Две жизни

Чимина готовили к этому всю жизнь. Воспитательницы, скромно отводившие в сторону глаза, упрямо говорили ему пошлые тексты, которые должны были всколыхнуть воспоминания. Чимину хотелось от этого выть. Он не чувствовал ничего из того, что должен был. Никаких вспышек, ярких картинок, объемных образов. Его оставляли в темной комнате с разными секс-игрушками, деликатно покашляв и заперев за собой дверь. Чимин отказывался к ним прикасаться. Плакать он перестал после первого месяца подобного заточения. Постепенно он выработал стратегию. Он стал говорить, что что-то чувствует. Что кого-то увидел. Что, вроде, там были руки. В одном из воспоминаний была занавеска шатающаяся на ветру. Еще где-то он помнил острый взгляд и нежное прикосновение. Не было ни занавесок, ни взглядов, ни прикосновений. Была только сжигающее все внутри ненависть. Чимин не понимал, как его, живого человека из плоти и крови, заготовили как сосуд для помещения туда еще какой-то души. Почему он должен был стать наложником правителя только потому, что главный гадатель увидел в звездах, что именно в душу малыша Чимини вселился дух прошлого любовника императора? Чимин не знал. Он не верил во всю эту чушь. С самого маленького возраста ему приносили специально нарисованные книжки-раскраски, где красивый важный человек целовал в щечку второго хорошего человека, обязательно одетого в нежные, струящиеся одежды. Маленький Чимин обожал эти истории, расспрашивал у мамы и воспитательниц, а кто эти люди? А они дарят друг другу игрушки? А у них их много? И все, каждая чертова душа, потупив глаза, заверяла его, что да, что у них больше всего на свете игрушек. И что у Чимин тоже скоро будут все игрушки на свете. Самые лучшие, самые интересные, самые яркие. Чимин не резал себе вены только потому, что свято верил — император наиграется с ним и отпустит. Император, вбивший себе, что его душа — это тоже реинкарнация какой-то там души художника, Чимин не вникал, он выключался во время этих рассказов — это душа его возлюбленного из прошлой жизни. Чимин знал, что его, якобы, прошлая душа была танцором. Именно поэтому его наряжали в костюмы, водили к учителям, которые гнули его в разные стороны, сажали на шпагат, заставляли заучивать разные па, вынуждали его сдавать экзамены на разные виды танцев — от современных до бальных. Чимин смотрел на окровавленные мозоли и повторял себе — я смогу, я прорвусь, эта пытка не вечна. Чимина, как ангца на заклание, должны были представить императору на его 18-летие. Чимин даже, притворившись послушным, ждущим этой встречи, уточнил, что неужели не в 16? Ведь ему уже приходило столько видений. И его мать, довольная, спокойная, обнадеженная, как удав, съевший кого-то, в два раза себя больше, поясняла, что нет же, глупыш Чимини, только в 18 лет звезды могут полностью осветить путь для той души, чтобы она смогла сойти с небо в тело Чимина. Никто, никто почему-то не задумывался, а что станет с самим Чимином. Умеющим танцевать так, что если бы ему было позволено свободно выходить из дома, мог бы выиграть все конкурсы в их городе, да и в стране. С тем Чимином, который обожал петь и делал этот тогда, когда знал, что никто его не услышит — потому что не дай бог, они подумают, что он не идет по нужной стезе и уходит куда-то далеко от своего предназначения. Чимин уже за полтора года знал, как будет проходить каждый шаг его встречи с императором. Каждое сказанное слово, которое он, согласно ритуалу и сценарию, должен был произнести. Каждый жест и вздох. Все было регламентировано, заучено и повторено перед учителями даже не десятки, а отвратные, тошнотворные сотни раз. Поэтому когда Чимин увидел императора, человека из плоти и крови, а не кого-то из слуг, которые всегда заменяли императора в мини-спектаклях перед родителями, то внутри почуял только глухое разочарование и гнев. Этот человек, обладающий таким же набором клеток, органов, решил, что его амбиции и прошлая любовь стоят того, чтобы запихнуть их в того, кто мог бы прожить свою жизнь счастливо и свободно, выбирая, кем ему стать, с кем встречаться или, совсем уж немыслимое, не встречаться. Чонгук говорил слова, а глаза отказывались видеть человека перед собой. Отказывались осознавать, что вся его долгая жизнь была отдана на растерзание тому, кто даже не чувствовал за собой вины. Кто смотрел на Чимина спокойно, ровно, без особых эмоций. Потому что ведь да, пока Чимин не был тем, кто ему был нужен. Пока в него не вселился кто-то еще, как паразит, замещающий собой второго человека. Чимин отказывался думать, насколько правдивы могут быть слухи о реальности всего этого. Он понимал, что сбежит при ближайшей возможности, а до этого надо отыграть свою роль на отлично. Быть послушным, безобидным, пресным и внимающим каждому слову императора. После церемонии обмена клятвами, заверенной тем самым предсказателем, их отвели в отдельные комнаты, чтобы приготовить Чимина к Ночи. Именно к Ночи с большой буквы. О ней все говорили с придыханием. Еще бы, она бы стала результатом трудов стольких людей, которые последние 18 лет только и делали, что формировали из Чимина идеального, безропотного мужа, который примет в себя благословение семени императора и затем души его прежнего любовника. Чимин вздрагивал каждый раз когда думал