Может, всё-таки зайдёшь?

      «Славно. Я снова застрял в городе. Когда-нибудь, я уверен, будет автобус «надежда», чтобы, когда он под вечер умирал, люди понимали, что… ну всё, как бы… дальше уже умирать нечему, — он подышал на застывающие пальцы и снова упрятал руки в карманы. — Ладно, дойду пешком. Всего-то часа два. Однажды я прекращу драматизировать. Ладно, никогда. Даже будучи уверенным, что по пути поймаю что-нибудь, я всё равно себя пожалел. О да, моё любимое, — он медленно брёл вдоль трассы, иногда косясь себе за спину, на случай, если там объявится транспорт. — Такси изобрели очень давно… Могу ли я потратить деньги на такси? Ну конечно нет. Лучше я их съем завтра. Да, я позволю себе завтра их съесть. Приятно думать сейчас, что завтра я буду тратить деньги, несмотря на то, что тратить я их, безусловно, не буду. Но этого не будет завтра. А сейчас я могу об этом думать, — кусая губу, он чуть ускорил шаг и снова оглянулся. За ним кто-то шёл, — ох ты ничего себе, в этом городе ещё не вымерли люди?»       И тут что-то в мозгу замкнуло. По нему словно заряд электричества прошёл. Как будто не кончики пальцев замёрзли, а он весь целиком, начиная с души. «Ну нет, так не бывает», — он нахмурился. Тонкие, плотно сжатые губы, изломанные в домик брови. «Обернуться ещё раз? А что, если не ошибся. Что, если сзади действительно… Судьба, я тебя ненавижу. Или себя. Погоди, я ещё не решил, мы вернёмся к этому разговору в следующий раз. Обернуться? А что, если и правда он? Да не может… или?.. Не буду оборачиваться…» и тут мимо, горя теплым светом из окон, пролетел автобус. «Сука», — заключил он, глядя ему вслед. И, стиснув зубы, обернулся. Наткнулся на удивлённо поднятые брови.       — Гилберт?       Выключило. Сейчас бы на полном ходу в столб прописаться. В поисках той знаменитой платформы. Кто знает, в каком из фонарных столбов можно отыскать, например, Нарнию? Или куда там ещё сбегают от реального мира? Остров Черепа? Это за звездой. «Наверное, когда я сам себя в зеркале не узнаю, кто-то на улице подойдёт и спросит: «Гилберт?» нет, мои хорошие, нет! вы обознались. Гилберт умер много лет назад». И всё-таки выключило. Где же гордо задранный подбородок? Где деловито осуждающий тон человека победившего?       — Здравствуй, — и улыбается. Улыбается так, как будто готов дарить лучи своей души всем проходимцам. Пользуйте, господа, пользуйте! Нам этого добра не надобно. Хочется выть, матерясь на Луну, а не улыбаться. Сколько раз в своей голове он с ним встречался? Вот так, случайно, на улице. Сколько?! Но нет, улыбается. Когда он уже научится отвечать людям так, чтобы они сходу понимали, что свернули не туда и здесь, пожалуй, стоит притормозить?       Ах, боги с ним, мимика никогда не была его сильной стороной — всякий раз выдавала с потрохами. Впрочем, он с улыбкой людей расстреливал. Ладно, что на сцене из незаряженного газового пистолета, но расстреливал же. С улыбкой. Лучшая его роль. Вот только… никто тогда не пришёл к нему на премьеру. Как, впрочем, всегда.       Угрозы с улыбкой должны выглядеть неотразимо. Во всяком случае, не попробуешь не узнаешь.       — Так здорово тебя встретить!       «Вот уж конечно. Счастье. Радость. Мне, вот, не здорово. «Этот мальчик… он тебя портит, не общайся с ним».       — Сойдёмся на том, что неожиданно. Ты куда сейчас?       «Ну конечно тебя интересует, куда он сейчас. Это же имеет колоссальное значение. Куда человек может идти на ночь глядя. Дай угадаю: домой».       — Домой. Но, честно говоря… — закидывает руку за голову. И тянет где-то под ложечкой. Дурацкий жест. В чём его прикол, Гилберт так и не выкупил, но жест въелся под кору сознания. Сколько он времени потратил, чтобы прекратить за голову руку закидывать и ерошить волосы на затылке? Полгода? А этот, вон, привычкам не изменяет. Отвратительный. Выглядит как потерявшийся ребёнок с этим выражением — лица, искаженного какой-то мучительно сложной мыслью. Думает. Чего он там себе думает? — …делать там совершенно нечего. Да и завтра выходной, а планы как-то не построились.       «Что ты мне про планы на завтра рассказываешь? Мы что, вчера расстались? Не спросишь, куда я поступил? Как я закончил? Чем я, в конце концов, занимаюсь? Впрочем, тебе плевать, что это я, в самом деле…»       — Ты сам-то как, с учёбы идёшь? — пристраивается рядом и шагает, как ни в чём. Как будто так и надо — снова объявиться после стольких лет в его жизни, снова порушить всё и пристроиться сбоку.       «Прекрати. Прекрати, пожалуйста, умоляю. Пройди мимо, не смотри на меня, сделай вид, что мы не знакомы. Ну хватит уже выворачивать меня наизнанку. Просто. Заткнись. Иди молча. Сколько, мать твою, можно?!»       — Из театра. Помнишь…       «Не помнит. А тебя за язык никто не тянет. Прекрати всё это. Чужие люди, взрослые. Ну?»       — …мы с классом, когда я ещё с вами учился, ходили в театр. Я тогда…       — В мою руку вцепился. Забудешь такое, как же. Это был инфаркт. Я не столько испугался индейца с ножом, сколько твоих ледяных пальцев. Это ж надо было тебе момент такой поймать.       «Помнит. А зачем помнит-то?»       — А потом… — он неловко замолкает и бросает быстрый взгляд Гилберта. Но Гилберт тупо глядит перед собой не то улыбаясь, не то сжимая губы.       «А потом? Потом случилось то, что случилось. И меня отчислили».       — Где ты учишься? — Гилберт переводит тему, поднимая глаза на идущего рядом парня. Два с половиной дюйма, а ощущается как бездонная пропасть. Она есть. Между ними — пропасть. И от этого изолентой обмотанное сердце снова начинает лихорадочно кровить, всю грудь стискивает болью. Хочется здесь, на обледенелом асфальте, в комок свернуться и заледенеть. Ну зачем они рядом идут, зачем? Сколько раз он общался с зеркалом, сколько раз клялся вывалить всё при первой возможности. Он молился, мечтал об этой проклятой встрече! Мечтал! Блядь. А сейчас сам переводит тему, чтобы случайно не съехать туда. В наболевшее. В жгучее.       — Да здесь, на международных отношениях. Не могу сказать, что факультет мечты, но зато у нас один из лучших корпусов. В центре города. Красиво.       «Соцэкономушка ты несчастный. Господь, как же ты всё-таки хорош. Сверни направо, а? Там фонарики светят, смотри, красиво. Ну сверни ты отсюда к чёрту. Давай я сверну, а ты иди дальше…»       — Дай лапу.       «Проверяешь, хорошая ли из меня выйдет собачонка? Херовая», «Ты своих девушек тоже сначала просишь лапу дать?», «не дам».       После минутной заминки, Гилберт молча протягивает ему замёрзшую руку. Делает глубокий вдох, медленный выдох. Неприятно. Почему у людей вокруг в такой мороз руки тёплые? Кто придумал людей с тёплыми руками? Ладно, ему наплевать на людей и на их руки. Кто придумал его́ с тёплыми руками?       Они идут молча какое-то время. Держатся за руки. Будь проклят этот день. Этот вечер. Автобус, который не пришёл вовремя. Зачем так больно и так хорошо? Это прикосновение, это тепло. Это… всё это зачем? Он выкорчёвывал из себя мысли о нем, вырывал из сердца корни вросших туда деревьев чувств, он кромсал себя на куски, избавляясь от ненужного груза. «Этот мальчик… он тебя портит. Не общайся с ним больше».       — Так и знал, что ты без перчаток. Давай вторую руку.       — Довольно, — Гилберт вырвался из его пальцев и что-то вместе с этим оборвалось внутри, перегорела ещё одна лампочка. Голос вытянулся в металлическую струнку, — хорошего понемногу. В конце квартала, возле продуктового, поворот, тебе направо, ещё два квартала в гору и ты дома… А мне ещё пилить и пилить до себя. Хорошо, если живым дойду. Был рад встретиться. Бывай!       И Гилберт, сжимая пальцы в карманах в кулаки, ускоряет шаг.       — Гил, постой.       Гил замирает, опустив голову. Устало хмурится. Проглатывает ком и оборачивается, блестя глазами. Однако улыбаясь. Улыбаться он умеет.       — Ты не зайдёшь? — он смотрит, чуть сведя к переносице светлые густые брови. Хитрые лисичьи брови, изогнутые стрелочками. И смотрит так, словно… «Так и съездил бы ему по зубам».       — Нет. Мне хватило. Спасибо. Или ты теперь личность сформированная, тебя теперь уже никто не испортит? Со мной же… нельзя со мной. Вот и не начинай, — Гилберт не чувствует, как дрожит. Как дрожат, стиснутые в кулаки пальцы, как подрагивают колени. Как его всего колошматит. Всё, дно вышибло. Останови теперь, попробуй.       — А ты всё жалеешь себя, да? Ты так и не выкарабкался из прошлого. Сколько можно? Пора бы уже. Оглянись вокруг, мир огромен, а ты больше не маленький мальчик, судьи которого — школьные учителя.       — Да плевал я на учителей. Плевал я на ту сраную школу. Отчислили, чтобы почувствовать собственную власть во славу справедливости и чтобы голос совести унять — хер. бы. с ними. У меня отняли часть меня. У меня отняли веру в себя. У меня отняли нормальные отношения с родителями. У меня отняли всё самое дорогое, а ты… — Гилберт прерывисто дишит. Стоит, вытянувшись, широко раскрыв глаза и гордо подняв подбородок. Сейчас он не кажется себе мальчиком, который ниже, который младше. Который учится не так успешно. У которого нет медалей.       