Шавы и газировки не повреждай

Се, гряду скоро, и возмездие Моё со Мною, чтобы воздать каждому по делам его. 22:12

Жрать хотелось немилосердно. Оно и понятно, Игорь в последний раз ел утром... Нет, не утром, раньше, кажется, ночью. Вернее, вечером кофе хлебанул, прикусив подслащенный кофеин печенькой, которой его угостила Ксюша перед тем, как самой идти домой. К трём Игорь тоже засобирался, добрался до дома, поспал несколько часов, а затем, уже стоя у холодильника, вспомнил, что завтракать нечем и не на что. Владелец "Шава 24" виновато развёл руками, тыкая в виновато пищащий прибор - тот с вечера барахлил, а потому оплату по карте пока не принимал. Есть же в долг Грому не позволяли принципы, поэтому пришлось тащиться в ближайший банк, чтобы снять наличку. Кто же знал, что за деньгами в него обратится не только Игорь, но и доморощенные грабители? Поэтому, сидя у Прокопенко, Игорь чуть ли не слюной исходил, мечтая и уже чувствуя на языке вкус собственноручно слепленных пельменей, но... Звонок от воспитательницы о пропаже Леши был важнее, и трапезу пришлось отложить. Опять.

***

И если кто захочет их обидеть, то огонь выйдет из уст их и пожрет врагов их; если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту. 11:5

Игорь даже удивился, что самоназванный убивец не расслышал, как у него урчал живот, выдавая. Сколько на своём веку лжепророков Гром повидал, а таких наглых ещё не встречал! Тоже мне, Правосудие. Гречкина было не спасти - уж что-что, а Игорь видел это точно, ещё на суде различив все признаки. Потому и остановил Лёшу - тому незачем было становится орудием кармы. Та могла справится и сама, без лишних людей. ...Но, видимо, не в этот раз. То, что всё не так просто, он понял, когда ряженный перехватил пущенный им камень. Этого не могло быть, вернее, могло, в трёх случаях из семи миллиардов, но... Первый бы, скорее, этот камень обратно ему в рожу метнул. Второй - уклонился, хмыкнув. - Кто ты? Ты... Не имя, не слово, не сорвалось с губ. Не успело. Глухо клацали сопла, заново готовясь к залпу, завыли горнила, когда тёмные длани начали подниматься всё выше, заливая его огнём с ног до головы.

***

И дам ему звезду утреннюю 2:28

Очнулся Игорь только под утро - больше от шока, чем от нанесенного пламенем вреда. Огнеметы оказались внезапно мощными, плоть с него сожрали разом, и даже ему потребовалось время, чтобы заново нарастить мясо. Гром встряхнулся, смахнул с себя пепел, огляделся и вздохнул. Махнул рукой, вытаскивая из воздуха первым делом кепку, и только потом - джинсы с курткой и футболкой. Энергии у него были самые крохи, на приличный вид и возврат ключей с телефоном пришлось тратить последние, а потому носки вышли с дыркой. Ну ничего, доберётся до дома, там можно будет отдохнуть и... Оглядевшись, Игорь вздохнул. Даже машина уже перестала тлеть, а полиции не было. Значит, о смерти Гречкина ещё никто не знает. Значит, придётся докладывать самому. Живот требовательно взвыл, намекая на то, что скоро дырка будет не только в носках, но и в нём. Однако, приём пищи временно откладывался - пока все бумажки оформит, ещё часа три пройдёт. Ну ничего - чем дольше голодать, тем вкуснее заслуженная шава!

***

знаю твои дела; вот, Я отворил перед тобою дверь, и никто не может затворить её; ты не много имеешь силы, и сохранил слово Моё, и не отрекся имени Моего. 3:8:

