Полетели в бездну со мной?

— Ты не мог бы работать усерднее? Мне еще надо сегодня много куда успеть, — Чонгук пощелкивает пальцами на усердно сосущего его член парнишку с выбеленными волосами. Наверное, кто-то из друзей ему сказал, что это красиво. Что клиентам понравится такой образ. Может, клиентам и нравится, но Чонгук не слепой. Он видит не светлые прядки, а непрокрашенные, неопрятные корни. Он смотрит на плечи, которые ходят от усердия под тоненькой рубашкой, призванной видимо, тоже усиливать желание. Чонгука от всего этого тошнит. От борделей, от мальчиков с глазами, полными надежды или с полностью потухшим огнем. Чонгук не знает, что хуже. Поэтому он предпочитает не смотреть своим шлюхам в глаза. Если бы мог, он бы, наверное, приходил сюда с завязанными глазами. Но профессия не позволяет. Даже тут он не может полностью расслабиться. Слишком многие хотят его убить. И слишком многие дураки думают, что сеанс с проституткой — это тот момент, где Чонгук безоружен и открыт. Сколько людей полегло, когда у него были спущены штаны. В этом есть даже что-то ироничное. Парень наконец-то начинает работать головой правильно, видимо, от страха и отчаяния беря глубже, чем может, давясь, создавая приятный вакуум. Чонгук придавливает его голову к паху, погружаясь в его рот мелкими толчками, игнорируя то, что человек задыхается вокруг его члена. Не умрёт же. Значит, тут ему повезет больше, чем половине тех, кто его обслуживал. Чонгук проталкивается глубоко, наслаждается ощущением сокращающихся вокруг члена стенок рта, и кончает, не вынимая член до последнего. Когда парень наконец-то от него отползает, у него потрескались сосудики на глазах. Он похож на утопленника, отстраненно думает, Чонгук. Хотя нет. У тех, вроде такие еще пятнышки появляются. Черт. Наслаждения как ни бывало. Чонгук берет салфетки с соседнего столика, обтирается ими, берет влажное полотенце, как тут все стараются — оно еще даже теплое. Молодцы, придумали что-то, чтобы не остывало, после того случая, как он немножко поругал обслугу, что не догадались согревать полотенца. Паренек забился на соседнее кресло, старается сидеть смирно, но сам весь слегка дрожит. Он уже наслышан, что нельзя давить на жалость Чонгуку, забиваться в угол или, не дай бог плакать. Последствия могут быть, скажем так, неприятными. Чонгук заканчивает приводить себя в порядок, застегивает брюки, идет на выход. Потом бросает: — Неплохо поработал. Паренек облегченно давится воздухом. У него даже не получается сказать «спасибо». Как же он жалок. Но Чонгук не будет его стращать. Он сегодня великодушен. В конце концов, через пару часов он наконец-то приберет к рукам Triangle Corporation, которая козлилась последние 6 лет. Столько людей зря полегло. И ради чего? Неужели непонятно, что если Чонгук чего-то хочет, то он это обязательно получит? Чонгук кидат взгляд на часы на запястье. Только пять часов дня. Внутри борделей как в казино — ни дневного света, ни часов. Теряешь счет времени. Значит, до подписания договора еще целых три часа. Надо их как-то убить. Убить, хаха. Чонгук смеется собственной шутке, вызывая испуганные взгляды обслуги, которые тут же отводят глаза, стоит ему на них посмотреть. Для пущего эффекта он делает шаг в их сторону и говорит резкое «БУ!», а потом смеется в голос от того, как они вздрагивают и вежливо кивают в ответ. Чего с них взять. Мелкие букашки, смотрящие тебе в рот, а потом всаживающие нож в спину. Чонгук бы сменил здесь всех, да где ж их столько найдешь, преданных-то? Ему принадлежат три борделя в городе, и конкретно в этом было пока меньше всего покушений на его жизнь. Поэтому он предпочитает ходить сюда. Чонгук вдыхает прохладный осенний воздух, поплотнее запахивается в укороченное пальто. Он старается не выглядеть как мафиози, но не всегда получается. Да и как-то проще ломать другим пальцы и производить впечатление в целом, когда ты одет особым образом, вызываешь нужные ассоцииации. Чонгук предпочитает использовать все, что есть в его арсенале, в том числе и такие мелочи. Чонгук думает, прогуляться ли до