Мой червонный король

У нас всего две карты на двоих. Козырной туз (с моей азартной, но весьма глупой подачки) уже давно вышел из игры. А положение мое весьма и весьма плачевно. Всего лишь одна долбанная карта, которая нещадно сминается в моих руках. Я чувствую, как мои брови напряженно сходятся у переносицы. Скулы неприятно сводит. Привычно улыбаться становится все труднее, отчего уголки губ предательски подрагивают. Я не чертов робот, я не могу удержать в голове все выбывшие карты. Мой ассортимент инструментов ничтожно несущественен перед его филигранной игрой с холодным расчетом. Не удивлюсь, если в этой рыжей голове уже с начала игры было триллионы тактик. Совершенно незаинтересованный взгляд серых глаз скользит по комнате — до неприличия показательно, но не факт, что без оснований. Пытаешься не фокусировать на мне взгляда. Знаешь же, что твои дымчатые глазки для меня самая ясная книга. "Нечитаемый", "непоколебимый", "непробиваемый" — фарс, да и только. Личина для дураков и дурочек, которые верят в идеал и авторитетность. Верят, что за красивой обложкой таится красивое содержимое. Взрывной, ядреный и прозрачный. Главное, нащупать кончик нити, ухватиться за ключевой недостаток в этой всей идеально отработанной картине. И чем дальше ты следуешь за этим мотком, тем яснее осознаешь, насколько это хрупкий образ. Идеальная картина начинает покрываться прорехами, контрастные черные линии на кристально белом полотнище, их можно было бы просто скрыть, замаскировать под что-то, но ты предпочел действовать радикально. Много на себя берешь, не унесешь. Глупый-глупый мальчик. Обреченный. Обрекший сам себя. Тем не менее, у него всегда есть преимущество в играх, и это такая же нечестная игра, как его "салочки" с той серой мышью. У Розанова всегда еще до начала партии есть все. А у меня только широкая улыбка и актерские навыки погорелой актрисы цирка на выезде. И даже на них он не ведется. Проигрывать унизительно. Неважно, во что и при каких обстоятельствах. Но именно с Яриком игра всегда стоит свеч и неважно, кто именно проиграл. *** Я не любитель строить долгие планы. По моей части, скорее, красиво отточенный блицкриг. Красота — это то, за чем люди пойдут легионами. Само явление выверенной идеальности, помноженной на бесподобие — вот чему люди всегда безоговорочно верят. Вот, что все всегда хотят видеть. А дальше и смотреть не нужно. Не стоит лезть глубже, если картина радует глаз. Ярик родился с огромным бонусом, который может дать ему все. Люди всегда готовы были спустить ему все на тормозах. Я прекрасно знаю это ощущение, когда ты чувствуешь себя на высоте, но, в отличие от идеального Розанова, мне приходилось стараться, чтобы обратить на себя внимание. Взгляды Ярика на красоту — вообще штука странная. Одни его рисунки чего стоят. "Правильно, значит красиво" — вот слог всей его жизни. Что есть это правильно? Красота намного выше тупой симметрии и канонов статуй древнегреческих богов. Все, что не идеально, то для него, автоматически, безапеляционно совсем не привлекательно. Можно подумать, он сконструирован по всем правилам золотого сечения. Что такое золотое сечение, на деле, я понимала очень смутно. Единственное, что я слышала на дополнительных занятиях по рисованию (а в дальнейшем, еще ни раз услышу от Ярика) — это некая идеальная пропорция. Идеалы. Идеалы. Идеалы. Этим дополнительные по рисованию и раздражали. Нет у меня желания рисовать эти унылые, однотипные гипсовые головы и одинаковые натюрморты. Все это пресно, совсем неинтересно и больно уж однотипно. Этому рыжему ублюдку бы понравилось, странно, что на этих занятиях не было его. Красивый грубиян сорвал куш на судьбоносной викторине, выбив себе все и по максимуму. Лот внешности был абсолютно взят им. Даже на интеллект природа не поскупилась. Одарила, как могла. И чего ради? Чтобы всю гниль припаять к