Небожителям тоже больно

Нашим душам тоже больно.

Небожителям тоже больно.

di liberta

Питер Паркер не умел молиться. Наверное, начать стоит с того, что голодранец с улицы вообще молитв не знал. Да и к чему они ему: там, у вечных врат, отверженных не слышно. Боги не сойдут с трона, чтоб вытереть ему слезки да защитить от собачьего холода, который даже дворовые псы не выдерживали. У Питера Бог теперь свой: такой же, как у всех, да другой. Этому ни просьбы, ни молитвы даром не сдались. Нужны ли они владыке мертвых? Разве что мольбы, но и тех в адамантовых чертогах хватает. Свою Питер принес к нему много месяцев назад, сменял душу на душу. — Стоило того? — с торжеством победителя спрашивал Бог, показывая красавицу, ради которой мальчишка продал себя со всеми потрохами и которая вполне была счастлива с другим. — Стоила ли твоя свобода ее счастья, а, Питер? — Так нравится издеваться? — Не мог себе отказать в удовольствии, малыш. — Стоило, — упрямо отвечает мальчишка, закусывая щеку изнутри и отворачивая взгляд от нового хозяина. А он усмехается в ответ, слишком громко, чтобы Питер точно услышал. От обиды хочется завыть волком на всю преисподнюю, да так, чтобы вой тот звенящей, острой, как отчаяние, нотой прорезал угрюмо-покорную тьму. Неестественно голубые глаза плотоядно скользят по юному мальчишескому телу. Питера коробит от такого внимания. Ему этот взгляд неприятен и чужд. Паркер чувствует себя овцой, которую рассматривают на рынке и которая вот-вот уйдет с молотка за бесценок. Уже ушла. Тошно от себя и тошно от нового своего пристанища. У Бога мертвых глаза сапфирового льда да плутовская улыбка, от которой душа сама побыстрее стремится на другой безвозвратный берег. Здесь мертвых навалом — куда ни плюнь. Их уже давным-давно больше, чем живых на земле. Они щерятся по всем углам и норам, блуждают по бесконечно-безвыходным лабиринтам, в которые луч солнечного света не западал с тех пор, как последний кусок скалы заключил собою тяжелые своды этого царства. Самое черное сукно все-таки носит на себе следы дневного света. А здесь было в полном смысле отсутствие луча, полнейший ноль. Из недр порой доносился какой-то шум, похожий не то на подземный гул, не то на отдаленные раскаты грома — стоны мертвых, впервые осознавших, что назад им путь заказан. Питер Паркер — единственное живое создание в этой подземной клоаке — какое-никакое, а все ж развлечение для бессмертного владыки. Смертная душа, отданная добровольно за сущую малость, — настоящий подарок! Питер дышит громче, чем стонут души на дне подземной реки, а стук живого сердца бесцеремонно нарушает вековую загробную тишину. — Что мне делать теперь? — Живи, — усмехается Бог, приглашающе разводя руки, мол, располагайся, где проданной душеньке вздумается. А Питеру бы сжаться до размеров паучка и спрятаться в какой-нибудь глубокой каменной расщелине. — Как прикажешь, господин. — Тони, — морщится брезгливо, но взгляда все ж не отводит. — Оставь эти скудоумные обращения для моего златовласого братца — вот уж кто любитель громких титулов да пышных празднеств в свою честь. Знаешь, мне иногда кажется, что у него задница сиять ярче солнца должна — настолько часто его туда целуют, выказывая безмерное почтение. — Тони, — медленно повторил Питер, перекатывая на языке незатейливые буквы чужого забытого имени. — Спасибо, — за что благодарит — сам не знает. То ли за то, что его на адово дно не спустили, то ли еще за что. Тони не ответил. Резанул по лицу сапфировым взглядом: от Питера ли ему ждать этих слов?..

