nice while it lasted

      Уилбур признаёт: утешительно, что даже спустя столько времени Томми находится именно в том месте, куда он думает заглянуть в первую очередь.       — Привет, — говорит подросток, вытаскивая сигарету изо рта, замечая прибытие Уилбура на крышу.       — Так и думал, что смогу найти тебя здесь, — улыбается Уилбур в ответ, садясь рядом со своим младшим братом; глядя на звёзды, как в старые добрые времена.       К его большому облегчению, Томми смущённо улыбается в ответ и отводит взгляд, говоря:       — Я пытаюсь бросить.       Честно говоря, Уилбур не знает, хочет ли он засмеяться или вздрогнуть, когда Томми делает ещё одну затяжку. Он всегда будет винить себя за то, что ребёнок пристрастился к раковым палочкам.              — Ага, — Уилбур бросает на него многозначительный взгляд, — ты выглядишь так, будто очень стараешься.       Томми закатывает глаза в его сторону.       — Не язви.       На самом деле, Уилбуру больнее куда больше, чем он может выразить словами, ибо он больше не может достаточно хорошо читать тон своего младшего брата, чтобы оценить, насколько серьёзен его взгляд. Блять.       На всякий случай он быстро меняет тему.       — Мы давно не виделись, — говорит он, а потом тут же хочет дать себе пощёчину, — у тебя всё хорошо?       Он знает, что это глупый вопрос, даже когда он покидает его уста, и всё же больше всего на свете он хочет узнать ответ Томми.       — Да, — отвечает тот, голос удивительно лёгок, — у меня всё хорошо.       Это не должно удивлять. Почему бы ему было хуже, если бы Уилбур исчез из его жизни?       — Ну, знаешь, — продолжает Томми, пожимая плечами, — хорошо.       — Ну да — кивает Уилбур, он точно знает.       — Я работаю над своей степенью по психологии. В плане, кто я, — усмехается он, всего лишь немного горько, — Паффи?       — Кто такая Паффи? — спрашивает Уилбур, имя совершенно чуждо ему.       — Да, ты не знаешь, — Томми вздыхает, тень улыбки всё ещё мелькает на его губах, и он делает последнюю затяжку, прежде чем выбросить сигарету на крышу. — А у тебя как дела?       — Ну, давай посмотрим, — начинает Уилбур, не в силах сдержать сарказм, который пропитывает каждое слово из его уст, — я начал слушать подкасты, пережил этап любви к пасьянсу и, хм… — он замолкает на секунду, будто забыл что-то. — О! Сижу в тюрьме.       — Та-а-ак, — голос Томми звучит так же саркастически, как и его собственный, маленький засранец. — Это всё ещё актуально?       — О, это ещё как актуально. — Уилбур фыркает. — И... у меня выходит новый альбом.       Томми немного останавливается.       — С Дримом, верно?       На этот раз Уилбур вздрагивает.       — Я знаю, о чём ты думаешь, но он-       — Ты не должен объясняться передо мной, — перебивает Томми, глядя куда угодно, только не на Уилбура.       Но он должен объясниться в этом случае, должен.       — Я знаю, ты думаешь, что я- я продался-       Повернув к нему голову, Томми возражает:       — Не говори мне, что я думаю.       — Но не то, чтобы в мою дверь ломилась куча других возможностей.       Потирая лицо одной рукой, Томми вздыхает.        — Я не спорю с тобой.       Однако Уилбур всё ещё продолжает говорить.       — А теперь, из-за 'REVIVED' ты думаешь-       — Нет! — Томми наконец срывается, достаточно громко, чтобы челюсти Уилбура сжались. — Я не буду помогать тебе справиться с тем, что ты, чёрт возьми, сейчас переживаешь. Это не моя работа.       ('Больше нет' осталось несказанным, но Уилбур всё равно услышал это.)       Мысленно ругая себя за то, что уже настолько облажался, Уилбур прикусывает язык.       — Я просто вышел покурить, — говорит Томми, но его голос звучит тише, чем помнит Уилбур, более усталым. — Ты пришёл ко мне.       Пытаясь спасти ситуацию, Уилбур мягко предлагает:       — Потому что я хотел поговорить с тобой.       — Что, — горько фыркает Томми, — о 'REVIVED'?       — Нет, о… — Уилбур запинается. — Я не знаю!       Томми отворачивается, явно не впечатлён.       — Я- я просто хотел поговорить с тобой, — пытается Уилбур, стараясь говорить как можно более искренне. — Мне не хватает общения с тобой.       