***
6 июня 2022 г., 02:03
Ковёр в кабинете Огая, конечно, страшненький. Какая-то непонятная смесь бордового, чёрного и бежевого, кружочки и завитушки, которые чем-то напоминают раскрытые грудные клетки: картина органов и цветочков, прелестно.
Наверное, сам Мори желал бы сейчас, чтобы его сотрудник подумал о своём поведении, но ковёр, хоть и гадостный, Дазаю всяко интереснее. Нечего тут рассуждать о миссии: он её завершил и сделал это успешно, всё, баста.
— Дазай-кун, — растягивая гласные, зовёт его босс. Сидя в своём огромном кресле, Огай компенсирует им что-то, очевидно. Смотрит так устало, но серьёзно, пытается надавить, не оставляет попыток копнуть мозги подопечному. — Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Ковёр у тебя мерзкий, доктор, — отзывается Осаму. Он делает два шага туда, два шага обратно, разворачивается на каблуках и с огромным интересом, написанным на забинтованном лице, склоняется над приснопамятным ковром. — Вот это похоже на вывернутые гениталии.
Сидящая в уголке кабинета на диване Элиза громко прыскает и продолжает активно зарисовывать что-то на бумаге. С обратной стороны листа — отчёт с подписью и печатью, который стараниями способности превращается в подлинный абстракционизм.
— Дазай-кун, — с нажимом повторяет Огай. — Ответь мне всего на один вопрос: в твоём плане был предусмотрен момент, что вверенный тебе отряд будет убит?
— Разумеется, — трясёт лохматой башкой Дазай и, заложив руки за спину, скачет по ковру, придумав себе какие-то правила игры. — Я же тебе лично принёс бумажки эти. Не читал графу про сопутствующий ущерб?
— Эти «бумажки» принёс не ты, а Чуя-кун.
— А, так ты тоже заметил, что чиби научился исполнять базовые команды? Скоро я даже подумаю, что он в своей полезности дорос до канцелярской скрепки.
Мори издаёт странный шелестящий звук: как будто вздох, но сквозь зубы. Конечно, Осаму знает, что сейчас буквально выводит Огая из себя, это то, что он делает постоянно и не только с боссом. Однако какие могут быть претензии? Разведданные получены и переданы по назначению, база противников сожжена дотла, задание выполнено. Сопутствующий ущерб — это в порядке вещей.
— Под твоим командованием к этому моменту погибло сорок три человека, — произносит Мори, сложив пальцы в замок. Он сверлит мрачным взглядом Осаму, продолжающего скакать по ковру, и добавляет: — Несмотря на то, что ты и правда выполняешь задания, такое количество смертей среди обычных оперативников недопустимо.
Перепрыгнув то, что было похоже на вывернутые гениталии, Дазай машет рукой в бинтах и крутится волчком на месте.
— Не мои проблемы, что у твоих солдат отключен инстинкт самосохранения. Если рядом с газовыми баллонами полыхает, нужно бежать, а не стоять как истуканы.
— Ты отдал приказ не двигаться.
— У тебя нет доказательств, — весело отзывается Осаму. Он улыбается Элизе, которая, подняв лист, демонстрирует ему рисунок: схематичный Мори на нём протыкает такого же схематичного Дазая чем-то похожим на гигантский шприц.
Огай какое-то время молчит и хмуро наблюдает за прыгающим туда-сюда юношей, потом медленно встаёт с кресла и проходит к окнам, чтобы там остановиться и взглянуть на простирающуюся под ногами Йокогаму. На улице светлый погожий день, ни следа облачка в небе, и бледная лента Ооки сверкает отражёнными в ней лучами солнца. Умиротворяющая картина. Так же прекрасно было в городе в тот день, когда он, Мори, стоял у окон и слушал рядом с собой перепалку будущего Двойного Чёрного. Ах, вернуться бы в то время и…
— Дазай-кун, — говорит Огай.
— Да, меня так зовут, я ещё не успел забыть.