***

Здесь не всходит солнце и не растут деревья. По сути, здесь вообще ничего не растет, кроме проклятых асфоделей. Питер эти цветы терпеть не может: безлистные стебли больно царапают кожу каждый раз, стоит только запнуться. Он с корнем вырывает их у дверей в отведенные ему покои, раздирая руки до крови. В царстве мертвых все застыло, застыл и Питер. Он даже перестал пытаться угадать, на кой черт он Богу мертвых сдался. Зачем на сделку согласился, раз ничего больше не требует? Питер нашел себе даже маленькую компанию: два получерта-полудемона, что были у Тони на посылках, стали единственными его приятелями, пусть и понадобилось время, чтобы разговорить их. Клинт сдался раньше, перетащив следом за собой из могильной немоты и Барнса. — Да ладно тебе, Бак, он же миленький, как щеночек, посмотри на него, — зычно хохотал Клинт, пока его напарник стоял в отдалении. Говорит громче привычного: слух Клинт Бартон потерял еще при жизни. — Мне что, гавкнуть сейчас? — возмутился Питер. Дожили. Теперь он щеночек. — Я не хочу, чтобы ты гавкал. — Ага, я так и понял. За месяцы, проведенные здесь, Питер успел обшарить почти все закоулки. Он нередко сидел, обняв свои коленки, возле огромного валуна, притаившись у подземной ночной тропы, указывающей путь мертвым. Питер не знает, что Тони иногда наблюдает за ним исподволь, точно вор, пока мальчишка высматривает в лицах мертвых какие-то забытые черты. Ищет кого-то, да никак найти не может. Всего один шанс из четырнадцати миллионов встретить здесь того, кто был дорог, но Паркер в этот шанс верит с отчаянием безумца. Да и кто его здесь осудит? Питер теперь ни одному суду — ни живых, ни мертвых — не принадлежит. Его единственный судья там, наверху, в адамантовом чертоге разгребает бесконечные дела. Покойники шли перед ним, как на параде, лица безмолвной шеренги сменяли друг друга. Питер узнавал пекаря, жившего через два дома от них. Мальчишку, с которым в детстве сражался на деревянных мечах. Они выросли, выросли и их мечи, дерево стало сталью, у которой было куда меньше сострадания. Он шел среди солдат, что по привычке еще стучали мертвыми дланями в мертвые грудины. А вон там, кажется, промелькнуло лицо хорошенькой рыжеволосой куртизанки. Питер все пытался вспомнить ее имя. Джинни? Вирджи? Дженна… А впрочем, плевать. — Что хочешь найти здесь, карапуз? — Питер даже не вздрагивает. К внезапным божественным появлениям он уже привык. — Или, вернее, кого? — Мэй. — Ах, Мээээй, — скрипяще протянул Бог. — Как же я позабыл… Горячая штучка, надо признать. Надо будет не забыть напомнить себе подарить ей прозрачный халатик. — Так ты?.. — встрепенулся Паркер, уставившись огромными глазищами на Тони. Он прислонился к стене, сложив руки на груди, и потешаясь смотрел сверху вниз на Питера, сидящего у его ног. «И правда, щеночек», — мелькает в голове подслушанная мысль. Тони гонит ее взашей. В могиле он такие мысли видал. — Видел? Конечно, видел, Питер, — устало закатывает глаза, как будто его в пятый раз заставили объяснить пятилетке, что трава — зеленая, а небо — синее. — Бог я или кто? Питер смотрит на него еще секунду, закусывает нижнюю губу — у него вопрос на кончике языка вертится, вот-вот выскочит. Вместо этого едва заметно кивает и отворачивается, снова принимая прежнюю позу. — Что, и не спросишь? — допытывается Тони. В его голосе ни нотки жалости или сочувствия — Питер не глупец и этого от него не ждет. Коротко мотает головой в ответ. — Ну, как знаешь, — он, может, и сказал что-то еще, но Питер не услышал — его оглушил звон, точно от столкновения огромного колокола со скалами. Паркер испуганно вздрогнул и заткнул уши ладонями. — Инвалиды недокалеченные, вы что опять натворили?! — рявкнул Тони, скрываясь в темноте. Баки и Клинта Питер не видит после этого месяц.

