Запах мирта и мёда

Мой медленный сон О земле святой. Святой, да не той. Твой медленный сон О любви неземной, да не со мной. «Медленный сон» группа Немного нервно. ***

Кто-то кружит меня в танце. Пусть я не вижу его лица, но знаю: его глаза направлены на мои губы. Они пересохли от сбивчивого дыхания и горят от поцелуев. Я запрокидываю голову. Потолок разукрашен фресками, и с них, в золотистом ореоле света, на меня строго смотрит плеяда богов - в морщинке на переносице Зевса чудится что-то опасное. Поэтому я закрываю глаза, обостряю слух. Кифара звучит бодро, даже слишком звонко, и, кажется, я могу чувствовать дрожь каждой её струны, терзаемой пальцами музыканта. Мелодия флейты сладка, словно мёд. И мне не хочется открывать глаз - вдруг, увидев свет, я вновь оглохну, я разучусь чувствовать на коже переливы музыки, и её приторно сладкий вкус на губах. Тепло сжимающих талию рук постепенно слабеет. А ведь я так хотела, чтобы танец длился вечно. Что вообще означает это слово — «вечно»? Никто никогда не знал его истинной сути, ведь для такого человеческая жизнь слишком коротка — просто миг между вдохом и выдохом. Или между гулкими ударами сердца, пока смерть не оборвёт скомканный пульс. И все уходят раньше, в досаде, так и не увидев чего-то вечного. Но продолжают давать обещания, исполнить которые просто не в силах. «Наша любовь будет вечной. Лау.» *** Кажется, я вновь просыпаюсь в слезах. Подушка промокла и неприятно холодит затылок, щёки всё ещё липкие, а губы солёные. Куда же делся тот привкус мёда и чьих-то поцелуев? Вероятно, растаял вместе со сном, вновь оставив после себя пугающую пустоту в груди. Я помню всё отчётливо, всегда помнила - словно этот короткий и наполненный незыблемым счастьем миг правда был в моей жизни. Быть может, отчасти. Кто-то кружил меня в танце, целовал пьяную и беспамятную, а в воздухе тлела мелодия флейты, и играть её мог кто угодно. Но украшенных выцветшими фресками сводов точно не было. Как и грозного взгляда Громовержца. И запаха мирта и мёда. Всё ещё лёжа, закрывшись по нос в одеяло, я размышляю, насколько изобретательным может быть моё воображение. Если оно способно рисовать такие реальные, буквально источающие звуки и ароматы картинки, то почему я всё ещё не стала художником? Полоски света, что пробиваются сквозь незакрытые жалюзи и падают на моё лицо, заставляют перевернуться на бок. Проходит минута, вторая, а затем лежащий на прикроватной тумбочке телефон взрывается звоном будильника. Он-то и приводит меня в чувства. Странно принимать всё, что происходило до него, нереальным сном, творением дремоты, пусть после пробуждения мысли всецело переходят в моё распоряжение. Просто иногда… я не могу понять, мои ли это мысли. Времени у меня остаётся немного, и какой бы разбитой я не просыпалась каждое утро, к восьми неизменно должна сидеть на лекции. Что, на самом деле, не было чем-то ужасным. Учёба оставалась одним из немногих способов отвлечься, и хотя бы за это я была благодарна. Встаю с кровати, нечаянно стаскивая за собой одеяло, бреду в ванную, чтобы смыть с лица солёные следы и сонливость. Когда смотрю в зеркало, не могу сдержать насмешливой улыбки. На меня смотрит пара покрасневших глаз, веки немного опухли, и золотые зрачки кажутся бледными, как пергаментная бумага. Может, это просто неудачная игра света, или я действительно настолько вымоталась, что перестала узнавать собственное отражение? На кухне было пусто, к счастью. Родители всегда уходили задолго до моего пробуждения, а вот график брата день ото дня менялся, и я никогда не могла с точностью предугадать, где и за каким занятием его застану. Вероятно, правильней было бы сказать, что графика у него не было вообще - Майло просто делал всё, что вздумается, и наслаждался праздным образом жизни, в то время, как мне эти малые радости доступны не были. Не от этого ли он так меня бесил? Завтрак получился не особо вкусным. Яичница пригорела, незамысловатый салат из капусты и огурцов оказался пересоленным. Ну, хоть сэндвичи с вареньем испортить было невозможно - и я бы с радостью заела ими все тревоги. Но их пришлось отправить в портфель, а за ними и бутылку охлаждённого фруктового йогурта - чтобы хоть что-то поесть между лекциями. Немного, но на две пары это должно было хватить. От беглого взгляда на часы подпрыгнуло сердце. На макияж уже не оставалось времени, поэтому я быстро нарисовала стрелки коричневой подводкой - с рыжими ресницами она смотрелась как нельзя кстати. Помаду бросила в карман, чтобы накрасить губы уже в трамвае. Накинула чёрный пиджак, звенящий от множества значков, на него портфель, такой же чёрный, немного изношенный за годы старшей школы. Он воспринимался почти