На самом деле, признать это не должно было быть так трудно; но всё же он предполагает, маленькие шаги.       Наступает тишина, и Уилбур не может не поймать себя на том, что затаил дыхание, ожидая, когда его брат снова обратится к нему, ожидая его реакции на это маленькое проявление уязвимости. Тем не менее, секунды идут и идут, а всё, что Томми делает, это глубокий вдох, а затем он внезапно смахивает окурок с крыши.       В прошлом Уилбур отругал бы своего младшего брата за это. Сейчас же он просто молится, чтобы Томми не ушел прямо сейчас и не исчез из его жизни навсегда.       Как только он уже собирался сдаться и нарушить давящую тишину самостоятельно, Томми наконец заговорил.       — Хотел бы я, чтобы у меня был сейчас телефон с собой, — говорит Томми почти шёпотом, слова тут же теряются в окружающей их тьме.       Несмотря на тон брата, слова успокаивающе тривиальны, безопасны, и Уилбур надеется, что облегчение не слишком резкое, когда он отвечает.       — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, — он нервно посмеивается, — вечно не знаю, куда руки деть.       — Нет, — Томми качает головой и продолжает смотреть на Уилбура невыносимо тяжёлым взглядом, — я бы хотел, чтобы у меня был мой телефон, чтобы проиграть тебе последнее голосовое сообщение, которое ты оставил.       И тут же Уилбур чувствует, как его желудок сжимается чертовски сильно.       — Ты помнишь об этом? — Томми всё ещё смотрит прямо на него своими усталыми, усталыми глазами, и Уилбур не может не отвести взгляд. — Помнишь, что оставил мне сообщение?       Возможно, самое худшее в этом вопросе то, что Томми не примешивает к нему злобы, обвинений или какой-либо враждебности, за которую Уилбур когда-то упрекнул бы подростка. Нет, вместо этого теперь в этом тоне нет ничего, кроме пустого смирения, может быть, некоторого искреннего любопытства, определённо стоящего многих лет подавляемой боли.       Уилбур делает долгий болезненный вдох и заставляет себя оглянуться на Томми. Это наименьшее, что он, блять, должен ему.       — Я думал, ты был трезв, — голос Томми становится выше. — Ты сказал мне, что был трезв.       Ах, а вот и некоторые из заслуженных обвинений.       — И всё в моей жизни было хорошо, и я думал о своём будущем, — Уилбур чувствует, как его желудок скручивается от невыносимого чувства вины, — а потом я проснулся однажды утром, и мне пришло это голосовое сообщение.       Блять, это всё, о чём может думать Уилбур, и ему хочется уйти, сбежать, спрыгнуть с этой чёртовой крыши; что угодно, только не столкнуться с болью, которую он оставил прямо в глазах своего младшего брата. Блять, блять, блять!       — Смотри, — пытается перебить Уилбур, — я- я не был в-       — Было похоже на то, что ты был счастлив, — игнорирует его Томми, его голос стал слащавым, и Уилбур зажмурил глаза, — ты казался счастливым. Или слегка сардоническим, или ты бредил-       Он останавливается, тяжело дыша, прежде чем гораздо более язвительно закончить:       — Или как бы ты описал то, что ты чувствуешь, что наиболее близко к эмоциям, которые нормальные люди называют счастьем.       Уилбур открывает глаза.       — Мне жаль-       — И ты явно был под чем-то! — Томми, кажется, сейчас в ударе, скорость нарастает, как снежный ком, и Уилбур знает, что не смог бы остановить его, даже если бы действительно захотел. В любом случае, он знает, что этот разговор должен был случиться. В любом случае, он знает, что заслуживает этого. Знал уже на протяжении двух лет. — И ты говорил о взрывчатых веществах.       Осуждённый террорист втягивает воздух сквозь зубы.       — Томми…       — Я всё взорву, ты сказал. Поскольку ничего и так не имеет значения, и никому нет дела до меня, я мог бы всё это взорвать, так?       — Мне так жаль, — говорит он, потому что что ещё он может ответить? Это слишком маленькое слово для того, насколько велика его вина, насколько велико его сожаление, насколько монументальной должна быть боль, которую пережил Томми, но что ещё он может сказать, кроме как извиниться?       — Перезвони мне, — и голос Томми, наконец, становится громче, сердитее, почти крича, почти плача, — если ты не хочешь, чтобы я нажал на кнопку, иначе я буду считать, что тебе пофиг!              