***

Питер почти не спит. Воззвания к милосердию и божественной милости от тех, кто в жизни не проявлял милости сам, доносятся из каждого угла. Питер прячется под подушку, но заснуть все равно не может: ему только очень-очень хочется верить, что Мэй уже давным-давно не здесь, не среди пропащих и проклятых. Подле антрацитового трона всегда горит свет. Черные аспиды обвивают подлокотники: защищают хозяина мертвых земель и его трон. Тони, кажется, сон и вовсе не знаком — когда бы Питер ни вышел из своей комнаты, Бог всегда здесь. — Рановато ты. Не спится, душа моя? — Тони прищуривается, будто бы купленную душеньку на части разрезает. Питер мотает головой, садясь напротив и складывая ноги по-турецки. Он день ото дня смелеет — ниже адового дна Тони его все равно не сошлет. А на дне этом Паркер уже побывал, там не так уж и и страшно. Сапфировые глаза для него куда страшнее. — Сказки какие-нибудь знаешь? — Что? — Сказки, — устало повторяет Тони. — Легенды, мифологии, истории — чем там еще вы, смертные, развлекаться любите. — Знаю. — Расскажи, — приказывает Бог. Питер его воле послушен. Мальчишка рассказывает всевозможные истории. Речь его легка и свободна, сладкий нежный голос заставляет слушать еще и еще. Сказки, выдуманные им, время от времени подменяют для Тони веру. Бес его знает, откуда Питер брал свои сказки: то ли из жизни, то ли из историй заморских купцов, которых часто можно встретить на городском рынке в воскресный день, то ли из собственных фантазий. Питер стал приходить каждый вечер. И каждый вечер неизменно рассказывал какие-то пустяковые истории, которые даже перехожего калику бы не удивили. Тони они нравятся, но виду Бог не подает. Чем дольше Питер сидел подле аспидового трона, тем меньше образ подземного владыки страшил его. Какой-то маленький комочек неприятно отдавал тяжестью в груди, когда Питер стал замечать крохотные морщинки в уголках глаз. Ему удается выпытать у Клинта, что Тони засыпает редко, мучаясь бессонницей от века к веку. Баки лишь поджимает губы, недовольно косясь в сторону Бартона: такие разговоры до добра не доведут. — Чем сегодня порадуешь? Опять про драконов расскажешь? — ухмыляется Бог каждый раз, но не той пугающе-ледяной повседневной улыбкой, которая день за днем не сходит у него с лица. С Питером так не хочется; с сотканным из солнечных нитей мальчишкой появляется какой-то трижды сдохший, отпетый да схороненный романтизм. У Бога мертвых война сменяет год. А у Питера глаза горят от возбуждения, да волосы вихрятся крутыми пустынными барханами. Он теплее огня в камине и служит Богу из стали. Тони иногда задумывается, что он обожжется об этого прошлеца: ужели стали укрощать огонь? — Быль… а может, и выдумку. Кто знает, владыка, как оно было на самом деле. Тони чудится запах недавнего дождя и свежей травы, которые Паркер впервые принес ему вместе со своей душой. Он кроется за безразличием, продолжая заниматься делами, пока Питер самозабвенно продолжает говорить о тех, кто верил, любил и страдал. Простодушный глупец, которому будто ведомо что-то, что неведомо самому Тони. Что-то, что всякий раз, когда Бог пытался это понять, ускользало от него. Тони хочется встряхнуть Паркера за грудки да прокричать: «Обернись! Обернись и посмотри, куда тебя самого привела твоя хваленая любовь!» Усвой уже жестокий урок, мальчишка, усвой. Но Бог только слушает очередную сказку. Глупая мысль о том, что Питер идеален для него, мелькает где-то на периферии сознания: рассудительная холодность усмиряла бы смертную горячность, власть и сила бога хранили бы уязвимого мальчишку от всего, что могло бы навредить. Человеческое милосердие и тепло смягчали бы неумолимость и жестокосердие бессмертного. Мысль, живучая сука, снова и снова пристреливается в зачатке. Питер отправляет Тони далеко-далеко за морские дали. Туда, где девушка с волосами цвета огня протягивает руку покалеченному чудовищу с глазами цвета проклявших его небес. Туда, туда, где истинная любовь, чистая и непорочная, какая бывает лишь в сказках. — Дай угадаю: опять счастливый конец? — В какой-то степени. Для нее, пожалуй, да, конец почти счастливый. — Почему почти? — Потому что он убьет ее. А она, к своему счастью, так и не узнает, что проклятие с чудовища не снять. — А как же любовь? — Ты говоришь мне о любви? — Питер рассмеялся. — В твоих сказках все о любви, — пробурчал в ответ Тони. — А кто сказал, что это — сказка? Чудовища ведь тоже люди, — потупляет взгляд Питер. — Пожалеть стоило бы его, потому как человек внутри чудовища понятия не имел, что натворил. Человек-то ее любил. — Так ты считаешь счастьем умереть от руки любимого? — надменно усмехается Тони. — Вот ты-то? — Если и терять жизнь от чьей-то руки, то пусть это будет рука того, кому эта жизнь была отдана. — А что насчет души, малыш? — Тони наклонился, пристальнее всматриваясь в глаза. Не дает даже шанса на ложь. — Как насчет смерти от руки того, кому душа отдана, а? Питер смотрит на него пристально, впервые за эти несколько месяцев вспоминая, кому и какие сказки рассказывает. Не гость и не ровня — всего лишь смертная игрушка, которая будет служить, пока бессмертному господину не надоест. Прикажет плясать — будет плясать, прикажет броситься на нож — бросится. — Как будет на то твоя воля, владыка, — чеканит Питер, вызывая лишь насмешливое хмыканье. И ответ-то вроде как правильный, но Тони тошно от формулировки. Наверное, в каком-то другом мире, Питера ждало счастье. Взял бы себе в жены человечью девку и жил бы с ней до конца жизни. А потом стал всего лишь одним из тех, кто безмолвно бредёт в полутьме в гулкой тишине. Собственник внутри Тони рычит громче адских псов. В какой-то из жизней Питер, наверное, пришел бы к нему добровольно. А ну как и полюбил бы — чем черт не шутит?.. И Тони бы непременно поверил в это, если бы только верил в сказки.