Алгоритм поисков был известен вдоль и поперёк, за столько лет Игорь вызубрил его как "Отче Наш" в частности и большую часть религиозных текстов в целом. Не из интереса, а по работе надо было, что одной, что другой. Самое ироничное заключалось в том, что Игорь знал, кого ему нужно искать, но при этом понятия не имел, где: Чумной (насмешка? или всё же подсказка?) сам по себе был слишком ярким событием, чтобы за ним можно было разглядеть другие признаки и следы. А ведь ему приходилось ещё и о стажёре помнить - тот, хоть и был существом на редкость светлым, но всё же человеческим, а значит - подверженным влиянию, его и остальных... не являющихся людьми в полной мере. Хотя сам Димка Игорю нравился, чисто по-человечески нравился. Следовательного, Грому приходилось быть с ним вдвое осторожнее, чтобы не погубить. На счастье, при очевидной смекалке, опыта Димке всё же не хватало, и уйти от его надзора оказалось достаточно легко. Да и оставалась не так много: посетить Разумовского и пробить информацию по своим каналам. Последнее - почти буквально. Открывшего ему дверь Коцита смело к противоположной стене, распластав по ней. Игорь одним движением руки остановил кинувшегося к нему Стикса, тихим рыком замедляя остальных. Коцит, встряхнувшись, спросил: - На кой явился, тварь Деметрова? Гром оскалился. К грекам он, как и главному "работодателю", никакого отношения не имел. Ну, почти - всё же, мифы и легенды не на пустом месте возникают. Особенно этот. - Кандаон в городе был? Флегетон фыркнул, складывая руки на груди. - А что, похоже на это? Игорю даже смотреть на него не надо было, чтобы Флегетон, всего секунду спустя, свалился на пол, скрючившись и скуля. Закогтившиеся руки начали бессильно скрести живот, пытаясь избавится от муки, но майор только дернул уголком, и тот взвыл, на глазах теряя человеческий облик. - Хватит! - вставая между Громом и Коцитом, привлекая внимание к себе, произнёс Ахерон. - Он был здесь, но уже пару лет не появлялся. - Так бы сразу. - Кивнул Гром, тут же поворачиваясь и уходя. Однако, замер в дверях, задавая последний вопрос: - А близнецы? Стикс, что помогал Коциту встать, соизволил прошипеть, клыков не скрывая: - Летссс двадцссааатьсс ни ссслуххссу, ни духхссу... Игорь снова кивнул, сдерживаясь изо всех сил, оставляя их. Двадцать лет... Значит, двадцать лет назад они всё же здесь были. Причем, оба.

***

..которые говорили громким голосом: достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение. 5:12

Взять себя в руки и успокоится Игорю удалось только в лифте в башне Вместе. И то, пальцы до сих пор трусились, стоило ему только подумать. Двадцать лет. Для них - не так уж и много, но... Двадцать лет, а он и не знал, что они были настолько близко к нему! Причем, возможно все сразу! Так, двадцать лет... Двадцать лет назад, он большую часть времени провел не в Питере, а в лагерях - то в летнем, то в спортивном, готовясь к соревнованиям. В городе его почти не было, так что, появление своих, скорее всего, недолгое, мог и пропустить, особенно сам находясь в детском теле с большей частью заблокированной памятью и силами. Но вот оговорка рек по поводу того, что их обоих не ощущали... Значит, первому всё же удалось его отыскать..? Механический голос радушно открыл ему все двери, пропуская в святая святых благотворительного фонда. И, как в храме и должно, пройдя, Игорь замер, услышав нервное, но доброжелательное: - Добрый день. Чай, кофе, газировка? Разумовский неумело, скованно улыбнулся, рваным, дерганным жестком указывая на автоматы в стене. А Игорь всё продолжал смотреть. Больно, как же больно...И как похоже! Он догадывался, что это заденет его, но подобное сходство не предполагал. Потомок? Теоретически, они способны иметь детей, всё же, даже ангелы сотворили нефелимов, но в их случае это даже сложнее, чем у божьих вестников. А у того, о ком он думает, и вовсе невозможно - по определению и по предпочтениям. А глаза - голубые. До дрожи, до пьяни, до голодного, разрывающего нутро желания подойти ещё ближе, заглянуть ещё глубже, утонуть в них. Игорь, как может, переводит взгляд и тему, и сам же делает хуже. Другое, иначе, но всё равно отзывается, будоража память. " В моем доме всегда будет пища для тебя..." На пробу, на удачу, на неизжитую надежду, Игорь каплей, слегка-слегка, задевает его частью своих сил. Разумовский крепче, до скрипа стенок, сжимает банку в своей руке, губы облизывает, взгляд отводя. И Гром отступает на шаг, скрывая разочарованное облегчение. Сергей Разумовский - человек. Совершенно замечательный, необыкновенный, невозможный, но... Человек. А Чумной - нет.

