Одуванчики.

1946 год.

Калининград.       Какое странное название, ему дали, войдя он в Советский союз. Так думал Вильгельм первые пару лет точно. Но ничего уже не сделать, теперь это его новое название, новое имя.       Над именем тоже думать не пришлось. Кто-то обратился к нему пару раз — Вася. Вася. Всего четыре буквы. Четыре русских буквы. Русских буквы.       Русифицировать бывший Кёнигсберг было легко. Физическую силу даже почти не применяли. Почти.       Но Твангсте и без этого боялся городов Советского союза. Нет, его не запугали, просто на него всегда смотрели так… Надменно? Грозно? Тяжело? Вильгельм не знал, но он боялся этих взглядов. Кёнигсберг не испугался бы, оставшись наедине со Сталинградом, а вот Калининград не вытерпел и часа. — Ещё раз! Твоё имя! Твоё новое имя! — Кричал. Нет. Не кричал. Просто громко и со злостью говорил Волжский. Голос такой низкий, слегка хрипловатый и очень громкий. Когда Сталинград ударяет рукой по столу, Вильгельм съёживается. Не убьёт ли его город-герой? Возможно, если захочет, то сделает это без проблем. — К-к… — Königsberg. Königsberg. Так и вертится на языке, но нельзя. Нельзя. Это больше не его имя. Не название города. — Калининград, — с жутким акцентом проговорил Твангсте. Так и слышно как он хочет заговорить на родном немецком. Но больше он не родной. Русский — вот его родной язык, теперь.       Гриша смотрел на него так осуждающе, сверху вниз. Глаза казались кроваво-красными, злыми. Совсем не дружелюбными или хотя бы спокойными. Он бы точно ударил Калининград, если б тот заговорил на немецком. Волжский терпеть не мог, когда кто-то говорил на этом языке. Сразу как с цепи срывался. — Чтоб до моего следующего визита, избавился от своего акцента. Понял? — Калининград коротко кивает. — И чтоб подготовил извинение за все свои действия. Тетрадный листок как минимум. — Es gibt nichts, wofür ich mich bei Ihnen entschuldigen werde… — Вильгельм не ожидал, что его мысли выйдут наружу. Глаза тут же округлились. Сердце ёкнуло. Заткнув себя руками, блондин вжался в спинку деревянного стула. Страх сковал. Почему он боится? Разве он не может защитить себя? Нет. Что там о самозащите, если он передвигаться может только при помощи костылей.       Долго он будет пялиться на него? Почему так страшно видеть то, как Сталинград нахмурился? Кажется Вильгельму конец. Волжский знает немецкий? Нет. Но Вильгельм сомневается. Вдруг знает?       Он видит, как Григорий поднял сжатый кулак, но тут, же опустил его. — Своих не бьём. — И даже не попросив перевода, Григорий рванул на выход. Надо извиниться. Надо срочно извиниться. — Gris-Гриша. Из…-извините. — Калининград постарался проговорить каждую букву чётко, но акцент настойчиво преследовал. А Волжский даже не остановился и не посмотрел. — Не дорос ещё, чтобы ко мне так обращаться. — Послышалось от него, после чего он ушёл.       Вильгельм остался один в тесной комнате. Теперь надо самому идти на вокзал, на ломанном русском покупать билеты и ехать домой. Где же его костыли? Куда их кинул Гриша? Или он сам положил их куда-то и забыл? Проблема. Левая нога отказала ему ещё во время взятия и до сих пор не восстановилась. Может, для города это и нормально. Некоторые улицы до сих пор страдают, вот и аукается Вильгельму.       Калининград встал, держась за стол, осмотрелся — увидел, что костыли стоят у выхода. Стена от стола была не так далеко. Вильгельм попытался перехватиться и дойти до костылей с помощью стены, но падает на пол. Миссия провалена. Но вышло забавно, Калининград это даже улыбнуло. Вставать было не обязательно. Вильгельм решил, что и так дотянется, но на деле кончики пальцев едва касались одного костыля. Это всё больше забавляло Твангсте, и он со сдержанным смехом всё же дополз и поднялся.       Дальше без приключений. Только изредка, когда Вильгельм ронял обрывки фраз, люди косо смотрели. Но людей тот не боялся. Нисколечко.       И вот он дома. В своём городе. У себя. Тут и дышится легче и всё более красочное что ли. Архитектура поменялась не везде. Остались красивые здания и памятники, но и недавно установленные советские дома тоже были. В одном из таких и жил Вильгельм. Тесная однушка. Он чётко помнит, что говорил Москва: «Не заслужил он ещё что-то лучше. Пусть скажет спасибо за то, что не на улице живёт вообще!». Danke.       А ведь в маленькой калининградской квартирке было пустовато. Много вещей изъяли, денег нет. Чёрт с этим, теперь у него и почтового ящика нет, если и шлют ему письма, то это надо ковылять на почту. Сложно, но возможно.       Что ему сказал Григорий? Надо извиниться и чтоб текста было не меньше тетрадного листа. Это от руки надо написать на русском, а после заучить.       Если говорить честно, то Кёнигсберг не считал нужным извиняться за его действия. Всё же в войне он был на стороне той страны, которой принадлежал, хоть это было и не правильно.       Теперь он советский и живёт с теми, кого совсем недавно терроризировал. Калининград извинится, может не от души, но извиниться как-никак. Выбора особо и нет.       Он заходит на маленькую кухоньку. Выдирает из тетради листок и берёт в руки карандаш. Начинает что-то чиркать. Ошибок много, но читаемо. Где-то он пишет подсказки на немецком, но после смотрит на них хмуро и, взяв новый листок, начинает писать заново без них. Наконец готов финальный вариант, но Вильгельм настойчив, берёт еще один листок и вновь пишет всё, сначала.       Наконец ошибок меньше, а буквы не скачут по строчкам. Теперь Твангсте всё нравится. Он прикрепляет чистовой вариант на небольшой холодильник. Остальные листы закладывает обратно в тетрадь и оставляет на столе.       Уходит в комнату, сделав пару шагов. Костыли лежат на полу около кровати, а сам Калининград сидит на ней, держит в руках букварь. Он как маленький ребёнок, который учится всем основам жизни. Только он уже давно не маленький, но всё равно учится.       На мгновение он зависает. Как там Берлин? Интересно, что сейчас он делает. Хотя, наверно ничего. Зато теперь можно утверждать, что как в прошлом, так и сейчас Калининград и Берлин связывала всего одна вещь. И если раньше это была принадлежность одной стране, то сейчас это совсем другое. Им друг на друга всё равно.       Вильгельм вновь возвращается в реальность. Дочитав букварь, он берётся за обычные книги. Он, конечно, понимал русский, как на письме, так и на слух, но словарного запаса было никакого. Для этого надо читать. Читать много русской классики. От самых простых для восприятия сказок до произведения «Война и мир».             Последнее Калининграду не понравилось, он всё-таки учит русский, а не французский.       Так шли дни, недели, месяца. Утро всегда начиналось с того, что Твангсте смотрел в зеркало и говорил: «Доброе утро. Как спалось? — потом отвечал на свой же вопрос, — неплохо, но могло быть и лучше». Ответы постоянно менялись, а раз в несколько дней сменялся и вопрос. За завтраком он тоже говорил сам с собой: «Приятного аппетита, — и через несколько секунд, — спасибо».       Похоже на повадки сумасшедшего, но так выровнялась его речь. Акцента почти не было, и Вильгельм свободно мог болтать на русском.       После завтрака он отправлялся на прогулку, да и продукты нужны были. Он считал это как экзамен, который он сдавал успешно. Никто больше не косился на него своими подозревающими взглядами.       Вновь он приходил домой. Та же процедура. Его будто кто-то встречал, а он рассказывал, как погулял. Он вслух произносил название каждого продукта, а если была этикетка, то прочитывал её полностью, от названия, до мелкого шрифта.       Далее часа два он просто сидел над бумагами. Прорабатывает правописание. Схема всё та же: он выполняет поставленную задачу, его словно кто-то хвалит или отчитывает, и он продолжает писать дальше.       Весь вечер он читает. Вслух, конечно. Книг у него, правда, немного. Он давно их уже все перечитал и некоторые, особенно короткие рассказы, уже знает наизусть.