ближайшего парка и там посидеть с кофейком, или вызвать водителя и поехать сразу… — Ой, простите. В Чонгука довольно болезненно врезается паренек, и, в попытке не упасть на землю обхватывает его руками за плечи. Какого хуя, — думает Чонгук, — я в дораме оказался или что? Паренек не карманник, Чонгук их за милю чует, сам им был. Да и на подосланного мало похож. С ними Чонгук, конечно, пару раз ошибался, его шрамы в разных местах тому подтверждение, но вот это нечто — ну, блин, Чонгук тогда балерина, если это наемник. Чонгук отстраняет его от себя на вытянутых руках. У парня даже глаз из-под челки не видно. Он что, спаниэль что ли? Или денег на парикмахерскую нет? Пусть бы сам обкорнал, чем так ходить. Лицо миловидное, но, блин, какой запущенный. Чонгук его отпускает, убедившись, что он не будет падать снова. — Простите, аджосси. Аджосси? АДЖОССИ? Чонгук чувствует, как у него поднимается давление. Какой он, нахуй, аджосси??? Люди и за меньшее умирали. А тут аджосси?! Он что, зря в спортзале пропадает даже больше, чем положено по статусу? И ходит на ебаные косметические процедуры, побеждая время и ухмыляясь своему отражению по утрам. Чонгук поднимает руку, еще не зная, что ей сделает. Начинает говорить: — Ты… А потом парень убирает челку с лица и смотрит ему в глаза. И блядь. Чонгук когда-то давно, в юности, задумывался, каково это — влюбиться. Как шибзики в фильмах. Чтобы сразу было понятно. Чтобы с первого взгляда. Чтобы вот ты был нормальный, а потом бац — и чей-то дурачок на побегушках, марионетка в чьих-то руках. Чонгук смотрит на парня перед ним, который ждет, смотрит спокойно, немного сведя брови в задумчивости. И Чонгук принимает единственно верное решение. Протягивает палец вперед и нажимает на складочки между бровями: — Не хмурься, будут складочки. Парень смешно следит за пальцем Чонгука, в процессе сводит глаза к переносице, а потом отбивает, отбивает, сцука, его руку! Чонгук не знает, смеяться ему или плакать. — Пожалуйста, уберите свои руки от моего лица. Он, хотя и выглядит как нахохлившийся воробушек, говорит все предельно четко, низким голосом, не каким-то там писклявым, как обычно бывает у подростков. Сколько ему, лет 19-20? А гонору-то. — А ничего, что ты меня чуть не сшиб? Парню хватает совести немного смутиться. — Но я же извинился. Чонгука забавляет этот парень, эта ситуация и то, что ему до сих пор не скучно. — Назвав меня аджосси. Парень недоуменно смотрит в ответ: — Но вы же старше? Чонгук взмахивает руками, указывая на всю свою красоту: — И что, я старпёр что ли какой? Парень смотрит на него, не понимая, что от него хотят. — Нет. Но просто вы старше? Чонгук хмыкает: — Ты иностранец что ли? Не знаешь, когда как к кому обращаться? Парень складывает руки на груди и поднимает бровь, смешно сжимая губы: — Я кореец! — а потом немножко сдувается и добавляет, — Но да, долго прожил за границей. Чонгук думает — боги, ну что за чудо. — И как тебя, чудо луковое, зовут? Парень вскидывается и смотрит зло: — Простите, я пойду. Всего доброго. А потом обходит Чонгука, самого Чон Чонгука, нагибается за укатившемся скейтом, подбирает его и уходит. Чонгук смотрит на эту сцену с широченной улыбкой. А парню руку в рот не клади. Чонгук такое одобряет: — Эй, ну ладно, прости, прости. Хочешь, куплю тебе кофе? Парень оборачивается и смотрит недоверчиво: — Это еще зачем? Чонгук пожимает плечами: — Не знаю, потому что хочу. Потому что скучно. Потому что мне надо убить время перед встречей. Парень смотрит на него, что-то про себя решая, а потом морщит рот: — Хорошо, но недолго. У меня потом репетитор. Мне нельзя опаздывать. Репетитор, божечки. У этого одуванчика с шипами еще и репетитор! Какая прелесть. Чонгук смотрит на него в умилении: — Потому меня и сбил, что спешил? Тот опять морщит лоб. Надо будет его от этого отучить. — Что? Нет? Я просто попал в яму и не справился с управлением. Чонгук тоже думает, что попал в яму и нихуя не справляется с управлением. Но, если честно, ему как-то уже пофиг. Даже если он и летит в бездну, то это хотя бы будет весело и красиво.