без его ведома, все равно спросил ты.       — Дагэ спит, как убитый. Ты же знаешь, что его даже поезд не разбудит, — тебе не нужно было смотреть, чтобы знать: его губы изогнулись в своей коронной усмешке.       Ты кивнул только и промолчал. Не спросил: «Почему ты хотел меня увидеть? Почему ты так робок и смущен?»       Не спросил, зная ответ наверняка и боясь услышать подтверждение. Ведь тебе уже двадцать один, а ему только семнадцать. И ты брату его, Чжочэну, ещё год назад говорил, как будешь строг к девушкам будущего серцееда. Ведь это ты все это время делал вид, что не замечал пристальных взглядов и неловких намёков. Пытался держать дистанцию (и все равно сорвался стоило увидеть всего одно сообщение).       — Чжань-гэ, хочешь послушать музыку?       — Давай, — ты потянулся за наушником, подмечая, что рука его скоро с легкостью спрячет твою, если накроет. Мысли эти обожгли и ты отмахнулся от них пока не отвлекся. Ведь он, Ибо, придвинулся вдруг ближе и кротко так, испуганно клюнул поцелуем в угол твоих губ, под самой родинкой.       А после отстранился от тебя стремительно, впитывая твоё молчание, чтобы затем торопливо, звонко, искренне и с пылкостью обрушить на тебя:       — Ты нравишься мне, гэ. Нравишься настолько, что вот тут, — он ударил себя в грудь, — колет и болит нестерпимо, когда ты не рядом. А стоит мне увидеть тебя, как оно, сердце тупое, пытается вырваться, чтобы быть хоть чуточку ближе к тебе, понимаешь?       Ты сглотнул ком, чувствуя, как слова его обжигали, звучали ото всюду.       — Я люблю тебя, гэ. И думать могу только о тебе. О том, как ты смеёшься, слегка откинув голову. Как ты злишься и от этого твои брови сходятся у переносицы. Как ты увлеченно что-то рисуешь в своём альбоме, закусив губу и забыв о всем мире. О том, какой у тебя невероятный голос, гэ. Но ты не записываешь голосовые и не звонишь мне. И отстраняешься все время, я же вижу. Бежишь от меня, как от огня. Выставляешь стену, будто это их, чувства эти, остановит. Но я больше не ребёнок, Чжань-гэ, слышишь? И имя твоё уже давно у меня под веками выжжено.       Миг, и он встал перед тобой, нависнув сверху, смотря остро, исподлобья. Пряча страх за притворной смелостью.       — Мне крышу сносит от тебя, гэ, — произнес уже тише, но тебе и этого хватило, чтобы все услышать.       И ты готов был оттолкнуть, произнести банальное: «Не дури, Ибо, ты это перерастешь. Ты путаешь дружбу с любовью, ведь был рядом со мной слишком долго. Запутался наверняка. И тебе бы смотреть на сверстников, а не на меня».       — Я знаю, — опередил он тебя, прикрывая глаза и пряча в них недетскую тоску, — знаю, что ты скажешь. Через год. Через год я признаюсь снова. И-и если тогда, тогда ты будешь думать также, то хорошо. Но не сейчас, не говори ничего, Чжань-гэ.       Он выдохнул судорожно, словно в попытке спрятать эмоции, вдруг разбежавшиеся по лицу. Ты не поднял головы, зная, что иначе станешь причиной тонких дорожек слез, если он увидит сожаление в твоих глазах.       — Иди домой, Ибо, — сказал ты вместо всего, что роем билось в голове, — уже поздно.       А сейчас он уплетает ужин за обе щеки и утверждает, без вопросительных и неуверенных ноток:       — Я останусь у тебя сегодня. Дагэ собирался привести девушку домой и я сказал, что переночую у друга.       — Так стоило сразу идти к другу, — отвечаешь, делая акцент на последнем слове и видя, как он кривит нос в молчаливом возмущении.       — Не хотел, чтобы тебе было скучно, — парирует он и касается своей острой коленкой твоей, довольно усмехаясь. Светлые волосы при мягком освещении кухни отливают золотистым.       И ты собираешь все силы, чтобы не подпрыгнуть на месте в этот самый момент и не уйти в другую комнату, подальше от него.       Несколькими часами позже он лежит меньше чем в метре от тебя, на полу, ведь диван слишком узок для вас двоих. «Да и это прямо как раньше, не так ли, Чжань-гэ? Навевает воспоминания, не находишь?»       Свет из прихожей проникает тонкой полосой, потому что он все еще боится темноты, и ты это помнишь. Желаешь ему спокойной ночи, надеясь, что на этом испытание твоей выдержки закончится и ты сможешь спастись, заснув.       