изнанке ребер и буквально вшить в подкорку фразу: "ты — конченный мудак"? Чтобы смешать все отвратительные качества и получить ядерный коктейль из дурной натуры и обаятельных полуухмылок. В глазах всех, кто проходит мимо Розанова, отсвечивает эта струящаяся позолота его волос. Та самая сверхновая звезда, которая зачем-то опустилась в коридоры этого государственно бюджетного дурдома. Разговоры о нем ползут из уст в уста, доставляя всем какое-то аморальное удовольствие. Собирательный "некто" наслаждался этими обсуждениями, перекатывая каждое слово о нем на языке, словно сладко тающую карамельную конфету, медленно пытаясь распробовать это гармоничное созвучие — Ярослав Розанов. Громкое, как выстрел. Звучное, как раскат грома. Аж зависть берет. Чем он это заслужил? Зависть. Зависть. Зависть. Всю жизнь меня переполняет только она. Быть тем, кто завидует — фатально. Оно буквально пожирает тебя изнутри, стирая в щебень кости и разъедая. Занимает собой все мысли, делая тебя одержимой рабой своих недостижимых авторитетных образов. Голод. Голод физический, подстрекаемый некогда нечаянно брошенными фразами людей вокруг. Голод моральный, заставляющий работать над собой все больше и больше. Неважно, насколько все это деструктивно, неважно, что в конце от меня может вообще ничего не остаться. Во мне вообще отродясь ничего не было, в отличие от некоторых. Ни искры, ни лица, ни фигуры. Потеря для окружающих будет минимальной, даже если я попытаюсь. Зато как грандиозно все это может закончится, если я поставлю все на идеальную себя. Вкус голода во рту, навязчивые карамельные духи, выпрямленные, длинные пряди черных, как смоль (сотни раз покрашенных) волос — все это для того, чтобы стать тем, кому завидуют. И пока все с маниакальным ажиотажем катали имя новоявленного любителя математических наук на языках, я предпочла попробовать это экзотическое блюдо самостоятельно. "Красивый. Просто идеальный", — рефреном отдает у меня в голове. Как же я люблю все красивое. Блестящее. Пестрящее. Он был именно таким, а у меня, в свою очередь, появилась пагубная привычка совсем себе ни в чем не отказывать (хоть какой-то голод мне следовало утолить) Больше, чем красоту, в этой жизни я любила только чужие взгляды. Внимание. Внимание ото всюду. Эти провожающие движения глаз любопытных зевак, глупые, ничего не стоящие признания на переменах, самодовольные, совершенно прозрачные в своих намерениях мальчики, которые внезапно становятся ласковыми котами под чьим-то каблуком. Надавить бы сильнее, да подошвы жаль. Как я там сказала? Поставить все на идеальную себя? Да, поставить и с позором проиграть, как только на горизонте замаячит это псевдосолнце. На меня смотрели, но совсем не так, как на него (черно-белая девочка гасла на фоне ярко-палящего, почти слепящего всех, солнца). Многие все же оглядывались, когда следом проходила я. Даже его недалекий друг, от которого вечно воняло перегаром и дешевым табаком. Глупый и наглый. Доступный и до смешного наивный. Но мне всего этого мало. Ничтожно мало. И даже Ярика в какой-то момента для меня стало мучительно мало. Дима все мелькал и мелькал на горизонте. Розанов все упрямо не смотрел и не смотрел. А я, как известно, совсем не привыкла ждать у моря погоды. *** — Я тогда даже не понял, что произошло. Ну, а он говорит мне... — Рука подпирает подбородок. На моем лице застывшая, приветливо-любезная улыбка, а глаза играют верх заинтересованности. Если честно, я за весь вечер ни одну историю Димы так и не дослушала. Длинный локон черных волос, невротично накручивается на палец. Мы сидим втроем. Я, Дима и Розанов. Ярик даже не пытается сделать вид, что слушает байки друга (хотя, я за месяц активных ухлестываний Димы за мной так и не поняла, в чем же смысл этой "дружбы"). А Долгополов, в своем (не к месту пафосном) репертуаре, будто хвастаясь приобретением