***

Се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего. 3:11

Игорь теперь знает о Разумовском всё, что только есть о нём в открытом доступе. Биографию, достижения, даже предположительные сексуальные предпочтения. Интернет - самая сверхъестественная из известных ему сил, хоть целиком и полностью является творением человеческим. Даже его виденье во многих вещах с ним не сравнится. Но, Сути, чего только люди не придумают, чтобы своей грязью других очернить! Нутро снова о себе напоминает, колет голодом и жаждой. Игорь морщится, потирая незаметно живот под футболкой, оглядываясь. Костик с Ксюшей утащили Дубина к себе, кормить пирожками с теплым чаем. На его собственном столе - кружка со свежим кофе и блюдце с тремя особо румяными и большими пирожками. Заботятся. Подкармливают. Следят. Игорю до сих пор неловко от этого, чисто человеческого, но так и не ставшего за века своим, ощущения. Причастности, принадлежности, нужности. Семьи. Это не сравнится с тем, с другим, исконным, нет, никогда, но... Им его хочется дополнить. Показать другим, таким же, как он, схожим, что они могут иначе, что они достойны этого, не смотря на свою природу. Окружить своей заботой и любовью. "Не потому ли ты так усердствуешь? Чтобы найти их, всех?" - скрипуче-извечно, не как песок в часах, но злаковыми зернами на весах, звучит внутри него. Игорь выдыхает. Не всё ли равно? Он просто соединяет приятное с полезным, и мгновение с вечностью в кои-то веки сплетаются вместе, давая ему отыскать давно утерянное. Игорь ерошит волосы на затылке, стукается мимолётно лбом о столешницу, сопит. А после, не поднимая головы, тянет на себя блюдце и кружку. Это его не насытит, но... Приглушить космическую пустоту внутри на время - вполне.

***

ибо пришёл великий день гнева Его, и кто может устоять? 6:17

Смотрит. Оно смотрит на него изнутри. Сережа закрывает глаза, но всё равно чувствует этот взгляд из пустых глазниц птичьего черепа. Пристальный, по тяжестью сравнимый со слезой голодного ребёнка, нечеловеческий. Бог смотрит на него, давит, одним взглядом подавляя всю его суть. Древний бог, с множеством имён, коротких и длинных, любимых и ненавистных, единственный из почитаемых, кому не оставляли, за ненадобностью, жертв. Бог смотрит на него Зверем. Смотрит волком, смотрит быком, вороном, человеком... Бог смотрит на него его же глазами, извечно-голубыми, извечно-правыми, безукоризненно и беспощадно. Губы шепчут, губы вторят, не молитву, но рода одного: "И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет." Серёжа морщится от мимолётной, паутинчатой щекотки в висках. Новое небо, значит, и он - новый? Бог улыбается, невесомо ероша огненные волосы. Он-не-Он, тот, что схож, как сон со смертью, как мор с хладом, обнимая его со спины, зачиняя напев. Тот плавит кости, как лихоманка на пике, веки песком смеживает, проникая в душу, в ту самую, где дремлет Тот, что не сотворён, но дар Его имеет и воплощает. Серёжа засыпает...

