Маяк

Меня зовут Август Корнер, и сегодня мой последний день в качестве смотрителя маяка на острове Драгонс Клау . Не пытайтесь найти его на карте, только если вы не волшебник или сквиб, как я, — он надёжно скрыт магией от любопытных глаз маглов. Я прожил здесь двенадцать лет, последние три — вопреки своему желанию — уже не в полном одиночестве. Не то чтобы навязанная компания меня тяготила — человек ведь на самом деле со временем ко многому привыкает, просто само её появление было неожиданным и странным. Но обо всём по-порядку. Думаю, сначала надо рассказать о самом острове. По размеру он небольшой — хватает пары часов, чтобы пройти его из конца в конец, — узкий и сильно изогнутый, совсем как драконий коготь, наверное, потому его так и назвали. Ничего интересного на нём нет — обычная каменюка посреди моря, покрытая скудной растительностью. Из достопримечательностей — маяк и домик смотрителя. Ещё лет двести назад до него и дела никому не было, пока какие-то маги-недоучки не вздумали провести здесь тёмный ритуал. Кого уж они хотели вызвать и чего попросить — история умалчивает, но что-то у них явно пошло не так, потому что половину острова разметало по камушку и смыло в море (с тех пор он и стал такой формы). Маги там, конечно, потом подчистили, что смогли, да закрыли его от маглов от греха подальше, потому как на острове и вокруг него стала твориться, по словам маглов, настоящая чертовщина: их приборы стали сбоить, кому-то что-то мерещилось, голоса слышались, люди с ума сходили, пропадали, а потом находились неожиданно, но ничего не помнили. В общем, Драгонс Клау стал чем-то навроде местного Бермудского треугольника. Тогда же здесь и маяк построили, чтобы маглы поменьше поблизости околачивались: остров хоть и скрыт магией, но в море вокруг него опасно — можно легко напороться на скалы, а свет маяка — кроваво-красный, тревожный — об этом предупреждает. Магией здесь пользоваться строжайше запрещено — говорят, магический фон до сих пор нестабильный, кабы ещё чего не вышло, так что всё, что есть на острове из техники — всё магловское, не больно современное, но работает исправно. Раз в неделю на катере приплывает Томас, тоже сквиб, привозит продукты, солярку для генератора, почту и магловские газеты — я за магическим миром не следил, так что всякие Пророки и Придиры мне без надобности, — сигареты, ну и так что по мелочи. Попал я сюда по протекции матушки. Она, царствие ей небесное, меня не бросила, когда выяснилось, что я магией не владею, отдала на воспитание своему дядьке-маглу и приглядывала за мной: приезжала раз в полгода, подарки привозила, деньги оставляла, в колледж поступить заставила, а потом, уже перед самой смертью, и сюда устроила. Платят здесь неплохо, работа непыльная — за линзами приглядывать да обход острова дважды в день делать, смотреть, не прибило ли чего к берегу необычного. Все находки Томас забирает с собой, передаёт аврорам, они уже проверяют, насколько те опасны: с того взрыва море иногда разные непонятные штуки приносит — то ли с обряда остались, то ли под воздействием стихийной магии превращаются. Жизнь на острове тяжеловата, особенно с непривычки, но мне нравилось: трудностей я не боюсь, спасибо дядьке — бывшему военному, многому меня научившему, и от одиночества не страдаю, скорее, наоборот, наслаждаюсь, потому, наверное, и семьи не завёл, так и прожил всю жизнь один. Пока у меня соседи не образовались. Мальчишку привезли в конце июня. Помню, я даже удивился, услышав треск мотора: с чего это Томас решил посреди недели приехать? — а когда красные аврорские мантии увидел, струхнул не на шутку — с этими ребятами шутки плохи. Его-то