Однако, он все же прерывает вязкую тишину, поворачиваясь в твою сторону:       — Дагэ сказал, что ты очень популярен в университете. Наверняка, и девушки, и парни хотят познакомиться с тобой.       Он и не скрывает язвительности в своём голосе. Ей можно обжечься.       — Ты уже кому-нибудь давал свой номер, Чжань-гэ? Может, и домой звал? — он приподнимается на локте, теперь вглядываясь в твой профиль. Дразнит открыто. — Готовил им ужин, а после вы смотрели какую-нибудь мыльную оперу, сидя непозволительно близко.       Ты выдыхаешь, уже готовый сказать: «Ибо, не неси чушь». Но он встаёт резко, залезая на диван и седлая твои бедра. Перехватывает твои кисти, навися над тобой, отчего длинные светлые пряди падают ему на лицо.       — А потом вы целовались, не так ли? Ведь как можно устоять перед таким красивым парнем, как ты, Чжань-гэ, — и в голосе его вдруг столько горечи.       Он смотрит на тебя хмуро и с невысказанной обидой.       — Чем они лучше? Скажи мне.       Он склоняется ниже, губами припадая к твоему подбородку и поцелуями опускаясь к шее. Ерзает слегка, зная, что тонкое одеяло вовсе не станет преградой.       — Чем они лучше меня?       Ты выдыхаешь резко, едва сдерживая стон.       — Ибо, — шепчешь, не доверяя своему голосу.       Он не слушает, слегка покусывая кожу у ключицы.       — Бо-ди, взгляни на меня, — дергаешь руками в попытке высвободить, но он сжимает их лишь крепче. — Прошу тебя.       И он неохотно отстраняется, поднимает потемневший взгляд, на дне которого снова — страх. Страх быть отвергнутым тобой. И ты вдруг замечаешь насколько он напряжен, будто вот-вот готовится к прыжку или побегу.       Ты прикрываешь глаза на миг, чтобы после взглянуть на него нежно, позволив улыбке скользнуть по губам.       — Нет никого, слышишь? — произносишь все также тихо. — Нет никого, кроме тебя.       И видишь, видишь, как по его лицу скользит недоумение, сменяющееся неверием и слабой надеждой.       — Что ты… что ты сказал?       Он весь подбирается и смотрит с прищуром, словно не верит. В этот раз тебе удаётся высвободить руки, чтобы после потянуться пальцами к его лицу и заправить непослушные пряди ему за ухо. Коснуться щеки успокаивающе, мягко поглаживая большим пальцем.       Ты смотришь на него и уже знаешь, что это всегда был он. В твоём сердце и мыслях только он. И ты это знал ещё тогда, год назад, но отчаянно прятал все внутри, боясь повлиять на его чувства. На его выбор.       — Есть только ты, Ибо, — говоришь ласково и притягиваешь его к себе, чтобы заверяюще коснуться губами его лба. — Я буду ждать твоего признания, так что тебе не надо пытаться мне понравиться. Ты итак мне нравишься. Любым. Со светлыми и темными волосами, громким и тихим, усталым и раздраженным. Любым, слышишь?       Он выдыхает резко, заметно расслабляясь и утыкаясь носом в шею. Сжимает края твоей футболки пальцами, словно иначе ты исчезнешь. Ведет себя так, словно только-только свыкается с реальностью. Спустя мнгновение он шепчет торопливо:       — Чжань-гэ, скажи, я сплю? Если да, то я не хочу просыпаться.       А ты смеёшься, ероша его волосы и обнимая.       — Не спишь, Бо-ди, но стоило бы, если не хочешь проспать.       — Не хочу проснуться и осознать, что все это мне привиделось, — капризно тянет он, продолжая обнимать тебя. — Но если Чжань-гэ поцелует меня, то…       Ты не знаешь, смеяться или возмущаться тому, как этот юноша умудряется творить столь неоднозначные вещи и говорить прямо. И вновь ловишь себя на мысли, что он тот ещё упрямец и будет стоять на своём до самого конца.       Поэтому ты мягко притягиваешь его к себе, придерживая за затылок. И целуешь в угол пухлых губ, приговаривая:       — Ты не уточнил, куда я должен целовать, а теперь бегом спать.       Ибо возмущается, конечно, но все-таки тебя слушает и неохотно слезает с тебя. А после обжигает острым, довольным взглядом, говоря:       — Теперь ты мой, Сяо Чжань.       «Всегда был», — думаешь ты, даря ему свою улыбку и вместе с ней молчаливо вручая и сердце, и мысли.