***

...и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? 13:4

... просыпается Чумной доктор. Игорь вскидывает голову, медленно поворачивая её на зов. Это походит на укол, которым сок пустого нутра прожигает стенки, только жжёт душу. Ну, или то, что ему её заменяет. Инстинктивно, неосознанно, сонно, Гром пожирает, того не замечая, принесенную ему в дань Димкой шаву, размышляя. Пир во время Чумы? Даже если один не желает, двоих это точно сведёт. Он слишком жаден и слишком груб, чтобы терпеть разлуку. И знает, что раз следы возникли, некто желает, чтобы их встреча произошла. Игорь ведёт в танце журналистку, которой позволил себя облапошить(как заставить кого-то понять, что его ищут? Раскричать об этом как можно громче), чувствуя на себе взгляд Разумовского. Он полон им, и Грому немного жаль, что Сергей был знаком с ним настолько близко. Нынешний он всё ещё чувствуется в чужом взгляде, но... иначе. Игорь ощущает это также тонко, как и каждое собственное движение, нарочитое, вальяжное. Подзабытое ощущение, как давно ему хотелось кого-то впечатлить? Он бывает разным, и этот, двумерный, эфемерный, светло-боязливый и стелюще-темный, редкий, можно сказать, причудливый, ласковый. Игорь... редко испытывает его к себе, и ещё реже - на себе. И тем приятнее чувствовать его тонкий дух, идущий от Сергея. Кто же ты, кто, мальчишка с лицом мертвеца? Насмешка мира или надежда? - Разумовский? Он не герой. - фыркает Пчёлкина, отпивая из бокала. Значит, всё же первое. - Ни один герой не будет заключать договора с Холт. Да и ни у одного героя конкуренты не мрут, как мухи. - Конкуренты? - выгибает рассеченную бровь Игорь. Юля смакует, момент и вино, но поясняет: - Разумовский удивительно легко взобрался на вершину с самого низа. Не умаляю его талантов, но... Насколько я знаю, каждый, кто пытался ему навредить, в итоге очень быстро устранялись из жизни. Причем, с виду по совершенно естественным причинам! То старая болячка обострится, то горшок на голову упадёт, и прочее в этом духе. ... А может, всё же второе. Не бывает таких совпадений, о нет. Когда Сергея скидывают с лестницы, Игорь прикусывает щёку изнутри, стискивая бокал до скрипа. Полу-желчный, полу-елейный привкус ихора отрезвляет, не давая сорваться в омут с головой. Да, он мог бы проявить себя в полной мере, но не факт, что даже это утихомирит всех, а не сделает хуже. Значит, нужно дейстовать как человек. Как почти нормальный человек. Он понимает, что его терпение получает награду, когда Сергей сам подходит к нему, благодаря за спасенную жизнь. Игорь щурится, размышляя: может ли быть всё одновременно сложнее и проще? Может. С ним, с ними - вполне. Он пожимает руку, одновременно давит, не силой, голой, чистой энергией, как это принято у младших, вроде вампиров и оборотней, во время установления метки на жертве или иерархии в стае. И это наконец-то срабатывает! Человек бы замер, подавленный чужой мощью. Сергей... вздрогнул, но не отстранился, лишь в глазах сверкнул золотой блик, и майор ощутил, как начинает гореть его лицо. Жаль, не от румянца. Он еле успел добраться до уборных, чувствуя, как полыхают скулы и лоб, покрытый испариной. Уперев руки в раковину, разомкнул губы свежей раной, позволяя темной от волшбы крови вытечь самой. Смольно-вязкая жижа даже смываться упорно не желала, но парой минут спустя скрылась с глаз, позволив умыть лицо, энергичными движениями стирая вместе с ссадинами выступившие на лице мелкие волдыри, струпья и язвы. Смотря, как тонкая розовая кожица на месте ран становится плотнее, пока шрамы не исчезают, не оставив и следа, Игорь хмыкает довольно, раздвигая губы, между которыми можно заметить самые кончики слишком острых зубов. Нашёл.

***

Се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего. 3:11

Для того, чтобы уверится в собственной догадке, понадобились ещё сутки - для сбора материала и создания на его основе подходящей истории. Пчелкину и Рек снова приходится потревожить, но втихую. Игорь опять забывает поесть, но это не имеет значения, когда он вместе с папкой добирается до башни. За стеклом лифта - весь Питер, как на ладони, точно обнаженное драгоценное сердце, горящее изнутри. А ещё - смутный собственный силуэт, ободряюще подмигивающий ярко-голубым глазом. Занятно, что они, при всей опасности, что несут роду людскому одним своим существованием, отличаются привлекательностью облика. Уж Гром, последним получивший собственный, это знает наверняка. Он опускает веки, уговаривая силу затаиться в нём до поры, до времени. Разумовский... по крайней мере, его часть, уже знает, что он не является человеком. Но Гром уверен, что тот ещё не подозревает, кто он на самом деле. А главное, нужно сделать так, чтобы самого Игоря не заподозрили. А то эти прятки ещё век продлятся. Для этого Гром половину ночи шлялся по всем известным ему нелюдским притонам, пропитываясь нечеловеческим духом, скрывая под ним собственную, ещё более инфернальную природу.