я сразу и не заметил, только потом, когда авроры его из катера на сушу выволокли, разглядел: худой, грязный, бледный до синевы, в потрёпанной короткой мантии, на вид лет восемнадцать — ребёнок ещё. Один из авроров снял с него кандалы, брезгливо поморщившись, бросил ему под ноги мешок с вещами, буркнул: — Осуждённый номер двенадцать триста восемь доставлен до места пожизненного проживания. Авроры сели в катер и отчалили; Томас даже не посмотрел в мою сторону, видимо, и его соседство с аврорами не больно радовало. Мальчишка так и стоял, низко опустив голову, будто не чувствовал ледяного ветра. Я дождался, пока звук мотора не затихнет, подошёл к нему, подхватил с земли рюкзак, несильно подтолкнул в спину: — Ну пошли, что ли, сосед. Как зовут-то тебя? — Дра… — Он закашлялся — до рвоты; переждав последний спазм, вытер ладонью рот и прохрипел: — Д… Дрейк. Первое время мальчишка дичился: прятался в своей комнате, отмалчивался, говорил только «да», «нет» и «спасибо», но потом постепенно стал оттаивать. На обходы я его не брал — у него и одежды-то с собой толковой не оказалось, пришлось на первое время свою одолжить, пока Томас с большой земли не привёз — и страшновато было — а ну как расшибётся с непривычки, что я с ним болезным делать буду? Да и не привык он, судя по всему, тяжёлой работой заниматься, наверняка ничего тяжелее волшебной палочки в руки не брал за свою жизнь. Но и сидеть сиднем ему не давал: то учил посуду мыть, то веником мести, то стирать да штопать. Не потому, что так уж мне его помощь по хозяйству была нужна, я бы и сам управился, а чтобы он совсем не скис. Так ведь и до печальных мыслей дойти можно, зачем мне лишние неприятности да мертвяки на острове? Мальчишка не огрызался и от работы не отлынивал — то ли всегда таким был, то ли жизнь научила, — видимо, и сам понимал, что тогда ему одна дорога — со скалы в море. Из всего, чем он занимался, ему больше всего готовка понравилась. «Как зельеварение, — сказал, — только из обычных продуктов». Уж не знаю, какой из него был зельевар, а повар получился отменный: даже из простых консервированных бобов умудрялся приготовить такое, что у меня от одного запаха слюни текли. Я уж и книгу рецептов выписал, и приправ всяких — ему развлечение, мне удовольствие. Чего он там такого страшного натворил, что его на остров до конца жизни выслали, я не спрашивал — не моё это дело. Бояться я его не боялся — куда ему, худосочному, против меня, я таких троих зараз заломаю и не запыхаюсь. Да и куда ему потом? С острова только на катере Томаса убраться можно, а на большой земле его бы сразу авроры встретили. Но Дрейк о побеге и не думал — некуда и не за чем ему бежать было, по глазам видел. В общем, так мы и жили потихоньку, пока в сентябре не заявился к нам ещё один пацан — такой же тощий, чернявый, в очках. Дрейк, как его увидел, затрясся весь, губы в тонкую линию сжал, спину выпрямил, будто палку проглотил, а физиономию скорчил такую, словно перед ним не человек, а слизняк. Говорили они недолго; чернявый брови посупил, побурчал, поорал, размахивая руками, и убрался, а Дрейк полночи в своей комнате стенал: «Чего явился, урод шрамоголовый? Всю душу мне… Ненавижу!» И рагу на следующий день пересолил так, что есть было невозможно. Трёх недель не прошло, как чернявый опять явился. С вещами. Сгрузил их небрежной кучей на берегу, волосы взъерошил, улыбнулся застенчиво, как девица: — Ну давайте знакомиться, что ли? Я Гарри и теперь буду жить с вами. И что на такое скажешь? Я человек подневольный, коли начальство добро дало, возражать не смею. Пришлось новому соседу комнату выделять и экскурсию устраивать. Парнем