Наступает навязчивая тишина после того, как Томми заканчивает свой пересказ этого судьбоносного послания, и не имело бы значения, если бы все ответы во вселенной были написаны на небе, написаны звёздами, Уилбур не отвёл бы глаз от Томми ни в коем случае.       — Я думал, что ты умер, — Томми смотрит на крышу под своими ногами, и Уилбур понимает, что и миллиона извинений никогда не хватит, чтобы компенсировать всю эту боль. — В течении семи часов я не мог ни с кем связаться, я видел новости и был уверен, что ты мёртв.       Его голос срывается, и в этой темноте почти невозможно сказать, но он также может плакать. Впрочем, Уилбур и не собирается спрашивать. Независимо от того, насколько любимым заставляет его чувствовать себя эта идея.       — И я был уверен, что это моя вина, что я бросил тебя, — Томми шмыгает носом, — что чувствовал себя хорошо, что не волновался.       Блять, Уилбур хочет протянуть руку. Не хочет ничего, кроме как схватить брата за плечо, притянуть его в объятия и погладить по волосам, как он делал это раньше, когда Томми нуждался в утешении, в чем он явно нуждается сейчас, но он знает лучше. Он знает, что теперь он не источник комфорта, а корень боли.       (Может быть, корень всей боли его младшего брата- и, о боже, разве это не нарциссическая мысль?)       Уилбур знает, что прошло очень много времени с тех пор, как он утешал Томми.       — Когда я уезжал к Туббо, ты обещал мне, что с тобой всё будет в порядке, — и в этих словах есть гнев, предательство, но также, что хуже всего, та самая вина, которую Уилбур чувствует, которая жарко и тяжело гудит в его собственном горле. — Но это я заставил тебя пообещать... разве я был эгоистичным, поверив тебе?       — Нет, — тут же спешит сказать Уилбур, чтобы рассеять любые возможные сомнения, которые были у Томми. Его брат никоим образом не был ответственен за собственную спираль Уилбура, и для него важнее всего, что Томми знает это. — Точно нет.       Пауза, а затем Томми задаёт вопрос, который он, вероятно, задавал себе снова и снова в течении двух долгих лет.       — Почему ты мне позвонил? — наконец он поднимает взгляд от крыши к глазам Уилбура. — Ты знал, что я был у Туббо.       Ты знал, что я был слишком далеко, чтобы помочь, даже если бы я взял трубку.       — Я не знаю, — признаётся Уилбур, стараясь быть максимально честным, даже если каждое признание кажется вырванным из него. — Я был пьян и… и не принял таблетки. И, — он делает глубокий мучительный вдох, когда ещё одна маленькая часть его тела вырывается, — и я просто… хотел поговорить с тобой.       Это правда.       Глаза Томми, кажется, внимательно изучают его собственные, прежде чем он либо находит то, что искал, либо сдаётся и переводит взгляд на чернильно-чёрный горизонт.              — Когда я узнал, что ты не мёртв, я разозлился, — в свою очередь признается Томми, признание за признание, — я испытал облегчение, но я также был так чертовски зол, что дал тебе эту власть над собой.       Кивая, несмотря на то, что Томми не смотрит в его сторону, Уилбур не может не задаться вопросом, чувствуется ли и для Томми честность так, будто ты отрываешь кусок от себя. Он… на самом деле надеется, что нет. Надеется, что Томми чувствует себя лучше.       (Но что ж, его брат всегда был слишком похож на него для его же блага, не так ли?)       Томми встречает его взгляд.       — Я очень долго злился на тебя.       Несмотря на его слова, теперь он выглядит усталым.       А теперь, вот вопрос, который Уилбур задавал себе снова и снова на протяжении более двух грёбаных лет.       — Ты все ещё злишься на меня?       И так типично, что ответ спустя столько времени его ничуть не удовлетворяет.       — Нет. Я, блять, не знаю, — Томми тяжело вздыхает, — что хорошего в том, что я злюсь на тебя?       — Прости, — снова говорит Уилбур, потому что, опять же, что ещё, чёрт возьми, он может сказать?       Потому что что ещё можно сделать перед лицом чего-то столь непостижимо большого?       