ничего-такой новенькой безделушки, вообще не выпускает меня из рук. Постоянные, бессмысленные поползновения, поглаживания, перехватывание моих взглядов. Так сильно не верится, что я согласилась на его недо-предложение быть вместе? Пусть не обольщается, я — далеко не лучший приз в его жизни. Хотя, может быть мы преследовали одну цель (пускай и с разным мотивом) — обратить внимание Ярика. "Ты еще у меня побегаешь", — игриво звенит у меня в голове, когда Дима тянется за очередной порцией благосклонно отданных мной поцелуев. Если сейчас вспоминать, то и вовсе непонятно, к кому из этих двоих это относилось больше. И даже так, он все равно не смотрел. Мог бы хотя бы оценить мои старания. Дима до неприличия глупый, местами ни к месту ограниченный, излишне тактильный, а главное, совсем-совсем обычный. Из красивого у него — только светло-карие глаза, отливающие чем-то теплым и янтарным, что делало его взгляды неимоверно мягкими, добродушными и ласковыми. Как парадокс, этот единственный красивый штрих на лице Димы грел куда больше, чем провокационно светящий Розанов. Долгополов все также, с упорством недолюбленного кота, льнется к моим рукам и плавится на глазах, а Ярик все такой же холодной скалой, смотрит куда-то в окно, параллельно перебинтовывая свои руки, нещадно сбитые на костяшках. Какой же ты мудак. *** — Господи, ну что за срач. — В этой квартире никогда не убрано, а мусор накапливается месяцами. Хочется отметить, что апогея вся эта история достигает только после совместных попоек с Димой, когда весь пол сплошь и рядом устилается пустыми бутылками. Почему-то, именно у Розанова всегда свободна квартира и нет никакого намека на то, что здесь живет кто-то, кроме него самого. Творческая натура. Да вот только каждая из нарисованных им картинок отчего-то не вызывает ничего, кроме тревоги. Не красиво. Пусто. Страшно. — Поставь на место, — грубо обращаются ко мне, когда я пытаюсь разгрести угол комнаты, полностью забитый тюбиками краски и листами бумаги. "Ох, неужели соизволил." Глаза у него тучно пустые, скулы совсем-совсем впалые, а бледная кожа на контрасте с охровыми волосами и вовсе словно покрыта мертвенной просинью. Красиво. Даже слишком. А я все еще не люблю себе в чем-либо отказывать. Он — умный мальчик, сразу смекнет, что и к чему. — А ты всегда так груб с гостями? — Наигранно обиженно. Даже я слышу, насколько это фальшиво, но, готова поспорить, что ты меня и вовсе не слушаешь. Все твое внимание занимает моя шея, на которой раскрываются багровые бутоны — да, пожалуй, Дима бывает излишне груб, но мне совсем не интересно смотреть, как этот алкаш ползает у меня в ногах. Если бы у меня перед носом так соблазнительно не маячил лакомый кусочек послаще (и порыжее), я бы, может, и вправду к нему пригляделась. Но сейчас, ты с каким-то иступлением пялишься мне на шею. Так не нравится, что у друга появилась девушка, уровнем выше, чем дешевая блядь с витрины секонд-хенда? Сам виноват, мог бы хоть раз для приличия взглянуть на меня в коридорах школы. Его рука внезапно потянулась ко мне, явно порываясь оттащить от всего этого бардака. Прятал ли он в этой куче вещей кое-что или просто забыл переложить, но эта любопытная находка, пожалуй, определила наши взаимоотношения еще на очень долгий срок. — Я тут кое-что нашла... — Мое ликование отражается в голосе, я готова чуть ли не нараспев тянуть каждый слог видя, как незрячие глаза в момент приобретают весьма и весьма живой (пускай и свирепеющий) блеск. Красиво. В руках у меня, тем временем, старый фотоальбом, в котором, каждая изорванная семейная фотография тщательно склеена по кускам. На разных фотографиях четыре разных ребенка и только один из них светит своими ярко-рыжими волосами. Один ребенок и одна женщина, которую кто-то с особым упорством вырезал с каждой фотографии. А по лицу видно, что это что-то настолько