Однажды он чувствовал себя так, когда испуганный Тим жался к стенке. А рядом корчился какой-то пацан постарше, прижимая к груди сломанную руку. И здесь же стоял Гилберт, широко расставив ноги, тяжело дыша и вытирая текущую из носа кровь. Маленький герой. Он заступился тогда за Тима, не думая. И заступался бы столько раз, сколько было нужно, но только… только Тим стоял тогда молча, пялясь пустыми глазами в стену. И Гилберта отчислили. Но Гилберту было всё равно. Ему было предельно наплевать на класс, на школу, на мир, где какая-то взрослая женщина запретила Тиму с ним общаться. И Тим повиновался. Вот тогда мир маленького Гилберта стал рушиться. Не когда его отчислили, не когда родители смотрели на него, как на худшее разочарование в их жизнях — ведь мальчик, который дерётся, это немыслимо. Такого в мире не случалось. Нет. Да и какая в жопу разница, если Гилберт не дерётся? Да и не будет больше. Ему не за чем. Не за кого.       — Я? Что ты разорался, угомонись, — Тим сам повышает голос. К лицу его приливает краска.       — Ничего себе, ты научился подавать голос? а тогда стоял, как будто язык проглатил. Молчал до последнего. Ни слова, чёрт побери, ни слова! А сейчас, значит, я должен молчать? Да чёрта с два я буду. Неужто тебя улица так смутила? Так беги к маме, расскажи, что на тебя накричал мальчишка с улицы! Давай!       У Гилберта была отменная реакция. Или интуиция. Или и то, и другое. Сейчас он как-то рефлекторно выгнулся, втянув голову, и кулак Тимати едва не задел его кончик носа. Гил подобрался и одним быстрым рывком сбил Тима с ног. В отличие от Тима Гилберт такое во всяком случае один раз уже проворачивал. Вот только, оказавшись сверху, придавив противника, треснувшегося об асфальт головой, весом своего тела, Гилберт так и не обрушил на него удара. Тим лежал, беспомощно зажмурившись и сжавшись. Гил расслабил занесённый кулак и осторожно погладил Тима по голове. Зачесал назад короткие волосы, погладил по виску. Провёл пальцем по щеке. И, перевернувшись, лёг рядом, уставившись, щурясь, на жёлтый электрический свет.       — Как же я давно мечтал это сделать… — едва слышно прошептал Гил, прижимаясь плечом к плечу Тима.       — Полежать со мной на асфальте?.. Знаешь, Гил… — Вдруг повернувшись к нему, сказал Тим, — поздно уже просить прощения. Но, чтоб ты знал, я сам до сих пор не могу простить себе того молчания, возвращаясь к нему мысленно снова и снова. Я не знаю, чего я боялся, почему я тогда ничего не сказал. Мне больно думать, что из-за своей трусости я лучшего друга подставил и в итоге остался один. И… всё это ведь было из-за меня… Но, может, ты всё-таки зайдешь?       — Зайду.       Знакомая донельзя тёмно-коричневая дверь, закрытая на два оборота. Тусклый свет в коридоре от маленькой, едва живой лампочки больше не существовал, теперь там ярко горели три маленьких, прекрасно справляющихся со своей задачей лампочки. С каких пор никто в доме Тима больше не искал ботинки на ощупь? Этого Гилберт уже не узнает. Но всё остальное было как прежде. Этот странный, ни с чем не сравнимый домашний запах. Серый ковёр в комнате Тима, письменный стол, заваленный книгами. Даже паровоз, испускающий клубы черного пара, нарисованный маслом, всё так же висел на стене над кроватью.       На маленькой кухонке, на круглом столике, стояли найденные в буфете конфеты и печенье. В заварочном чайнике, пуская через носик струйку пара, заваривался свежий чай, про который уже забыли, найдя в том же буфете бутылку коньяка.       — А знаешь, — говорил перебравшийся на кровать под паравоз Тим, — у Ибсена есть момент, где его героя по имени Джон называют Йоханом. На немецкий манер. До меня раньше не доходило, что Джон и Йохан это одно и то же имя… А вот Тим везде будет Тим.       Теперь он вполне оправданно запрокинул руку за голову и, морщась, ощупал шишку уже в который раз.       Гилберт, сидевший напротив и обнимавший подушку, приподняв бровь, посмотрел на него и, поднявшись на колени, осторожно пощупал затылок Тима.       — Сильно болит? — Он только сейчас замечает, как близко оказался к Тиму. Смотрит прямо в глаза и невольно ловит его дыхание. Серо-зелёные, с крапинками. Какие они у него приятные.       — Да нет… — и это «да нет» вязнет в поцелуе. Сухом, царапающем пересохшими губами, первом поцелуе. — Какой же ты, Гил, всё-таки придурошный, — чуть отстранившись, всё так же — глаза в глаза — говорит Тим.       — Именно за это ты меня и любишь, — бурчит Гил, сползая и устраиваясь у Тима на коленях, — что ты там говорил про Джона и Йохана?