Потому, только потому, что и миллиона извинений никогда не будет достаточно, чтобы заполнить такую широкую, глубокую и бесконечную пропасть, не означает, что он всё равно не может попытаться преодолеть её. В любом случае, это не значит, что он не может извиниться миллион и один раз. Если это то, что, блять, нужно. Это не значит, что он не собирается хотя бы пытаться.       Что ещё можно сказать Томми, кроме как прости?       (Одно маленькое, слишком маленькое слово.)       Слова падают в воронку между ними; недостаточно. Как бы Уилбур ни хотел, чтобы они были всем, чем он хочет; всем, чем он хочет, чтобы Томми видел их. Вместо этого они падают в темноту, и Томми даже не осознаёт, что слышал их, если не считать лёгкого подёргивания лица.       — Хотел бы я быть тем, кем ты меня считал, — отвечает Томми вместо 'я прощаю тебя', и Уилбур предпочёл бы пощёчину, чем это, — человеком, который бы спас тебя.       Кровь приливает к его голове от ужасной, взрывной вины, и всё тело Уилбура практически цепенеет, а его внутренности сжимаются, как помятый лист бумаги.       — Это- это никогда не было твоей работой, — голос Уилбура застревает в его разорванном горле.       Томми резко поворачивается к нему, и его голос такой же грубый и такой же надрывный, как и его вопрос.       — Тогда почему ты всегда заставлял меня чувствовать себя так?       И... блять.       У Уилбура нет на это ответа, если не считать слишком маленьких извинений.       — Я не знаю, — фыркает Томми, опуская голову на руку, балансируя локтем на колене, — может быть, это просто работа братьев и сестёр — спасать друг друга. Я не знаю.       Если это так, думает Уилбур, я худший брат во всем грёбаном мире.       Проходит ещё несколько секунд, и Томми отводит руки от лица, чтобы посмотреть на Уилбура.       — В любом случае, я рад, что ты жив, сука.       Уилбур слабо улыбается.              — Я тоже.       И… как ни странно, он тоже думает, что это может быть правдой.       Тишина снова начинает сгущаться, такая же сокрушительная, как и тьма, уже окружившая их, и Уилбур боится, очень, очень боится мысли, что она затянется. Прошло так много времени с тех пор, как они разговаривали. Он в ужасе от того, что между ними останется тишина, что кратер оврага между ними больше не будет даже и близко таким, что когда-то.       Поэтому он ломает её, когда начинает чувствовать, что она становится чем-то слишком прочным, слишком окончательным.       — Итак, — он откашливается от боли, — ты всё ещё живёшь с Филом, или…?       Что-то тёмное скользит по лицу Томми, и Уилбур с приливом ужаса понимает, что задел за живое.       — Когда я получил это голосовое, мой лучший друг на то время, Туббо, захотел, чтобы я переехал с ним и Ранбу в Америку.       Тон Томми неразборчив, и Уилбуру это не нравится.       — Я хотел переехать вместе с ними, — он делает глубокий вдох. — Но после того, как ты позвонил… я испугался.       Уилбур чувствует, как его лицо мрачнеет.       — О нет.       Он действительно всё испортил для Томми, не так ли?       (Это не нарциссизм, если это правда, да?)       — Я не доверял себе, — говорит Томми со смехом, — я был счастлив с ними, и я не доверял этому, поэтому я остался в Англии.       Его рука поднимается, чтобы покрутить медальон, который Уилбур даже не заметил, вместо его когда-то зелёной банданы, и осознание отсутствия старого подарка Туббо казалось ему подтверждением всех худших опасений Уилбура.       Накручивая металлическую струну на пальцы, Томми продолжает:       — Мы пытались поддерживать связь на расстоянии, но это было чертовски сложно, особенно с учётом разницы во времени и ужасного графика сна Туббо.       Отпустив украшение, Томми выдохнул и, наконец, откинулся назад, опираясь на руки позади себя.       — В конце концов, я просто подумал: это глупо.       — И что, — выдыхает Уилбур, — ты перестал с ними общаться?       Томми поворачивает к нему голову и, наконец, озорно усмехается.       — Нет. Я переехал в Америку.       Теперь в замешательстве, Уилбур продолжает:       — Чтобы быть со своими друзьями 'в то время'?       — Ага, — кивает Томми, — кроме того, погода в Британии — полное дерьмо, и я больше никого здесь не знаю. Или… никого, кто бы не узнал твоего имени первым, — Томми пожимает плечами, — не самое лучшее первое впечатление, если честно. Хорошо бы уйти как можно дальше.       — Да, блять. Конечно, — Уилбур морщится, но если Томми не придаёт этому большого значения, он точно не станет копать глубже. — Но Туббо- ты сказал, что лучший друг в то время… вы больше не друзья?       — Нет, — говорит Томми, но снимает свой медальон и открывает его, показывая фотографию внутри, на которой Томми, Туббо и очень высокий мальчик, которого Уилбур не узнает, стояли перед дверью. Высокий парень держал в руках пару ключей так, что Томми не мог дотянуться, Туббо смеялся в камеру и явно делал селфи на телефон. —Теперь мы лучшие соседи по комнате!       Уилбур выдыхает и закатывает глаза.       — Боже мой, — жалуется он, — ты такой драматичный, я думал, что он, блять, умер или что-то в этом роде! Ты мудак!       Томми выхватывает медальон и хихикает над своими страданиями, этот ублюдок точно знал, что делал.        — О, интересно, в кого я такой!       — Заткнись, — пихает Уилбур своего брата, и Томми ударяет его в ответ, и на секунду кажется, что десятилетие отпадает, и они просто двое детей, которые ползли до крыши Фила; болтают обо всём и ни о чём, и так поглощены собственной юностью, что не могут даже представить себе, что она подходит к концу. — Ребёнок.       Многозначительно оглядывая Уилбура с ног до головы, Томми размышляет:       — О, я тут ребёнок? Извини, а кто из нас живёт по-настоящему?       Уилбур фыркает, но по прошествии времени он не возражает. Потому что Томми прав. Потому что Томми больше не ребёнок, даже если он должен им быть, даже если он всегда им будет в глазах Уилбура. Потому что Томми уже не шестнадцать, и он больше не самая верная маленькая тень Уилбура. Потому что Томми девятнадцать, у него своя жизнь, и он счастлив без Уилбура в ней.       (Счастливее, без Уилбура в ней.)       — Как ты научился доверять ему?, — Уилбур ловит себя на том, что спрашивает, смотря на далёкие звёзды. — Счастью?       — Я не доверял, — Томми снова пожимает плечами, как будто это самая простая вещь во всей этой запутанной вселенной. — Но я доверяю им.       И разве это не удар прямо в сердце?       — Я не могу представить тебя в Америке, — улыбается Уилбур, пытаясь поддразнить, но получается немного благоговейно.       Томми ухмыляется в ответ.       — О да, теперь я совершенно другой человек.       Его брови удивлённо приподнимаются:       — Разве?       Но лицо Томми морщится, и он отвечает:       — Ну, нет. Да? Я ношу меньше свитеров. Я больше смеюсь, — он смотрит на свои руки. — Иногда я оглядываюсь на большую часть своих прошлых лет и думаю, кто этот человек?       Может быть, ему не следует копать глубже, но это отчаянное желание, которое кипит где-то внутри Уилбура всякий раз, когда тишина возвращается, так что кто он такой, чтобы не быть хоть немного любопытным?       — Он хоть иногда возвращается, тот Томми?       Томми кивает в его сторону с лёгкой улыбкой на губах.       — Иногда. Я определённо почувствовал его, когда вернулся к Филу, — он протягивает руку и слегка толкает ногу Уилбура, — я чувствую его сейчас, когда разговариваю с тобой.       Уилбур понятия не имеет, хорошо это или плохо, поэтому он спрашивает:       — Но он — не ты?       Томми смотрит на него как на идиота.       — В плане, это всё я, — он хмыкает, — я бы хотел сказать, что часть меня ушла навсегда, но я боялся возвращаться сюда, на свадьбу Фила, — Томми держит себя за руку, — увидеть Техно. Увидеть тебя.       И Уилбур уже хорошо знает ответ, когда спрашивает:        — Что по твоему мнению могло произойти?       — Я не знаю, — Томми несколько раз потирает руку вверх-вниз с явным беспокойством, — что я выйду из себя, начну снова задаваться вопросами обо всём- что взорвусь.       — Мне знакомо это чувство, — фыркает Уилбур, и Томми поворачивает голову в его сторону, когда понимает шутку.       — Уил, — невозмутимо произносит он, посылая в его сторорну очень невпечатлённый взгляд, но Уилбур совершенно точно видит какое-то плохо контролируемое веселье в том, как он изо всех сил пытается удержать уголки губ, чтобы они не приподнялись, — может быть, тебе не стоит шутить об этом, придурок.       — Эй, эй, — он поднимает руки, притворно сдаваясь, — если серьёзно, я просто имел в виду… у меня были точно такие же страхи до того, как я пришёл сюда. Сначала я даже не хотел этого делать. Техно практически пришлось вытаскивать меня из тюрьмы, — смеётся он над абсурдностью собственной ситуации.       Томми ухмыляется ему в полном понимании.       — О, абсолютно, Туббо и Ранбу практически пропихнули меня через охрану в аэропорту, ублюдки, — невероятная нежность, исходящая от голоса Томми, ранит и исцеляет Уилбура так, что сейчас слишком поздно уже что-то раскрывать. — Кажется, Туббо, хватило бы ещё всего лишь одного спора, чтобы просто купить билет в последнюю минуту и самому притащить сюда мою задницу! Боже, я их ненавижу.       Томми сжимает медальон в левой руке и улыбается ярче, чем за многие годы. И он, наконец, перестал держаться за руку.       — Понятно, — говорит Уилбур тихим голосом, — но ни одно из опасений не оправдалось, правда?       — Нет, они были правы, — ворчит Томми, — ничего такого не было.       Толкая своего брата локтем, Уилбур усмехается:       — Но часть тебя надеялась, что так и будет?       Отпустив медальон, Томми разводит большой и указательный пальцы на дюйм и слегка мычит.        — Немного.       Это прекрасное чувство — узнавать и понимать частичку Томми даже спустя столько лет.       — Ты когда-нибудь скучал по беспорядку? — Уилбур не может не удивляться, потому что как бы он ни ненавидел это, он так же сильно тоскует по этому сейчас.       — Нет, — Томми качает головой, удивляя Уилбура своей решительностью, — "скучал" — это не то слово.       — Нет?       — Я… рад, что жил с Филом, но я не ностальгирую по этому, — Томми судорожно вздыхает и проводит рукой по волосам, — я рад, что знал Техно, хотя его больше нет в моей жизни.       Этот растущий страх снова бурлит в его животе, и кажется, что он скоро достигнет точки кипения, но Уилбур делает всё возможное, чтобы игнорировать его и просто сосредоточиться на своём младшем брате.       — Да?       — Я не знаю, чувак, я думаю… — Томми отводит взгляд и снова возится со своим медальоном, — я думаю, что есть люди, которые помогают тебе стать тем, кем ты в итоге стал, и ты можешь быть им благодарен… даже если они никогда не должны были оставаться в твоей жизни навсегда.       Томми снова поднимает голову, чтобы посмотреть на Уилбура, в его взгляде читается ужасная тоска и ещё худшая отчуждённость, и он говорит:       — Я рад, что знал тебя.       Страх горячий, дымящийся и вызывающий тошноту, когда его желудок переворачивается, и ему приходится сглатывать желчь, когда он посмеивается.        — Знал, м?              Но Томми не смеётся в ответ, просто снова смотрит на свой медальон, и всё существование Уилбура сжимается в этом жутком едком желании.       — Эй- эй, — говорит он в неловкой попытке беззаботности, хватаясь за соломинку, — разве не было бы забавно, если бы это была последняя ночь, когда мы разговариваем друг с другом?       Его младший брат только крепче сжимает ожерелье в руке.       Блять. Он- он определённо сделал ситуацию хуже. Дерьмо. Всё шло так хорошо-       — Эм, — он почесывает шею, неловко пытаясь избежать тишины, снова настигающей их, которая с каждым становится всё тяжелее. — Извини, в любом случае-       Смотря на него с чем-то болезненным в глазах, Томми быстро качает головой:       — Мне нужно- мне нужно сказать тебе кое-что-       Это звучит чертовски похоже на прощание.       — Нет, не надо, — Уилбур качает головой, якобы отражая действия другого, — ты… ты мне ничего не должен.       — Нет, — и голос Томми звучит как никогда упрямо, и Уилбур смиряется со своей судьбой.       Он всегда смирится с Томми.       — Нет. Мне нужно сказать тебе, Уилбур, — он отпускает медальон и кладёт свою руку в дюйме от руки Уилбура. — Спасибо. И- и всё будет хорошо. И, блять, мне жаль. И... спасибо. Спасибо за- за всё, Уил. Спасибо.       