***

— Верни! Смертельное однообразие нарушается нежданно. Питеру бы мимо пройти да уши заткнуть, но живое любопытство оказалось куда сильнее, заставив мальчишку притаится в темном лазе неподалеку от входа в чертов чертог. Взгляд новой гостьи безумен, как безумен он бывает у любой женщины, оказавшейся на ее месте. Она была способна перестроить все в этом мире, одна только Смерть служила не ей — у той другой хозяин, собственник, каких поискать. — Верни мне их, Тони. Я испробовала все, мне это не под силу… Но тебе! Тебе подчиняется сама Смерть. Верни, верни мне моих сыновей! Как красива она была!.. Печаль — и та послушно голову склоняла перед нею. Бессмертная Богиня с глазами самой яркой утренней зари была прекраснее всех, кого Питер видел прежде. За свою красоту платила она Горем, что тяжелило тонкие плечи, и Болью, серебряной нитью вплетавшейся в длинные локоны. — Я не могу, Ванда, ты знаешь законы, — отрезал Тони, грубо пережимая запястья ладоней, что лежали на его груди. Каждый раз, когда Ванда, послушная прихотям Богов или собственного сердца, меняла реальность, она теряла себя. Свой разум. Каждый день Ведьма тихо борется за то, чтобы держать себя в руках, чтобы всё было в порядке. Она говорит себе: «Я заслуживаю счастья. Хочу принести в мир что-то хорошее. То, что смогу полюбить». Ведьма рожает детей, даже если не может. Играет в мамочку, чтобы почувствовать себя кем-то, кого считает нормальным. В конце концов она теряет и это, вместе с собственным разумом, и единственным желанием ее становится… — Верни моих детей! — Я не могу возвращать к жизни, Ванда, — спокойно повторяет Тони с глупой надеждой, что безумица услышит его. — Ты любишь сделки? Так заключи и со мной! Никому я не служила, Тони, но тебе буду. Верну все, чего ты хотел, все, что захочешь… Помнишь ее? — в маленьком танцующем огоньке на ладони Ведьмы заплясал силуэт женщины — высокой, стройной, с длинными вьющимися волосами, сотканными из языков алого пламени. — Любовь служит мне так же, как Смерть тебе, — рядом с женщиной возникла маленькая девочка, которую та подхватывала на руки. — Это будет твоим. Только верни моих детей. Не будь жестоким палачом, Тони, прошу, не казни моих детей за мои грехи... Щелчок пальцев спалил сладкое видение синим пламенем. — Меня это больше не трогает. Палач? Да, пожалуй, я палач. Но ответь, спрашивают ли палача, отдавая ему приказ? Ты в своем горе видать забыла, что Жизнь у нас другому Богу служит. Он чутка повыше сидит да иначе выглядит. Не меня тебе нужно умолять. Сила владыки мертвых велика. Можно разбиться о неё, как корабль о скалы, но будет ли скала виновата? У живых было много богов — любви, безумия, отваги, войны… У мертвых бог был один. Он был их главным полководцем и слугой. — Кого же мне еще умолять, о владыка? — истерично прошептала Ванда. Последняя надежда ускользала от нее, присоединяясь к теням павших, чьи стоны раздавались по осточертелому царству. — Я сестра каждому из вас, и каждого я молила. Молила Жизнь и молила Смерть. Увы, милосердие нынче плохо идет на рынке. Так кого еще мне умолять сжалиться над матерью мертвых сыновей? Кто заглушит их крики в моей голове?! Скажи, владыка, и я пойду к нему! Голос Ванды становился громче и громче. Снедаемый все более жгучей ненавистью, он отскакивал эхом от каменных стен. Дрожал пол, дрожала и тихая гладь реки. Казалось, даже ледяные камни отзывались на ее боль — но что они могли? — Довольно, — властный приказ перекрывает ее крик, усмиряет камни и реку, ставит на колени Ведьму. Безумие — ее крест; одиночество — удел. Любовь, что служила Ванде, проигрывала им стократно. Тони опустился на корточки, мягким движением поднял голову за подбородок. — Твои дети давно уже в другом месте, — тихо проговорил Тони, стирая слезы с ее щеки. Он говорил вкрадчиво, неторопливо, как будто вел диалог с неразумным ребенком. — Они счастливы, они не знают горя и печали. Они ждут тебя среди зеленых полей и высоких горных вершин. Там отец, что любит их всем сердцем. У них большой дом, где царит вечный покой, — его глаза на мгновение потеряли сапфировый огонь, обретая оттенок самого горького шоколада. — Не в моей власти вернуть их, Ванда, клянусь тебе. Но однажды вы снова будете вместе. Даю слово. Тони притянул ее ближе, крепко обнимая за дрожащие плечи. Он баюкал ее колыбельной ветра, усмиряя безумную одержимость, и Ванда постепенно затихала в его руках. В конце концов, и боги, и люди плакали на одном языке. — Я стала забывать их глаза, Тони, — призналась она. — Помню лишь голоса, что утаскивают меня все глубже в темноту. Я теряю разум и теряю себя. Есть ли у нас душа, Тони? Даже если есть, моя ушла вместе с ними. Ванда цеплялась за сильные плечи, словно боясь упасть обратно, в беспросветную тьму. Она чужая здесь — в загробном царстве бессмертной не место. — Позволь увидеть… Дай вспомнить их глаза, Тони, в последний раз, — опустошенно попросила Ванда. Тони сделал глубокий вдох и очертил пальцами в воздухе голубоватую дымку. Дым тяжело перекатывался перед ними сизыми кольцами, путался в тонких женских пальцах, вкладывая в ладонь тяжелую ручку. Невесомые нити переплелись в причудливом узоре, обретая очертания овального зеркала. Стоило Ванде сжать крепче, на венце отразилась ее