Гарри оказался толковым: ходил со мной в обходы, на маяк поднимался, интересовался, что и как на нём устроено, да и в хозяйстве был поопытнее Дрейка. Шибко общительным не выглядел, но футбольные матчи по радио слушал с удовольствием, у него даже команда любимая появилась. А вот с Дрейком они жили как кошка с собакой: дрались так, что я думал, поубивают друг друга. Не знал уже, как их вразумить, но у них неожиданно всё само разрешилось. Я в тот день в обход пошёл один — Гарри накануне подвернул ногу на скользком камне и ещё хромал — и провозился дольше, чем обычно, как-то привык уже на него рассчитывать. Возвращаюсь — в доме удивительно тихо, только из кухни какие-то подозрительные звуки доносятся. Хотел уже пойти посмотреть, а тут вдруг Дрейк всхлипнул так жалобно, что у меня у самого сердце заныло: — Что же ты делаешь, Гарри? Остановись, слышишь? Я же эгоист до мозга костей, я тебя теперь не отпущу никуда, никому не отдам. А попробуешь уйти — убью и сам утоплюсь. — Не отпускай, прокляни, убей — что угодно, не могу больше. И снова те странные звуки. До меня только тогда и дошло, что происходит. Ну я тихонечко вышел, побродил немного, чтоб не мешать, и вечером старался сильно на их счастливые физиономии не пялиться. А после Рождества к нам снова нагрянули гости: долговязый рыжий парень и лохматая девчонка. Поначалу они появлялись чуть ли не каждую неделю, один раз приволокли с собой рыжую девицу. Дрейк во время их визитов метался по кухне — её окна выходят аккурат на пристань, — словно тигр в клетке, разве что хвостом себя по бокам не хлестал. Гарри его потом полчаса успокаивал: баюкал в руках, как меня мелкого матушка покойная на коленях качала, шептал заполошно: «Ну что ты, что ты, глупый? Здесь я, видишь? Обещал же — никуда не уйду. И гнать будешь — останусь. Теперь только ты, только с тобой…» Но гостям, видимо, надоело без толку мотаться, приезжать стали реже, а в последний раз лохматушка и вовсе одна была. Долго они тогда проговорили, потом вдруг начали танцевать и смеяться до слёз, пока девчонка не разревелась уже по-настоящему. Гарри её кое-как утешил, к катеру подтолкнул, Томасу махнул нетерпеливо, мол, увози поскорее, она же ему всё кричала: «Пиши мне, Гарри! Ты знаешь адрес моих родителей, пиши на него, они мне передадут!» Мальчишки в своей комнате на всю ночь закрылись; не знаю, чего они там делали, сидели тихо, что мыши под веником, утром выползли — у одного глаза опухшие, красные, у другого физиономия виноватая и несчастная, но драться не дрались, как раньше, и то хлеб. А больше у нас и не случалось ничего такого выдающегося, так и жили себе потихоньку, пока мне не пришла пора уезжать. Я Гарри как-то на обходе об этом напомнил — боязно мне за мальчишек было, успел к ним привыкнуть. Это мне было всё равно на их милования, так ведь не все такие. — Не приедет никто, — спокойно пожал плечами Гарри. — Я на ваше место смотрителем пойду. — А разрешат? — А куда они денутся? — усмехнулся Гарри, и у меня от этой его усмешки аж мороз по позвоночнику прошелся. Так и случилось: и недели не прошло, как Томас привёз официальную бумагу о назначении Г.Д.Поттера смотрителем маяка на острове Драгонс Клау. В графе Срок действия договора стояло: «Бессрочно». К моему отъезду мальчишки расстарались: Дрейк приготовил прощальный ужин, а Гарри подарил деревянную фигурку дракона — он пристрастился вырезать из приносимых штормом веток причудливых животных, я даже полку под них сделал. Утром они вышли провожать меня на пристань; Томас сгрузил мои вещи в катер, завёл мотор. Я устроился на корме и всё смотрел на Драгонс Клау, пока он не скрылся в сером густом тумане.