птица, рождённая в клетке

      николай стоял подле мёртвого тела достоевского, не веря в содеянное руками своими. он убил того – единственного в мире – человека, который понял гоголевское стремление к недостижимому идеалу, желание оного истинной свободы от сковывающих существование оков, коими являлись человеческие чувства и принципы. его гоголь с лёгкостью называл другом, даже если и не до конца понимал смысл дружбы, и его хладное тело прямо сейчас лежит у ног николая, истекая кровью.       руки клоуна по локоть, если не больше, в крови, он будто родился с оружием в руках – прошлой своей жизни николай благополучно не помнил, будто и не было её вовсе. он убивал: убивал детей и стариков, женщин и мужчин, – но впервые после совершённого им убийства он чувствует... что-то. странное чувство, что давно затерялось в собственном обмане и притворстве, камнем давящее на грудную клетку. гоголь отказался от чувств, но не смог до конца их отключить. холодный достоевский, что сам никогда ни к кому не привязывался, мастерски умел привязывать к себе, и николай, словно полоумная рыба, купился на приманку в крючке, что отобрала у него свободу натянувшейся вверх леской своих чувств.       кап. кап. еще свежая кровь капает с ножа, разбиваясь о пол и впитываясь в гнилые доски. каждый глухой «кап» действует на натянутые до предела нервы. кап–       с раздражением гоголь отбрасывает нож к стене, не особо заботясь о целости вещи. с цыканьем присаживается он на корточки, рассматривая бледное тело, эмбрионом лежащее в собственной крови. руки мертвеца всё ещё прижимались к колотой ране на животе, а смольные пряди скрывали застывшее в предсмертной агонии лицо. гоголь свободной от перчатки рукой провёл по вечно грязным волосам фёдора; в носу неприятно защипало – клоун объяснил это тошнотворным запахом крови, впитавшимся в душный воздух комнатушки. он вскоре поднялся и отошёл, почему-то не в силах боле смотреть.       голова закружилась, во вгляде будто бы потемнело. николай чувствовал себя потерянно, дымка в голове не позволяла сконцентрироваться на чём-то одном, затуманивая ход мыслей. он обнаружил себя мечущимся из одной стороны каморки в другую, сам до конца не осознавая того, что происходит. движения его были резки, он активно жестикулировал и бредил себе под нос:       – я убил его! убил! убил!       «почему ты не радуешься?» – мерзким голоском пронеслось в голове; своего голоса гоголь будто и не слышал, лишь этот, мерзкий и скрипучий.       – я свободе-ен!       «почему ты не радуешься?»       – заткнись! – закричал клоун. гоголь всё наворачивал круги, истерично размахивая руками и ратуя о свободе с самим собой. в этом несуразном проявлении психоза николая застал гончаров, нёсший вечерний чай с лимоном хозяину. столкновение с неприятным сюрпризом в лице клоуна уничтожило мысли ивана о хорошем дне в пруху. чёткий запах железа, что витал в спёртом воздухе, не менее смутил его.       – где господин? – начал иван, не решаясь подходить к психованному.       – ва-аня! словно преданный пёс на зов своего человека, обернулся клоун к гончарову передом, улыбаясь во все тридцать два и буквально светясь от счастья (или, вернее будет сказать, пребывая в своей маниакальной фазе). он резко подбежал к нему и ухватил за плечи; окровавленные манжеты блузы прошлись по рукавам накрахмеленной рубашки обер камергера, оставляя на ней алые разводы. гончаров поморщился. компульсивными своими движениями гоголь сбил с рук фарфоровую чашку, – кипяток ошпарил его предплечье, оставляя на хлопковой ткани новое пятно. ожога беловласый будто не заметил, лишь сильнее начал трясти другого эспера за плечи, попутно шепча под нос что-то неразборчивое.       – ваня! ты теперь свободен, свободен, понимаешь? что-то в словах и поведении гоголя (что врать, да и во всей ситуации в целом) жутко не нравилось гончарову. не то, чтобы николай когда-то отличался нормальным нравом – но сейчас он слишком, слишком перевозбуждён, что не могло не насторожить сребровласого. тревожные мысли охватили верного слугу: «где… господин?»       – ваня! вань! он говорил слишком громко и спутано, точно сам себя не слышал.       – я ж дос-куна убил. убил, понимаешь? понимаешь? – вглядываясь расширенным зрачком, пролепетал клоун. он будто находился под сильными психотро– подождите, что он сделал?       – ты... что? – всё сложилось для ивана в единую картину.       – теперь мы оба свободны! – клоун пустился в свободный пляс. он смеялся что есть мочи, будто в смерти есть что-то смешное, понятное лишь ему одному. глаз его был подёрнут пеленой горьких слёз. гончаров напряженно перевёл взгляд вглубь тёмной комнаты, где нашёл силуэт лежащего мёртвым грузом тела. его прошибло холодным потом. он ринулся к господину, отталкивая от себя сумасшедшего. тот, ойкнув, упал, – носитель «обрыва» свои высокие физические способности иногда не контролировал. обер камергер присел на колени прямо в кровавую лужу и в панике пытался нащупать пульс на сонной артерии господина. вся его идеально выглаженная одежда перепачкалась засыхающей вязкой жидкостью, но тот не обращал внимания. тонкие пальцы подрагивали, он всё водил и водил ими по противной холодной коже, к коей никогда не смел прикасаться, словно живительными жестами пытаясь заставить сердце снова гнать кровь.       – что ты… что ты наделал? господин мёртв, он мёртв, гоголь! ты!.. ответом ему послужила новая порция истеричного смеха:       – ха-ха! гон, видел бы ты свое лицо! он все смеялся и смеялся, не в силах остановить себя.       – ха… ха-ха, – редкие звуки, лишь отдалённо напоминающие смех, вырвались из вечно улыбающихся уст, наполняя комнату новыми красками. гоголь поражённо смотрел на него, а гончаров... гончарову больно.       больно. иван согнулся в три погибели, ладонями пытаясь заглушить вырывающийся смех: «не правильно, нельзя». роскошные волосы упали на пол, фатой скрывая худое лицо.       больно. иван не умел плакать, хозяин собственноручно отобрал у него эту слабость. он умел только… слепо улыбаться и натужно смеяться – это единственное, что у него осталось. всё встречал он с широкой пугающей улыбкой от уха до уха: улыбался, когда был напряжён, смеялся, когда злился и безумно хохотал, когда к нему возвращались отголоски прошлой боли, что тисками сжимала холодное сердце. гончаров больше никогда не почувствует ту пучину грусти и отчаянья, из которой его милостиво спас достоевский. гончаров будет встречать все невзгоды жизни с натянутой до ушей улыбкой, как было велено ему его хозяином. у него отобрали право печали, не дав взамен элементарного счастья. гончаров был потерян в всепоглощающей пустоте и, готовый ухватиться за что угодно, лишь бы не потонуть в пугающей тёмной бездне, зацепился за господина, видя своё счастье в служении спасителю своему.       больно. он, сдавшись, смеётся донельзя надрывным, натянутым и скрипучим голосом.       больно. хватается тонкими пальцами за шёлковые серебристые пряди, натягивая их в попытке вырвать.       больно! больно! больно!       гоголь, очнувшийся от наваждения, подполз к гончарову ближе. долго смотрел в никуда; осмысление произошедшего грузом навалилось на клоуна, парализуя тело из-за охватившей вдруг паники. он попытался поднять содрогающееся в конвульсиях тело обер камергера, неуверенно схватившись за спину того. потянул, навалил на своё плечо. непривычный, звонкий смех резал по ушам.       – тише… – проговорил гоголь, ухватившись за мокрое чужое лицо, неумело, всё ещё грязной от крови рукой, утирал слёзы и убирал взмокшие пряди светлых волос со лба. второй рукой ухватился за чужую рубашку, неосознанно сжимая-разжимая кулак.       – хватит, – безуспешно пытаясь остановить чужие слёзы, дрожащим голосом просит николай. гончаров давно уже смотрит сквозь него, все продолжая истошно смеяться и плакать, даже прикосновений горячих рук не чувствует.       – прекрати! – гоголь закрыл рот ивану, пытаясь заглушить страшные звуки и закрыть изломанную улыбку. пытаясь убежать от помутневшего взгляда серых глаз, он бегло осматривает комнату. темнота. стол. горящие лиловым экраны мониторов. бумаги, книги, чашки. компьютерное кресло. пыльный пол. бездыханное тело.       николая замутило. он потянул дрожащие руки к лицу, вцепившись в глаза и щёки, и отчаянно закричал. маска слетела с лица шута.       словно падшим архангелом достоевский лежал в греховном сиянии мандорлы.       гоголю плохо. не менее плохо, чем ивану сейчас. и оба они, сломанные игрушки расточительного кукловода, отдаются чувствам: комнату наполняют безумная истерика обер камергера и отчаянный плачь клоуна, создают доселе неизвестный сумасшедший коктейль чувств бесчувственных фёдоровых созданий.