корона, ее магией пропиталась мертвая сталь. Ведьма вцепилась в это зеркало, но вместо собственного отражения увидела двух мальчишек, наперегонки поспевающих друг за другом. На бегу они запрыгивали на руки к высокому и крепкому мужчине, кружившему их без малейшего труда. — Они не кричат, — прошептала Ванда, проводя по стеклу кончиками почерневших от древней магии пальцев. — Я слышу их смех… Слышу, Тони! Ты ведь тоже слышишь?.. — Это твое, — сказал Тони, поднимаясь с колен. Глаза неумолимого Бога снова вернули ядовитый ледяной оттенок, скрывая милосердие за личиной безразличия. — Оставь свою боль, Ванда. Твои сыновья всегда стоят за твоей спиной. По ее щеке скатилась последняя слеза, что осела в дрожащей полуулыбке. Цепкие пальцы прижали драгоценный дар к груди. Ванда не знает, что магия подаренного зеркала не в том, чтобы еженощно показывать матери ее детей. Зеркало впитает в себя ее горе; даст покой и вернет потерянный рассудок. Заберет неподъемный груз, перекладывая на другие плечи, для которых чужое горе — не новая ноша. — Спасибо, — бессильно шепнула она прежде, чем алый дым поглотил ее, растворяя в воздухе. — Спасибо, Тони, — эхом оседало в воздухе, пока дым рассеивался. Питер беззвучно шмыгнул обратно в покои, боясь выдать себя. Дозволено ли смертному мальчишке было видеть слабость тех, кто вершит судьбы? «Палач? Да, пожалуй я палач. Но ответь, спрашивают ли палача, отдавая ему приказ?» — отпечаталось где-то на подкорке, выбилось глухим стуком под ребрами. Палач ли выбирает тех, чью жизнь обязан забрать? Питер никогда не спрашивал себя: сам ли Тони выбрал дно земли? Вечно смотреть на тех, кто когда-то жил, и никогда не жить самому. Влачить бессмертное существование здесь, где жизнь и любовь существуют только в сдохшем и уже охладевшем виде. У Питера перед глазами все еще стоит Ванда, молящая увидеть своих детей. Безумная бессмертная со смертной любовью — убийственное сочетание, как ни крути. Питер видит в ней себя, ведь он с таким же отчаянием молил Бога о милости, отдавая все, что у него было — смертную душу. Ванда не могла предложить того же дара. Ярче Ванды Питер видит лишь глаза, темные, почти черные, на мгновение проступившие сквозь сапфировое сияние. Этим вечером Тони приходит к нему сам, тащится шаткой походкой и с темной бутылкой в руке. Сверкает глазами-лезвиями и молчит. — Почему не спросил? — резко спрашивает он. — Что не спросил? — Про Мэй, — поспешно буркнул Бог, делая глоток и едва заметно морщась. — Почему не спросил? Хотел ведь. Питер прячет глаза, чтобы не показывать слабость, но его Бог — беспардонен и жесток. От него не спрятать чувств. Он как безумный хватает за подбородок, больно сжимает, поднимая кверху: чтобы глаза в глаза, чтобы никаких уверток. Пока Тони усмехается (смеется над ним, право слово, как будто недостаточно унижений), Питер вскидывает упрямый и обиженный взгляд. Тони знает: гордый мальчишка не заплачет, не скажет ему, какой же он мудак. Питер промолчит, Питер проглотит — у него другого выхода нет. — Не захотел, — сквозь зубы цедит Паркер. — Задай сейчас. Мнется мгновение, но хватка на подбородке становится сильнее, норовя сломать челюсть. — Где она? — спросил и сразу замер, потому что ответа боялся. Потому и не спрашивал. Тони читает это в его глазах и ослабляет хватку, хотя и рук по-прежнему не отпускает. — Там, где покой, — тихо отвечает Бог. И Питер верит, потому что этот Бог ему никогда не лгал. От Тони пахло пустотой и крепким алкоголем. Руки его обжигали сильнее льда, а глаза полыхали сапфировым сиянием ярче прежнего. Питер чувствует беспомощное отчаяние, повисшее в эту самую минуту. Чувствует его и Тони. Но ни один не решается произнести вслух, ибо слишком хрупок тот сказочный мир, который они вместе построили. Ибо слишком хрупко то чувство покоя и умиротворенности, которое каждый вечер прокрадывалось на цыпочках в адамантовые покои. — Живым — живое, мертвым — мертвое, — философски и невпопад выдает Тони, отпуская Паркера, и отворачивается, направляясь все той же шаткой походкой к выходу. — А кесарю — кесарево, — выплевывает он и салютует в пустоту, делая еще один глоток. — Тони? — окликает его Питер. Бог не отвечает, но останавливается. Стоит спиной, лишь чуть заметно поворачивает голову. Питер подходит ближе. Сам не понимает, что делает, но ему это кажется правильным. Робко обвивает руками, жмется щекой к каменной спине. Тони едва слышно выдыхает, прикрыв глаза: он слишком пьян для самоконтроля и позволяет себе крошечную слабость в руках мальчишки. А Паркер и пользуется этим бессовестно, вытаскивает бутылку из холодных рук и тащит Тони по направлению к собственной кровати. Укладывает бережно, точно не Бога мертвых сейчас баюкает, а обычного мужчину из плоти и крови. Тони отключается почти мгновенно, впервые на памяти Питера засыпая мертвым сном. Мальчишка и дышать боится, чтобы не разбудить, только покрывалом накрывает, да жмется к Богу ближе. Парадокс, но этой ночью с ним почему-то становится теплее. Сказочники, так любимые Питером, наверное сказали бы, что два сердца — человечье и бессмертное — в этот миг сходились, шли навстречу друг другу, как сливаются подземные ключи, невидимо, неслышно… и неотразимо. Но в сказки Тони и Питер больше не верили.