***

Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся. 3:19

Серёжа встречает его ласково и пылко, с бутылкой наперевес и накрытым столом, но отголосками его самого во взгляде, что становятся только ярче, когда Игорь садится ближе, соприкасаясь собственным коленом с чужим. Трогательный, живой, ласковый и Игорю... Игорю даже неловко из-за того, что ему предстоит с ним сделать. Конечно, он обязательно принесёт свои извинения после, вне зависимости от результата(хоть он и сомневается, что тот может быть иным), но... Гром тычет пальцем в фотографию Волкова, глумливо уточняя дату его смерти, во все стороны раскрывая по-вампирски(с час настраивал, отсекая лишнее в энергетическом отпечатке!) жадную ауру, тут же голодно присасывающуюся к золотистому ореолу чужой святости. Реакция следует тут же: сначала шоком и разочарованием, даже обидой, на лице, затем мгновенным штормом в магическом плане, чьё сердце зарождается у Игоря за спиной, а затем самым человеческим и внезапным - ударом пустой бутылкой по голове. Гром, задумчиво хрюкнув, прикрывает глаза, делая вид, что теряя сознание. Шелест перьев за спиной продолжает набирать силу.

***

И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай. 6:6

Слыша диалог на один голос, Игорь еле удерживается от того, чтобы покачать головой, то ли осуждающе, то ли восхищенно. Потрясающе. Просто обалдеть! Нет, ну надо ж до такого додуматься, чтобы... Игорь тормозит собственное сердце, когда шаги раздаются ближе - у вампиров оно без применения вите не бьётся, а он, как-бы, под кровососа старательно косит. Поэтому провисает в чужой хватке, позволяя волочь себя по полу, пока его не бросают прямо на чужие колени. Приходится сжать пальцы до боли от ногтей, когда о его кожу разбивается несколько чистых и удивительно холодных, до костей промораживающих слез. Он знает только одно существо, что может плакать такими. Что оплакивало его так. Тело куклой снова падает на пол, Игорь хмурится, упирая ладони в пол, чтобы подняться, когда слышит: - Я убью себя! Ну уж нет... Сегодня никто не умрёт. Ну, разве что Разумовский как дитя человеческое. Не более. Игорь пружинисто поднимается на ноги, одним движением за шкирку отдирая одного рыжего от другого, впечатывая его в стену.

***

И в нём найдена кровь пророков и святых и всех убитых на земле. 18:24

Вязкая, точно чадный дым, энергия, наполнявшая помещение, мгновенно исчезает, пожранная чужим оглушительно-опустошающим присутствием. Птиц, дернувшись, выбирается из пробитой им стены, падая на пол, но тут же поднимает голову, смотря злобными желтыми глазами. - Ты! - Ага. - кивает Игорь, хмыкая. - Привет, Зараза. - Игорь! - Серёжа кидается к нему, крепко хватая за локти, на секунду замирая, утыкаясь носом куда-то в грудину, после чего начинает ощупывать. - Ты... ты цел? Жив? - Солнце, да что мне сделается... - Игорь ерошит волосы Серёжи, сам его обнимая. Разумовский замирает на секунду, а после льнет, робко обнимая в ответ. Гром волос рыжих губами касается с благоговейной, застарелой нежностью, мягко рукой ведёт за спину, гладит, шепча. - Мы же не можем умереть. Сергей тихонько охает, вцепляясь в его спину пальцами, как когтями. Сказать что-то хочет, но кровь заполняет рот, слова глушит все. Игорь обнимает его ещё крепче, отрывая от пола, бережно перенося на диван. Теплая кровь мгновенно пропитывает ткань и руки чернотой, застывая муаровой гладью. Когда Игорь укладывает его на диван, Серёжа всё ещё дрожит, хотя Гром метил в печень и ошибиться не мог, не в этом. Он... хах, собаку на этом съел. Буквально. Цепляется за Игоря, и смотрит, смотрит невыносимо яркими глазами. Без злости, без боли, лишь с бесконечной надеждой, что с каждой секундой выцветает, как и радужка, пока та не становится сизой, блекло-бледной. За окном раздаётся сухой, без дождя, торжествующий громовой раскат и зарница молнии. Притихший Птиц медленно подходит к Игорю, не отрывая взгляда от обмякшего брата и хмыкает. - Ну привет... Обжора.