об этом. И сейчас, когда девушки, украшающие его полупрозрачными лоскутами одежды, которые выглядели нелепо, карнавально, пошло, случайно укололи его булавкой, когда он не смог сдержать дрожь, а потом извинялись беззвучным шепотом, но не переставали скреплять ткань тут, подсобирать сдеть, как будто Чимин какой-то дивный фрукт на рынке, который надо поставить на пушистую подставочку и принести на съедение императору. Чимин сжал кулаки. Он поклялся себе не плакать. Собственно, все слезы пересохли на его 16-летие, когда он понял, что ему предстоят еще два года ада. Но зато потом, потом… Чимин выдержит. Если у императора цель его жизни — встретить потерянную душу, то у Чимина — не потерять свою. И Чимин чувствует, что его цель благороднее и важнее, а следовательно, судьба должна быть на его стороне. Да, та самая судьба, которая подпихнула его в руки предсказателя, что выбрал его юное тело из всех, кто родились в тот час, но и она же, Чимин хочет, должен, обязан в это верит, должна компенсировать все то дерьмо, через которое он проходил. Иначе в чем тогда смысл? Где равновесие жизни? Чимин гордо поднимает подбородок и заходит в спальню императора без стука. Что ему будет? Не накажут же его. Чимин знает, что выглядит крайне соблазнительно. Он ненавидит это слово, ему вбивали всю жизнь, что он должен выглядеть именоо так — со-бла-зни-тель-но. Но, черт побери, он выглядит, как самая идеальная своя версия. Несмотря на нелепое тряпье. И он выдержит эту ночь с императором. И все последующие, которые придется терпеть. Он обязательно поймает свое окошко свободы. Чимин проходит внутрь комнаты. Император — Чонгук — сидит на краю кровати, смотрит не на Чимина, а куда-то в сторону, сжимая простыни руками. Он не похож на человека, которому нравится то, что происходит. Ну еще бы, трахаться с каким-то парнишкой, которого видит впервые, чтобы мученически дождаться, когда же в него вселится тот, кто ему нужен. Чимин повторяет себе в голове — Чонгук, Чонгук, Чонгук. Он ненавидит этого человека, но если тот будет его трахать, то значит, они имеют право обращаться друг к другу по именам. Чонгук поднимает на него глаза, когда Чимин встает так близко, что они оба могут почувствовать аромат масел, которыми их натерли. — Тебе рассказали, что должно произойти? Чимин кивает, а потом добавляет: — Да. Ему не нравится, что голос его дрожит. Но он держится, как может. — Хорошо, хорошо. Чонгук выглядит рассеянным. Как будто он не совсем тут. Чимин злится. Они могут всё закончить поскорее? Чимин придвигается к нему ближе, опускается на корточки, кладя ладони на колени Чонгука. — Я к твоим услугам, Чонгук. Тот вздрагивает, как будто его ударили. Чимин еле сдерживает гнев. Он, конечно, знал, что Чонгук к нему не испытывает никаких чувств, но чтобы ему было прям противно? Как будто Чимин тут на седьмом небе от счастья. — Чимин, послушай. Чонгук кладет свои руки поверх рук Чимина и говорит быстро-быстро, внезапно смотря ему в глаза — причем там, впервые за все время их общения, плещутся настоящие яркие эмоции: — Тебе надо бежать! Чимин не понимает, это розыгрыш? Его проверяют на верность? А если он скажет что-то неправильное, то казнят? — Что? Чонгук сжимает его ладони своими и продолжает говорить спешно, взволнованно: — Я не знаю, что еще задумал придворный предсказатель, но тебе надо бежать, и срочно. Я подготовил для тебя набор сменной одежды и документы на имя одного из моих друзей. Когда тебя пойдут искать, то тебе уже не удастся ими воспользоваться, но фора в одну ночь у тебя точно есть. Чимин смотрит на него стекляными глазами. Чонгук его тормошит: — Прости, что так вываливаю это на тебя. Ты, наверное, ждал этой ночи всю жизнь и для тебя это большая неожиданность, но поверь, это для твоего же блага. Чимин смотрит на Чонгука еще пару секунд, а потом вскакивает и выпаливает: — Если это не розыгрыш, хотя мне уже все равно, то спасибо, спасибо, спасибо. Чонгук смотрит на него удивленно, а потом улыбается мягко, понимающе. Они обмениваются коротким взглядом, как равные, как те, которые находятся в одной лодке, а потом Чонгук говорит: — Сменная одежда в ванной, я пока еще соберу тебе немного еды в дорогу. Положу тебе в рюкзак. Я отпер проход, которым давно пользовались слуги, но который был опечатан последние годы. Чимин думает, что от переполняющей его благодарности, он готов расцеловать Чонгука здесь и сейчас. Вместо этого он изчезает в указанной комнате, переодевается за рекордное время, не церемонясь с тряпкам на себе, рвя их, если они не поддаются. Он замирает, в джинсах и футболке, смотря на Чонгука, который стоит у ванной и протягивает ему увесистый рюкзак. Чонгук кивает на него: — Там документы, деньги и адрес надежного человека, Хосока, можешь немного пожить у него. Потом решите, что делать дальше. Чимин принимает рюкзак и смотрит на Чонгука с укором совести: — А как же ты? Они же всё поймут? Чонгук небрежно пожимает плечами, хотя Чимин понимает, что тот сам не знает ответа на этот вопрос: — Что-нибудь придумаю. Чимин, впервые в жизни чувствуя к кому-то искренне чувство признательности, коротко стискивает в объятьях Чонгука, а потом, не оборачиваясь, он почему-то знает, что нельзя, проскальзывает в коридор для слуг, и уходит в новую жизнь. В свою. Собственную.