***

С тех пор, как Тони заснул в кровати Питера, ничего, в общем-то, не изменилось. За исключением сущей малости: лекарство от бессонницы Питер все-таки нашел. Хреновое лечение, правда. Но божественно действенное. Питер молча свивается клубком возле Тони каждую ночь. Ему больше не страшно рядом с низверженным с небес Богом. Все становится совсем наоборот: тихое размеренное дыхание убаюкивает Паркера лучше всякого снотворного. Баки и Клинт однажды становятся случайными свидетелями идиллической картины. Сапфировый отрезвляющий взгляд, сторожащий человечий сон, засовывает все последующие вопросы обратно в их же глотки.

***

— Чем обязан, дорогая? — безразлично спрашивает Тони, даже не обращая внимания на раскинувшуюся на троне красавицу, которая легко покачивала ножкой в воздухе. Рыжая прелестница сидела поперек, перекинув стройные ножки через один подлокотник и опершись спиной на другой. Ядовитые твари сползли с трона и вились теперь вокруг нее, как дети вьются вокруг матери, ища ее внимания. — Пришла отдать должок за сестру, — нагло отвечает та. — Тут такое дело. Маленький косячок, сущая безделица… Тони устало закатывает глаза: ведь знал же, старый дурак, что не стоит связываться. Что Любовь и Ненависть всегда попарно идут, и обе они непременно явятся друг за другом. — Иди к черту, Наташа. — О, да я бы с радостью! — хлопнула она в ладоши, юрко спрыгнув с трона на каменный пол. — Да только я уже у него. И вот задачка, Тони, чисто анекдот. Ты только послушай, смех-то какой! Являюсь я, значит, к черту, а тот мало, что завел себе новую игрушку, так еще и привязался к ней, как последний осел. Ну ты подумай: ослиный черт — это же умора! — рассмеялась Наташа. Смех ее остер, как остры и черты прекрасного лица. Богине мягкость сестры не к лицу. — Ты ничего не перепутала, радость моя? — шипит Тони, пока сизый дым змеями оплетает стройное тело, поднося чертовку ближе. — Не забыла, с кем такие речи ведешь? — Успокойся, Тони, — примирительно хмыкнула Наташа. — Я пришла с миром, ладно? Отпусти, а то потом все платье как прокуренное от этих твоих фокусов, — фыркнула она. Щелчок пальцев — дым расстелился по полу. Лишенная невесомой поддержки Наташа со звонким вскриком рухнула на каменный пол. — Грубиян! Вот как был грубияном, так и остался, — пробурчала она, поднимаясь на ноги. — А впрочем, я здесь не за этим. Пришла сказать спасибо и все такое. Наташа скривилась от собственных слов — слишком уж непривычны они были для нее. Но знали бы Боги, сколько ночей она просидела около кровати сестры, сколько слез ее она вытерла и какие раны эти слезы выжгли на ее коже. Наташа материализовала в своей руке тяжелый бокал, выкованный бессмертными для бессмертия, и звонко поставила его на край каменного стола. — Та-да-а-ам! — нежные запястья выгнулись в презентующем жесте. — Откуда ж ты взяла это, лапуля? — от любезности в голосе Тони сводило скулы. — Позаимствовала у нашего златокудрового ретривера, — невинно пожала плечиками Наташа. — Возможно, забыла разрешения спросить, но он у нас слишком занят, чтобы просьбы слушать. Она сделала шаг навстречу. Вставая нос к носу с Богом, что смотрел с затравленной усталостью. Тони от нее ничего хорошего не ждет: у нее не было никогда жалости, как не было и души. Отравлены ее губы и отравлены речи, в рыжих волосах — ядовитые змеи, светом зеленых глаз освещен вход в его царство. Наташа поджимает губы, стирая с лица насмешливую улыбку, и смотрит в сапфировые глаза, разглядывает внимательно, точно хочет в чем-то убедиться. — Ванда больше не кричит ночами. Ее взгляд стал ясным и светлым. А как она смеется! Я так давно не слышала этого смеха, Тони… Так журчат ручьи подле вечных врат, так поют птицы в рассветный день. Знаю: это ты забрал ее боль, — она чуть заметно склоняет голову в призрачном подобии поклона: для несгибаемой Наташи это уже слишком много. — Знай же и ты, что слова Ванды в силе, владыка. Если призовешь, не только она будет служить тебе — мы обе будем. Это, — она кивком указала на кубок, — послужит доказательством моих слов. — А что ж с ретривером? Наташа только шкодливо блеснула зелеными змеиными глазами. Ей Ненависть в услужение дана, и Ненависть эта многим принесет погибель. Наташа привстала на цыпочки, касаясь губами холодной щеки. — Совет напоследок, Тони, — шепнула она. — Не испытывай Любовь на прочность. Она нынче носит траур, — усмехнулась Наташа, уходя обратно во тьму, из которой и явилась.