И Томми начинает вставать; и всё это так быстро ускользает, хотя, на самом деле, всё это ускользнуло от него уже так давно; и тишина проскакивает между ними в последний раз; и Уилбур никогда по-настоящему не понимал, что человек не может в одиночку восполнить кратер, даже если он был тем, кто его создал, пока не встал со своей стороны и не увидел, как Томми уходит от своего собственного, и зияющая пустота между ними никогда не заполниться, как бы Уилбур отчаянно ни кидался на гору, пытаясь толкнуть её.       — Подожди, — говорит он бездыханно, когда Томми начинает отходить.       И на удивление, к счастью, Томми это делает.       — Что? — спрашивает он, раздражённый всем, но Уилбур может обидеться на это позже, когда всё, что у него останется — молчание. Прямо сейчас, в эти драгоценные последние минуты, у него всё ещё есть Томми. Даже если Томми больше не его.       — Я знаю, я знаю, — пытается успокоить Уилбур, желая не просто так взять и оставить целое десятилетие братства на такой неровной, нестройной ноте. Их прощание, если это должно произойти, должно быть, по крайней мере, ими. — Но можно я просто расскажу тебе забавную историю?       Выражение его лица по-прежнему искажено подозрением и раздражением, но Томми закатывает глаза в поражении, легко поддавшись комедии и интриге.       — Конечно, но ей лучше быть очень забавной.       Что-то никогда не меняется, размышляет Уилбур с разбитым надвое сердцем. Я всё ещё знаю своего младшего брата.       (Хоть он уже и не знает. Хоть он уже и не маленький. Хоть он уже и не его. Уже не его брат.)       Когда Томми снова садится на крышу рядом с ним, Уилбур поднимает руки вверх, смеётся и признается:       — Не буду врать, она только умеренно забавная.       Но Томми всё равно раздражённо-любезно кивает, и Уилбур улыбается и начинает.       Последняя сказка на ночь, шутит он про себя, но затем обнаруживает, что его сердце разрывается ещё больше.       (Позже ему придется решить, что делать со всеми этими осколками самого себя. Для Томми он будет держать себя в руках столько, сколько потребуется.)       — Итак, — начинает Уилбур с настолько широкой улыбкой, насколько это возможно, — у нас в тюрьме вечер кино, так? И мы можем голосовать за то, какие фильмы мы хотим посмотреть.       — У вас в тюрьме есть чёртов кинотеатр? — Томми тут же прерывает, внимательно нахмурив брови. — Что это за наказание?       Уилбур фыркает.       — Эй, чувак, это тюрьма, а не север.       — Ой, заткнись, — бормочет Томми, — я едва ли жил-       — Но в любом случае, — плавно переходит старший к рассказу, — конечно, всё это полностью сфальсифицировано, потому что любимый фильм Кью — 'Грязные танцы', и он заставляет своих ребят голосовать за него каждую неделю, поэтому каждую неделю мы смотрим 'Грязные танцы'.       Вмешиваясь, как всегда, и вау, это действительно похоже на то, как раньше читались старые сказки на ночь, Томми спрашивает:       — Подожди, что за фильм 'Грязные танцы'?       Уилбур хотел бы предложить показать ему, хотел бы, чтобы он мог показать ему столько сотен классических работ, что артистический неряха никогда не будет искать их самостоятельно.       — Ещё до твоего времени, ты, некультурный ребёнок. Но, я имею в виду, да, это хороший фильм...       — Но каждую неделю!? — замечает Томми, выражение лица такое же комично гиперболическое, как всегда, и Уилбур пытается запомнить его.       — И я об этом же! — Уилбур разводит руками в диком жесте. — Итак, однажды я подумал: если я увижу, как Патрик Суэйзи и Дженнифер Грей делают этот знаменитый грёбаный прыжок ещё раз, я сорвусь.       — Я не понимаю, — Томми моргает, наклонив голову, — вечер кино обязателен?       — Нет.       — Так почему ты не можешь просто не пойти? — возражает Томми.       — А что я должен делать? — восклицает Уилбур, так же шутливо преувеличивая, как и Томми, только по-своему. — Я поддерживаю всё искусство!       — Хорошо, хорошо! Прости.       — Но я знаю парня, который работает волонтёром в библиотеке, где хранятся все диски с фильмами… и я заключаю с ним сделку, — Уилбур объясняет, а затем понижает голос, как будто в заговоре, — я буду отдавать тебе своё желе месяц, если 'Грязные танцы' пропадут.       