грязное и интимное, что еще мгновение и мне готовы будут выклевать глаза, лишь бы я больше этого не видела. Именно в этот момент, помимо плотно стиснутых зубов и компульсивно сжимающихся рук в кулаки, наружу вырвалась истеричная дрожь. Его буквально колотило и выворачивало, будто внутри холодного мальчика витал ураган недосказанного и раскаленной лавой жглась обида. За него сейчас кричало то, что вовремя не выплеснули. Что-то пережитое, но так и не поддавшееся смирению. А внутри у тебя все далеко не так изящно, как снаружи. И даже сейчас, когда ты в состоянии, близком к истерии, я завороженно любуюсь твоим загнанным лицом. Он выложит мне все. Если не сразу, то поэтапно. Я готова лично позаботиться об этом, это будет моя маленькая месть. По тебе видно, насколько ты не хочешь об этом говорить, но я заставлю. Ты почувствуешь себя зависимым. Приползешь ко мне в любой момент, когда я захочу. Мои тонкие пальцы медленно ложатся на его впалые скулы. Окрашенные в черный ногти почти играючи ведут концами по бледной коже. Внутри все сладко жмется и сокрушается вихрем от осознания того, что вот-вот и этот самоцвет (которого я почти до детских истерик хотела себе в коллекцию), готов будет обо всем мне растрепать (а именно так это и работает. Главное, оказаться в нужное время, в нужном месте, а дальше, судьба своим благосклонным поклоном сама предоставит тебе заветные карты). Как там было у Пушкина? Тройка, семерка, туз — и победа у тебя в кармане. — Хочешь, я выслушаю тебя? — Срывается с моих накрашенных алой помадой губ (которые просто не могут противиться ликующему оскалу, который совсем не стыкуется с вызубренными добродушными интонациями). Звучит совсем невинно, почти ангельски. Внутри же все предвкушающе сжимается, на миг даже перехватив дыхание. Тройка.... Розанов смиренно прикрывает глаза, даже не пытаясь отпрянуть от моего (не особо ласкового) прикосновения. Рыжие пряди слепят глаза. Холодная кожа под пальцами плавится. Насыщенно-серые глаза, покрытые поволокой, с ожиданием смотрят на меня, сквозь занавес светлых ресниц. Руки предвкушающе задрожали, от напряжения вот-вот готовые впиться ногтями в пергаментную кожу. Уникальный момент (непроизвольно въевшийся ожогом в мою память) смирения на его лице и покорности — моя лучшая награда. Семерка... Одна его бровь насмешливо ползет вверх. Рука с подбитыми костяшками и холодными длинными пальцами ложится поверх моей (у этого грубияна даже руки аморально красивые). Не успела я опомниться, как меня уже в настойчивом жесте тянули ближе к себе, сверкая не менее довольным, чем у меня несколько секунд назад, взглядом. *** Червонный король. На столе лежит его последняя карта, на которую я смотрю, почти не мигая, невротично сжав руки. Ярик же, в свою очередь, смерил меня насмешливым взглядом, так и подначивая взорваться своей кривой самодовольной ухмылочкой. — На что мы там играли? На желание? — Его голос аморально металлический, так и кричит о том, что на пощаду у этого садиста я могу и не расчитывать. — Дай ка подумать... Боже, какое ликование. Какие эмоции. Что за чудное выражение его лица (никогда не видела, чтобы кому-то настолько шла надменность). В своей расслабленной и привычной для него, бьющей ключом, самоуверенности, Ярик и вправду выглядел гармонично. Гармонично, а главное, богоподобно. Глаз не оторвать. Но Бог сегодня решили сжалиться надо мной. — Я тоже подумаю, — на моем лице почти за секунду расцветает улыбка. И наконец, туз. "Червонный, о Господи, туз", — ликующим эхом отдает в моей голове, пока я вижу, как глаза Ярика с (несвойственным для него) ярко выраженным удивлением, помноженным на негодование, сверлят взглядом туза. — Ты пока думай. А я хочу, чтобы ты рассказал мне кое-что... — Только эта фраза заставила его оторвать взгляда от двух карт, лежащих друг поверх друга, — Ты помнишь мою интересную находку?