***

— А давай новую сделку, душа моя? — усмехается однажды Тони. — Расскажи мне то, чего я не знаю. Любую историю. Удиви меня. — И что взамен? — Свобода. Уйдешь отсюда и живи полной жизнью. Даже не вспомнишь этот год, что провел здесь. Питер лишь недоверчиво покосился в ответ. А могут ли бессмертные всевластные боги выжить из ума?.. — А если не смогу? — Тогда будешь весь мой. — Я и так… — Твоя душа моя, мальчик, — скучающе пояснил Тони, закатив глаза. — Хочу все. Жаден, признаю. Душ-то у меня, видишь ли, полно… — ближе подходит, как опытный охотник, осторожничающий со своей добычей. Проводит тыльной стороной шершавой ладони по теплой коже… Питера от этого прикосновения в дрожь бросает. Да не в ту, что от страха, — у этой дрожи природа иная. — Хочу и душу, и тело, — хрипло отвечает Тони, наклонившись близко-близко. Тони помнит, как неприятно было Питеру от подобного внимания. Напугать надеется, оттолкнуть да подальше. Питеру ведь пока еще невдомек, что у бессмертного владыки на уме своя игра. «Соглашайся, дурак. Соглашайся и беги отсюда, пока отпускаю», — шепчут голубые глаза. Но Питер только шумно выдыхает, медленно млея от этого касания. «И так ведь твой уже», — рвется из груди. — Согласен, — отвечает Паркер и резко тянется навстречу, целуя холодные губы — всего-то как скрепление сделки, ничего больше. Не этой реакции ждал от него Тони, но Питер целует неумело, что Бога ведет окончательно от этой юношеской смелости, граничащей с каким-то безумием. Питер сам был как одно большое безумие. Питер Паркер не умел молиться. Да и к чему? Боги не слышали его молитв, но теперь Питеру на это плевать, ведь Тони слышит. Его личный судья и единственный Бог, которому Питер обещан. Глядя в голубые глаза своего Бога, Питер вспоминает старую клятву, которую давали солдаты, присягая на верность великому кесарю. Или Цезарь, или ничто. Питер готов был принести свою присягу: или Тони, или ничто. — Только мне нечего рассказать тебе, владыка, — признается Питер. — За исключением разве что одного… «Посмотри, посмотри внимательнее, Тони: здесь нет фальши», — шепчет проклятая душа. Питер уткнулся лицом в его ладонь и коснулся губами, оставляя почти невесомый поцелуй. Прижал его руку своей; чтобы ближе, чтобы не убрал. А ну как морок? Уберет руку и растворится. Нет, Питер этого не допустит. — Правда в том, что сделка эта заведомо проигрышная, ведь без тебя я уже не смогу. Гони — не гони, а от тебя мне дороги нет, владыка. Тони смотрит остолбенело. Поджимает губы. Смотрит холодно и безразлично, когда твердой хваткой сбрасывает руки Питера со своих. — Удивил, — усмехается, являя личину беспристрастного повелителя Смерти. Пятится от него, но взгляд по-прежнему не отводит. Только от взгляда этого Питеру снова холодно становится, будто не его Тони на него смотрит, а Бог, повелевающий самыми страшными владениями. — Бартон! Проводи нашего гостя. Он здесь и так задержался. — Тони? — Свободен, Питер Паркер, живи, здравствуй и умри со своей возлюбленной от старости в один день! Уведи его, — зашипел Тони, обращаясь к Бартону. — Сейчас же! — Пит, — предупредительно сказал Клинт, настойчиво беря Питера за локоть. Как ни крути, а мальчишка ему нравился, а потому идея о применении излишней силы Клинту не особо импонировала. — Пойдем, Пит, хуже ведь будет… — Я тебя люблю! — выпалил мальчишка, вырываясь из сильных рук. Замолкают все трое, только Питер тяжело дышит, да Клинт шумно сглатывает. На своем веку он еще не видел такой злости в глазах своего господина. «Ой, дура-а-ак», — хочется закричать Бартону, да боится взбесить черта еще больше. Тони молчит. Кивком приказывает Клинту убраться, пока сам подходит ближе. — Любишь? — прорычал Бог. — А чего стоит твоя любовь, мальчишка? Вчера ты продал душу за смертную девку, а сегодня клянешься в любви мне. Нет, ты не любишь, — выплюнул он. — Ты привязываешься, как бездомная собака, к любому, кто протянет к тебе руку. Нижняя губа Питера предательски дрогнула от жестоких и колючих слов; они вспарывали грудину, разрывали легкие — не продохнуть. — Я не собака. Питер дышит часто-часто, пытается не разреветься, да невмоготу. Стискивает челюсти сильнее и руки в кулаки сжимает до хруста. — Моя… — запнулся он, набирая в глубь больше воздуха — чтобы выдать сразу, на одном дыхании. — Моя любовь тебе не нужна — я знаю это. Но не смей говорить мне о том, что я чувствую. Когда-то давно, совсем другой любовью я любил и ее. Лишь теперь я вижу разницу. Но я не собака. А вот кто ты, Тони? Бог? Нет, ты не Бог, в тебе нет ни капли милосердия. — О, нет, мальчик. Поверь, то, что ты сейчас уйдешь отсюда живым — это очень и очень милосердно. — Милосерднее было бы скинуть меня в Тартар. — Любишь? — властно выкрикнул Тони. — Кого ты любишь, идиот? Посмотри же и ответь мне! Голубое пламя растеклось по телу. Оно сжигало ровную и гладкую кожу; вливалось в вены раскаленно-сапфировой лавой, обнажало на сильном теле грубые шрамы, прочерчивало глубокие морщины на прекрасном лице. Мертвый огонь небес, выковавший живого бога смерти. И глаза… Глаза его совсем-совсем другие. Темные, с медовой поволокой где-то в глубине. В его глазах — скорбь тех, кто оплакивал мертвых. Там боль и ненависть выгрызли зрачки-катаракты. Эти глаза выжигали мертвые. Эти глаза сжалились над матерью мертвых детей. — Такого любишь, Питер? — с ненавистью и горечью прошипел Тони: самому от себя противно, что хоть в могилу лезь. — Пойди прочь, Паркер. Ты еще успеешь вернуться сюда. «Не ко мне», — от этого Тони хочется обрушить к чертям весь каменный чертог. А мальчишка только молчал, нервно закусывая губы. — Люблю, — тихо-тихо прошелестел он. Тише, чем тени внизу, чем беззвучное журчание реки мертвых. — Люблю, — уже громче