как друг, с которым ты прошёл войну и теперь не можешь расстаться, так и таскаешь за собой в любой поход или поездку. На улице было жарко, ненормально жарко для середины октября, что я чуть было не пожалела о том, что вырядилась в чёрное. До остановки пришлось бежать, пересекая пыльное футбольное поле и две детские площадки — уже заполненные шумящим детьми. В трамвай я заскочила на последней секунде, прямо перед закрытием дверей, на автомате сунула кондуктору горстку монет и заняла своё привычное место в конце вагона. Пока распутала наушники и включила музыку, колёса звонко застучали по рельсам, словно отбивая какой-то загадочный ритм. Смотреть, как за окном плывут дома и деревья, спешащие куда-то люди было интересно, это успокаивало. С этого начинался каждый день, и я не могла больше представить свою жизнь без коротких поездок на трамвае, музыки и уличной суеты. Университет тоже стал мне домом, а люди там — почти семьёй. В их чудаковатой компании я могла чувствовать себя обычным подростком, даже нет, правда им быть. Я могла хоть ненадолго выкинут из головы те странные мысли, не прокручивать в голове снова и снова инородные воспоминания и думать, что схожу с ума. *** Преподавательница цитировала нам стихи. Всегда с душой, словно переживала каждое слово. И я верила, что она любит свою работу, и что любит делиться своим опытом и вдохновением с другими, при чём очень успешно. Я знала, что вид у меня скучающий и рассеянный, но это только из-за недосыпа. Мне было правда интересно. Я конспектировала бегло, но больше слушала, стараясь впитать как можно больше в память. Истории людей, живших больше двадцати веков назад, казались сплошной выдумкой, так, что даже авторы учебников не давали гарантий в их правдивости. Жил ли такой поэт Ивик, действительно ли писал те стихи? Преподавательница запустила на настенном проекторе презентацию, состоящую в основном из картин. — На этой фреске, возле Вакхилида вы можете увидеть поэта сольной мелики Ивика, он воздвигает руки к небу, вероятно, декларируя в честь тирана хвалебный стих. С другой стороны, там, где мраморный выступ балкона, сидит Лаура Критская, супруга Вакхилида. — Преподаватель сделала паузу, позволяя всем отыскать на картине упомянутых ею персон. — На коленях у Лауры флейта, хотя она не была известным музыкантом, некоторая слава при дворе о ней всё же ходила. Я наклоняюсь ближе к экрану, он бликует на солнце, не позволяя во всех деталях рассмотреть изображённый на картине зал и правителей. Лауру нахожу почти сразу - она сжимает худыми пальцами флейту, покоящуюся на белой юбке её туники. Глаза у неё глубокого тёмно-зелёного цвета, и направлены они на поэта Ивика. Его же лицо выражает такую вовлеченность, что кажется, будто он в сердцах восхваляет тирана. Я присматриваюсь — художник постарался над спадающими ему на лоб чёрными кудрями, и лёгкий румянец от вина на щёки добавил. «Наша любовь будет вечной. Лау,» - невольно вспоминаю я. Бесцветные, сомкнутые единой тонкой лентой губы так похожи на те, что я сейчас вижу на картине. Я видела их сотни раз, в своих снах и мыслях, из-за чего они давно знакомы моему сознанию. Узнать их в толпе чьих-то незнакомых лиц было бы легче, чем узнать собственное отражение в мутном зеркале в ванной. «Ты сыграешь для меня? - спрашивает он. - Хотя бы раз?» Я поднимаю глаза и ловлю на себе задумчивый, вкрадчивый взгляд. В карих глазах вижу своё лицо. Нет, не моё. Вижу острый подбородок, обрамлённый каштановыми волосами, удивлённый изгиб бровей, под которыми сверкают от слёз малахитовые глаза. В голове проносится только: «Давай же, назови меня ещё раз Лау. Скажи, что наша любовь будет вечной.» Я одёргиваю себя почти моментально. Пока сладкое помешательство не завладело моим рассудком. Чьи это всё воспоминания? Почему в моей голове звучит голос человека, которого я никогда не знала, просто не могла знать? Нет, почему я не хочу, чтобы это воспоминание заканчивалось? Я снова за партой, в залитой светом душной аудитории. Видение растаяло, оставив мне только запах мирта и мёда. Лекция продолжалась в своём темпе, и я больше не поспевала за ней. — Смерть Ивика превратилась в миф. Считается, что его убили случайные грабители, но среди историков ходит мнение, что их нанял Вакхилид в качестве мести за соблазнение жены. Но доказательств этому точных нет, только то, что Лаура Критская спрыгнула с обрыва незадолго после его смерти. Я закрыла глаза, вспоминая целующий моё лицо солёный морской ветер. Его убили жестоко, бросили где-то там, на одной из пустых песчаных дорог, даже не позволив телу упокоиться. Я не знала его, но знала она... Я склонила голову, чтобы никто не увидел блестящие в уголках глаз слёзы.