***

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить. 6:2:

Их было четверо, сколько он помнил. Первый, что был так похож с ним и различен, с венцом на челе, луком с огненными стрелами и глазами, ярче золота, рассыпаемого обезумевшими от отчаяния людьми перед его стопами. Он, проникал в города то потихоньку, тайными тропами, темной ночью, по звериным следам, то вместе с победителями, вернувшимися из далёких краёв, взяв его с собой. С влажными шрамами, спертым, пополам с кровью, кашлем, растревоженными чёсом язвами, безумными химерами идей. Однако, каким бы ни был его путь, в конце-концов даже короли склонялись перед ним в судорожных поклонах, отдавая трон. Он был первым, хотя многие называли его не в первую очередь, забывая о том, что именно он был сильнее там, где реже были другие, царствуя в изобилии, пиршествуя людьми.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нём дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч. 6:4:

Второй, волчьей сытью, тихой сапой, следовал за ним. И если глаза первого походили на птичьи, то его были звериными, острыми, точно голубоватая дамасская сталь, что дала им цвет. Конь его, ярко-рыжий, но не сильнее, чем всадники иных, нервно прядал ушами, жадно дергал носом, порываясь встать на дыбы, но под рукой хозяина даже звуки канонады не могли сдвинуть его с места. Долгие века его оружием был меч, хоть оное и не было обязательным - всё, что попадало ему в руки, становилось оружием, ибо таковым, лучшим из существовавших в мире, был он сам. Он первым бросался в бой, последним уходя с поля. Он приходил в оглушенные, воющие от боли города, то сотнями шагов разом, то бегом, то кротко, даже незаметно, проникал, грохоча металлом подков по мостовым, заставляя замирать сердца в предвкушении ещё непонятого, невидимого, но уже близкого. Он приносил с собою реки крови, и реки, иные, голодные и живые, шли за ним, как за собственным владыкой, хоть так и не называя. Он не был им, но он, сам того не желая, даровал им пищу, точно рачительный хозяин, собравший угощение для гостей. Он был верен и смел, следовал за первым, не задирал третьего, оберегал и почитал последнего. Так было всегда и осталось и поныне.

И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нём всадник, имеющий меру в руке своей. 6:5

У третьего, на самом деле, коня не было. И быть, по определению, не могло, по крайней мере, долго. А потому, он чаще прочих делил с кем-то из них седло и мощь, падающую на людей, благо, не смотря на рост, весу в нём, считай, и не было. Обмеленный ветром до сухопарности, охотничей поджарости, он приносил с собой то санумы и солнце, то иссушающие грозы, всё, что жадно вбирало в себя богатство земное, как и он сам. В сути своей он не был скуп и скраден, лишь ненасытен, а потому - небывало к людям близок. Ведь каждый из людей был с ним знаком, той или иной мерой, от обола до таланта. Медные чаши, скрепленные между собой на его поясе, звонко звучали, сталкиваясь под ветром, разносясь гулом далеко в разные стороны при каждом шаге, отзываясь в пустоте людской, вторя ей. Как же иронично, что до сих пор этот символ имеет над ним власть, хоть и иначе.

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя «смерть»...

Он был четвертым. Последним, но младшим было не назвать, ибо возникли они, если не одновременно, то от него. Рыж, как первый, скромен, что второй, такой изначально простой в сути, точно третий, но люди за столько лет так и не смогли его постичь, никто не смог. Первый мог поставить на колени любого, но не мог его победить. Второй - мог всё уничтожить, но бессильно склонял пред ним колени. Третий шел рука об руку, то будучи причиной, то проявляясь к его отсутствию, ничего большего и не желая, лишь им утоляемый.

...и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными. 6:8

Земля засыпала всё крепче от каждого его шага. До весны. До дождя. До тех пор, пока снова не сможет принести жизнь. Голубые, точно отражение неба в широко распахнутых глазах тех, кто уже его повстречал, очи смотрели на мир кротко и прямо. Самый наивный и честный из них, относящийся ко всем равно. Ему не нужно было ни символов, ни оружия, а потому люди даровали ему их больше прочих. И именно он первым нашёл способ избавиться, пусть и временно, от ноши, которую им даровал мир. Обретя хрупкое человеческое обличие.