1950 год.

      С момента встречи со Сталинградом прошло так много для людей и так мало для города. Вильгельм успел позабыть то, что Григорий хотел встретиться с ним вновь. Но исписанная бумажка до сих пор прикреплена к холодильнику старым магнитом.       Нога была уже лучше. Калининград мог спокойно стоять без костылей, но не ходить. Ходить ещё трудно. Он почти оправился от всего этого, так что в ближайшие пару лет он точно должен встать и пойти.       Дни самообучения уже прекратили своё существование, по очень простой причине. Они больше не нужны. Твангсте спокойно разговаривает на русском, даже тогда, когда ситуация неожиданная и удивляется он всё так же на русском. Он больше не задумывается, чтобы вспомнить слово, а просто говорит его, не боясь, что скажет на немецком.       Деньги? С ними проблем не было. Их не много и не мало. Но на эти самые деньги были куплены новые вещи. Новая одежда, новые предметы быта, много всего нового. Полки вскоре перестали пустовать. На них появились стопки бумаг, статуэтки, часы, копилка с монетами и многое другое. Дом больше не пустой.       Вильгельм иногда получал письма от Москвы. Они приходили где-то раз в полгода. Тогда он расписывал всё, что его просили писать и шёл на почту. Но в скором времени и от Михаила письма прекратились.       Много чего поменялось, но Калининград смирился и просто медленно привыкает к новым реалиям.       Сегодня был один из солнечных дней мая. Тепло, всё совсем недавно стало зелёным, а самые яркие цветы на улице — это одуванчики.       Суббота. Вильгельм затеял уборку, вот теперь и стоял на табуретке, протирая пыль со шкафа в маленькой прихожей. Выходить сегодня он никуда не собирался, так что и волосы не укладывал, лишь причесал, но это не остановило многие вьющиеся прядки. Из одежды на нём только чёрные шорты по колено и серая домашняя футболка. Но согласны ли с его планами были незваные гости? Кажется, нет.       В дверь настойчиво постучали. Калининград пожал плечами, подумав, что в очередной раз соседка пришла соли одолжить, крикнул — секунду! — и постарался побыстрее спустится с табурета. Приковыляв к двери без костылей, тот открыл её без раздумий. Чужих здесь нет.       На пороге стоял Сталинград. От неожиданности у Вильгельма сердце кольнуло. Пол секунды он посмотрел на Гришу, а после закрыл дверь. Зачем? Он сам не знает.