повторил Питер. Двух широких шагов хватило ему, чтобы оказаться нос к носу с Тони. Мальчишка на пробу коснулся пламени, боясь обжечься. Питер еще не знает, что огонь этот ему давно покорен, не навредит. Под человеческими прикосновениями пламя ушло обратно вглубь тела, что стало ему клеткой. Покорный воле хозяина, точно ручной дьявол ждет он, пока призовут вновь. Тот, кто прежде казался безотрадным и неумолимым существом, виделся Питеру теперь совсем другим. Живой, навеки запертый в одиночестве среди мертвых великий Бог, чьим владениям ни один смертный не позавидует. — Ты назвал меня бездомным псом, владыка, — твердо проговорил Питер. — Пусть так, твоя воля. Но разве же псы любить не могут? Не верь, не надо мне твоей веры. Но слушай же, любитель сделок, я предлагаю тебе новую. Моя душа и тело в обмен на… на это, — он кивает на асфодель, проросший у самых ног Тони. Тысячи и тысячи их растет по берегам реки, один из миллиардов сорняков, которые уже поперек горла встали. Кроме них да количества мертвецов в этом царстве вообще ничего не растет. Продать душу за сорняк? Смешно. А впрочем Питеру не привыкать, он так уже делал. — Снова на те же грабли, Питер? — испытующе спрашивает Тони, сдавливая ему шею сильной рукой, проводит большим пальцем до подбородка заставляя вздернуть голову еще выше. Ищет хоть один проблеск лжи — самый крохотный, ему было бы достаточно, чтобы зацепиться, оттолкнуть и забыть. Смотрит пристально, неотрывно. На тонкие сухие губы, на упрямое лицо, что всего мира стало дороже. В глаза, от взгляда которых ему не скрыться даже в самом темном, самом мрачном коридоре ада. — А это новая модель. — И вот так просто продашь мне душу второй раз? Тони знает наперед ответ и все равно боится, как последнего приговора. Ему и ответа-то уже не надо — он и так готов все отдать, против небес за мальчишку пойти. Как смеялся он над глупцами, которых пачками сюда ссылали происки забав Любви, и верил, что уж его-то эта дьяволица не достанет! Хитра, чертовка. Везде лазейку найдет, всюду пролезет со своим дурманом, даже сюда, где только мертвые и ползают. Мертвые да их Бог вот теперь еще. Но любовь ли это? Можно ли любить так, что от собственного бессмертия скулить хочется, что нужен, нужен до дрожи всего лишь один из сотен-тысяч душ, что скитаются по земле. Уж скольких он видел — все как один стояли перед его судом, покорные его воле. Откуда ж этот взялся?.. — Продам. Питер тянется ближе, сокращая расстояние, касается холодным носом щеки. Так близко… Ему бы только чувствовать сильные руки, что прижимают к себе, другого и не надо. Без богов люди живут, а он и без дьявола проживет. Черта с два, правда, проживет. — Глупец, — рычит в ответ Тони, отмирая от робких прикосновений, превращаясь в обычного мужчину, из плоти и крови, который тоже и любить хочет, и любимым быть. Не всеми, нет. Одним лишь мальчишкой этим, что так беспечно разбрасывался своей жизнью. — Забирай свой сорняк. Все эти гребаные сорняки забирай. Тони ему отстраниться не дает. Точно дорвавшийся стервятник вгрызается в сухие, обветренные губы, что хранят соленый вкус давно высохших слез; они шершавые и с небольшими коростами от уже заживших ранок. Бог торопливо ведет языком по каждой из них, зализывая, точно раненного зверя. Тони целует так, будто никого не целовал целую вечность. Питер чувствует странное тепло под руками вместо привычного холода; а от объятий хозяина Смерти и вовсе ощущает себя самым защищенным во всех царствах. Питеру его губы точно вино. Оно пьянит и окончательно пристреливает чувство меры: ему надо больше, еще, еще, чтобы окончательно все из головы выбило. Чтобы до отвращения этим напиться, чтобы больше никогда-никогда… «Никогда-никогда» у Питера не получается. Тони разрывает поцелуй так же резко, как и начал его, прислоняется лбом ко лбу в доверительном жесте и прикрывает глаза, дышит часто через нос, да только надышаться своим мальчишкой не может. «Я хочу верить в твои слова», — шепчут губы, отвечая на поцелуй. У Паркера сердце замирает, когда с глаз Бога спадает сапфировая пелена. Такой Тони — настоящий, без защитных щитов и уверток. Такой он Тони — он только для него. «Я боюсь потерять тебя», — вторят руки, за бедра подхватывающие юное тело. Питер оплетает его ногами, руки узлом на шее сцепляет. Паучок-дурачок подставляется под нежные ласки, притираясь ближе. «Я люблю тебя», — выстукивает наивное, глупое-глупое сердце, когда Тони слитным движением соединяет их тела, забирая всего и без остатка. Его теперь, навеки его. По праву и без прав. Потому что больше отпустить не сможет. К ним Смерть подойти не посмеет, а Любовь и вовсе на верность присягнула. «Я не смогу без тебя», — обещает рассудок перед своим уходом, пока Питер направляет его движения, стонет в губы, касается везде, где только может дотянуться. Чувствует застарелые шрамы, скрытые под кожей, и целует каждый из них, каждый залечивает. «Я тебя сберегу теперь», — клянется сердце, отданное на добровольное растерзание. Питер проводит пальцами по испещренному тонкими морщинами и едва заметными шрамами лицу. Тони смотрит на него пронзительно уязвимо, пытается не думать, что бездомным псом привязался скорее он; что сдохнет без этого полоумного смертного бессмертный Повелитель мертвецов. Велика сила палача до тех пор, пока сам жертвой не оказывается, пока в чужую руку свой меч не вкладывает с надеждой на милость. — О, господи, — вязко стонет Питер. Тони отвечает ему самодовольной пьяной улыбкой, рвано поддаваясь вперед, сравнивая векторы силы и страсти. — К твоим услугам, малыш.

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей, Я ключи закину и псов прогоню с крыльца — Оттого что в земной ночи́ я вернее пса.

М. Цветаева