Odds and ends

— Знаешь ведь, как я ненавижу боль, но тем не менее… — Но тем не менее причиняю тебе её, — перебивает Чуя, не дав договорить сидящему напротив. — И мы оба знаем, какова этому причина. В его руках очередная бутылка полусладкого. Отпив с горла, он бросает острый взгляд на юношу, всё еще сидящего на полу подле стены и растирающего ушибленное место. «Немного перестарался, признаю…», — думает Накахара, рассматривая щеку того, на которой минутой ранее самолично оставил багровый след. —Дазай, — сделав ещё глоток кровавого напитка, окликает он. — Знаешь, почему я так… — пытается подобрать подходящие слова, — плохо обращаюсь с тобой? — Потому что ты псих? — сверкнув коньячными глазами, предполагает Дазай. Из уст Чуи вырывается лёгкий смешок. Он поднимается из оббитого кожей стула, медленно направляясь к сегодня особенно охамевшему юноше. Видя мерзкую ненавистную улыбку Осаму, он готов прикончить его здесь же и как можно скорее. Подойдя вплотную к наглецу, он склоняется, присев на одно колено, и заправляет за ухо выбившуюся из небрежного хвоста медную прядь. Дазай до чего внимательно следит за каждым его движением, что Чуя с трудом борется с желанием выколоть эти глаза самым острым ножом, что у него имеется, лишь бы не видеть больше этот самодовольный, до чего нахальный взгляд. — Потому что я ненавижу тебя настолько же, насколько ты ненавидишь эту чёртову боль, —оттянув юношу за тёмные локоны на затылке, хрипло шепчет Чуя практически в самые губы. После молча отстраняется и отходит на пару шагов в сторону. Замечая, как с лица Осаму не сходит причудливо-отвратительно-спокойная гримаса, Чуя допивает последние капли содержимого бутылки и, крепко держась за горлышко, разбивает тару о стену. Мелкие осколки разлетаются в стороны колючим градом, отдавая звоном в ушах. Глядя на последствие своей агрессии, он ухмыляется, вновь возвращаясь к Дазаю. Тот облокотился о стену и не перестает рассматривать Накахару, слегка улыбаясь уголком губ: будто уже знает, что тот собирается сделать на этот раз. Присев напротив, Чуя обхватывает пальцами, скрытыми черной перчаткой, подбородок и грубо поворачивает лицо всё еще багровой щекой к себе. Огладив кожу большим пальцем, он подносит разбитую бутылку к лицу, рассекая одним из острых краёв и без того раскрасневшуюся плоть. Улыбка становится шире, взгляд — безумнее. Любуясь алыми дорожками, он надавливает на порез в ожидании реакции. Но придурок Осаму молчит. Собственно, ничего нового. — Руки, — приказным тоном твердит Чуя. И Дазай послушно протягивает ему обе руки, на одной аккуратно разматывая шершавые бинты. Резко обхватив тонкое запястье, Накахара медленно скользит остриём бутылки по бледной коже. Выступившие капли крови окрашивают плоть в красный, и он, чувствуя неимоверное наслаждение, делает ещё несколько глубоких, но не достаточно, чтобы задеть вены, порезов. Расслаблен и спокоен; причиняя Осаму такую ненавистную, обжигающую жестокостью боль, он испытывает неимоверное удовольствие, — что-то сродни антидепрессанту. Дазай вовсе не предпринимает попыток вырвать руку из стальной хватки, и Чуя слышит его до тошноты безмятежный голос: — Твоя ненависть способна убить, — Чуя видит, как безразлично Осаму рассматривает свежие порезы на фоне многочисленных шрамов. — Не думал, что однажды от таких безжалостных манипуляций я могу… умереть? — он пытается наполнить голос хоть толикой тоски и грусти, а затем подается вперёд, шепча на ухо: — Ты ужасен, Накахара Чуя. Подняв на Дазая ярко-синие омуты, он ошалело улыбается, намеренно задевая и вскрывая тонкие вены. — Я ведь псих, — Накахара крепко сжимает окровавленное запястье, — не так ли? — А что, если на этот раз тебе не привиделось? — Чуя замирает, когда до его слуха доносится чужой шёпот. На несколько секунд в воздухе повисает тишина. — Во всяком случае, спасибо, Чуя.