***

В те дни люди будут искать смерти, но не найдут её; пожелают умереть, но смерть убежит от них. 9:6:

Осознание собственной природы настигло их не сразу, лишь когда люди, преодолев первородный страх, сменили почитание и боязнь на изучение. И тогда Четвертый понял всё слишком быстро и много, слишком близко к сути принял людские слова о себе. Смертные... такие слабые, такие хрупкие перед ними, не в силах навредить прямо, смогли поразить его сердце своей жестокостью. И в стыде своём, в приступе обречённого милосердия, он попытался отречься, от себя, от них и от мира. В ту пору они редко странствовали в одиночестве, но и собирались вместе тоже нечасто. И Третий, покидавший его реже прочих, увидев это, испытал ужас, ранее которого не знал: его собрат, его желание, его единственное из возможных насыщение, тот, кто исполнял его смыслом, корил себя за то... что просто следовал своей природе! За сам факт своего существования! Корил себя так сильно, что даже начал искать средство, дабы причинить вред себе самому, но... ... подобного просто не существовало. Покуда существовали люди, покуда люди могли их испытывать и испытывали, не было того, что могло их извести. Третий не мог этого терпеть. А потому, изменив себя, познав глубже, начал поглощать тех, кто мог найти ответ. Их родителей и жертв - людей. И средство было найдено. Не лекарство, не панацея, но... Опий, что мог ненадолго приглушить нелюдски сильную совесть перед человечеством. Уподобившись ему.

***

Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою 2:4

Серёжа, открыв глаза, очумело огляделся, после чего кинулся к сидящему возле него Игорю, заполошно его целуя, проговаривая между прикосновениями: - Прости, прости меня, я... - Опомнился, братец? - хмыкнул опирающийся на спинку дивана Птиц. Разумовский не оглянулся к нему, не замер, не замедлился даже в своём приступе нежности, виноватой ласки, но рыжего снова снесло, припечатав на этот раз к потолку. Свалившись с оного, Птиц охнул, и не вставая прошипел: - А помягче можно? Я и так сегодня пострадал! - Мало. Ещё надо. - то ли отвечая ему, то ли требуя от Серёжи большего, мурлыкнул Игорь, довольно жмурясь, подспудно радуясь, что в этот раз Разумовский не дама, а то в помаде был бы от плеч до бровей. - Додумался тоже, чужое тело занимать! - Да не занимал я. - буркнул тот, вставая на четвереньки и тряся головой. - Мы близнецы. Должны были стать. Долго подбирали возможность, но нашли. Только, кто ж знал, что он меня в утробе сожрёт! Нахватался у тебя дурного... Игорь только хмыкнул на стенание ишиопага, мягко целуя Сережу в ответ, обрывая и успокаивая. Тот, выдохнув, замер, прислонив свой лоб к его. - А Вояку куда дел? - махнув в сторону папки с делом Волкова, уточнил Игорь. Первый скривился, но вместо него ответил Серёжа. - Олег... мы с ним повздорили пару лет назад. Как теперь понимаю, он не знал, как вернуть мне память и... не решался сделать это сам. - Пожалеел... - Протянул Птиц, однако, договаривал уже хрипом, пришпиленный удвоенный волной сил. Если с каждым в одиночку он ещё мог попробовать потягаться, то вдвоём шансов не имел. - Зато ты никого не жалеешь, Чума. - всё же сорвался на него Гром. - Ты что в городе за представление устроил? - Понравилось? - быстро оучхавшись и подползя ближе, осведомился тот и тут же фыркнул. - Конечно да, столько же людей по зрелищу изголодалось! Ты же это почувствовал, ты не мог не ощутить! Да и как тебя было иначе выманить из твоей почти человеческой раковины? Гро...Голод лишь покачал головой, целуя четвертого в висок. Почувствовал, конечно. Такую жажду, такую ненасытность до зрелищ, до крови, до жестокости.... До правды, справедливости, до мести, нельзя не почувствовать. Но за столько лет, даже воплощение Голода может насытиться чужой кровью и болью. Вдосталь. И теперь он хотел только одного: больше никогда не оставлять Серёжу и остальных. Соскучился. Судя по взгляду Сережи, с тоскливой радостью оглядывающего то их, то фото в папке, он тоже этого хотел. Игорь снова крепче стиснул Сергея, прижимая к себе, и пообещал: - Мы вернём его, как можно скорее. Хочешь, можем вместе за ним слетать? Сирийцев, конечно, жалко будет, но... Серёжа рассмеялся, качая головой. - Мне кажется, не надо. Птиц прав - Чумной наделал такого шуму, что о нём скоро станет известно не только в России. Уж я-то постараюсь. А если Олег ещё и тебя увидит, тот точно первым рейсом прилетит. - И тогда Питеру точно настанет Апокалипсец. - довольно кивнул Птиц. Разумовский и Гром, переглянувшись, прыснули следом. Конечно, конец Конец Света они устраивать не собирались, но... Конец одиночеству и тоске по семье - точно.