Томми бросает на него знакомый взгляд.       — О боже. У меня такое ощущение, что ничем хорошим это не кончится.       Уилбур только улыбается ему в ответ, ничего не выдавая.       — Итак, приближается вечер кино, время для очередных летних каникул Хаусмэнов, которые изменят жизнь- но потом, о нет, диск пропал, что же нам делать?       — И что? — вмешивается Томми.       — Итак, Кью, конечно, очень расстроен, и все его парни в ярости, и тогда я говорю, ребята, ребята, ребята! Почему бы нам не посмотреть 'Вестсайдскую историю' на этой неделе? Смена темпа. Классика шестидесятых. Всё ещё много танцев! Даже песен, и...        — И?       — Тюремный бунт.       Томми хмурится.       — О, дерьмо, правда?       — Не, — вздыхает Уилбур с сочувствующей улыбкой, — хуже. Кью влюбляется в 'Вестсайдскую историю', поэтому теперь мы смотрим её каждую неделю.       Томми разражается смехом, музыка для ушей Уилбура.       — Ну, тут ты сам себе яму вырыл.       — История моей жизни, — он пожимает плечами с ухмылкой, и это, наверное, самое верное, что он сказал за весь вечер.       Томми всё ещё немного посмеивается:       — О, чувак, я не должен смеяться на самом деле, Ранбу оторвёт мне голову- праведная лицемерная сука. Бла-бла-бла, чужое несчастье это не смешно, Томми. Бла-бла-бла, состояние коррумпированной, наполненной бандами тюремной системы это не шутки, Томми! Ме-ме-ме, я Ранбу, и у меня есть степень в области международных отношений, и я собираюсь сделать это проблемой для всех!       Затем он перестает имитировать человека, которого Уилбур никогда не встречал и, вероятно, никогда не увидит, и поворачивается к нему с кривой ухмылкой.       — Извини, немного увлёкся, но да. Звучит ужасно.       Уилбур только качает головой, болезненно смеясь.       — Ну да, а что делать? Жизнь — говно, а потом ты умираешь, так?       Медленно, Томми перестает смеяться. Он делает глубокий слышимый вдох.       — Иногда, — он говорит, — но иногда жизнь — говно, и ты всё ещё продолжаешь жить.       Уилбур задаётся вопросом, когда его младший брат стал мудрее, чем когда-либо был и, вероятно, когда-либо станет.       — Да уж, — он соглашается, потому что всегда смирится с Томми.       — Но сегодня приятный вечер, да?       И Томми продолжает быть правым. Это приятный вечер, несмотря на большое количество населения и сильное загрязнение города, звёзды всё ещё сияют достаточно ярко, чтобы их можно было увидеть.       Может быть, не так ярко, как в первый раз, когда они пошли смотреть на них десять лет назад, но всё же.       Звёзды всё ещё там. Они до сих пор светятся.       Это приятный вечер.       — Да, — повторяет Уилбур, — приятный.       И Уилбур, наконец, принимает наступающую тишину, пока они вместе созерцают остаток последних нескольких драгоценных минут, отголоски прошлого отражаются в неподвижном кратере будущего.       Это больно. Боже, это больно. Уилбур не знает, что он будет делать, когда Томми наконец исчезнет из его поля зрения, и всё, что у него останется, это звёзды, тьма и вечная тишина.       (Когда всё, что у него осталось, это кусочки его половины разбитого, раздробленного сердца; а вторая, ещё большая половина, у которой нет хозяина, к которому можно было бы вернуться, хозяин, который не хочет её, нет возможности отдать её верному младшему брату, которому она всегда действительно принадлежала.)       По правде говоря, Уилбур ещё больше боится своего будущего, чем своего прошлого.       Но пока это приятно. За эти последние несколько секунд настоящего. Это приятно.       Приятно.       Он отрывается от облачных звёзд и гораздо более удовлетворённо наблюдает, как самое яркое солнце в Млечном Пути чертит созвездия своим взглядом.       Было хорошо, пока это продолжалось.       И со слезами на глазах Уилбур наблюдает, как его солнце садится и покидает его жизнь с тихим жужжанием телефона и без последней оглядки примерно в четверть первого ночи.       (Закат в полночь, думает он, чувствуя, что до него уже миллионы и миллиарды световых лет. Должно быть, это конец света.)       ((Но, ох, разве не было так хорошо, пока это продолжалось?))