— Твои методы хоть и эффективны, но крайне губительны даже для мафии, — игнорирует его босс. — И я сейчас не только о миссиях. Если кто-то из наших сотрудников узнаёт, что командование на тебе, он пытается отказаться от участия в миссии. И это не упоминая твои особенные методы тренировок новичков, после которых их в лучшем случае приходится зашивать, а иногда — хоронить.
Дазай прекращает стучать каблуками по полу и замирает изваянием.
— Не мои проблемы, что ты нанимаешь всякую шваль, — сухо отвечает он.
Красивая река. Сияет как огранённый алмаз, лучший в коллекции. Улыбнувшись краешком губ, Мори прикрывает веки и говорит:
— Я был бы рад, если ты научишься ценить жизни вверенных людей, но, похоже, тебе не достаёт человечности даже на таком уровне. Не обессудь, что я выберу другой способ объяснить важность подобных вещей в Порту.
— Жду с нетерпением, отправь мне по почте приглашение на семинар.
Дазай мгновенно теряет всю серьёзность, давит непрошенную усмешку и покидает кабинет без всякого разрешения. Дверь за его спиной громко хлопает, по коридору раздаётся цокающий стук каблуков с рваным ритмом: Осаму опять почему-то слегка подпрыгивает. Удивительная энергичность.
— Он будет та-а-ак злиться! — пищит Элиза. Она комкает рисунок и швыряет его на стол Мори, достаёт из стопки с документацией ещё один лист и принимается изображать что-то вроде собаки с огромными зубами и непропорциональной мордой.
— Ах, возможно, — рассеянно отзывается Огай, с умилением разглядывая это безобразие. — Однако даже на такого, как Дазай-кун, найдётся управа.
Элиза что-то невнятно мычит, пририсовывая собаке рыжие кудряшки и шляпу, похожую на тазик для стирки вещей, после чего бубнит:
— Но ковёр и правда страшненький, Ринтаро.
***
Дазай не жалуется на наблюдательность, более того — она развита ровно настолько, чтобы замечать любые малейшие изменения в окружающей среде. Поэтому он и хмурится, едва завидев в примыкающем к его кабинету коридоре толпу низкоранговых сотрудников. Те носятся как угорелые туда-обратно, таскают какую-то мебель и, заприметив Осаму, просто коротко кивают ему. Почему-то на одинаковых серых лицах мерещится ироничное довольство, от которого у Дазая просыпаются нехорошие предчувствия. А стоит ему обратить внимание на небольшой, но элегантный винный шкаф, который мимо него проносят двое «шестёрок», он ощущает прилив раздражения. — Чу-у-уя, — тянет Дазай, едва появившись на пороге кабинета, — почему ты без моего ведома решил переоборудовать свою конуру под уголок алкоголика? На месте он и замирает, потому что планировка помещения и правда изменилась. Прежде напротив двустворчатых дверей располагалось два одинаковых дубовых стола с простыми мягкими стульями: его и Накахары. Правее находился кожаный диван, который они меняли каждую неделю, когда Осаму по привычке заливал предыдущий своей кровью. За неудачным местом отдыха — гигантское окно с широким подоконником, облюбованным Чуей с его пепельницами и полупустыми пачками сигарет. По левую руку от входящего всегда стояли шкафы-секретеры и многочисленные полки, забитые до отвала книгами, папками, всякой безделицей, притащенной рыжим мафиози из походов по сувенирным лавкам. И никакого уродского ковра, тут Дазай мысленно всегда хвалил Накахару за вообще-то недурной вкус: под ногами лежала обычная бордовая дорожка без всяких рисунков вывернутых гениталий. Вообще кабинет остался почти таким же, как раньше, но только слепой бы не заметил, что рабочее место Осаму теперь сдвинуто ближе к дивану, а напротив входа стоит шикарный стол из красного дерева: широкий, сверкающий свежим лаком. И хотя этот письменный шедевр и выглядит сногсшибательно, не он привлекает внимание Дазая. — Ты что, злодей из какого-то шпионского кино? — вяло интересуется он, прислонившись плечом к косяку. Ему абсолютно плевать, что он загораживает спиной проход для носильщиков винного шкафа. Высокая спинка чёрного кресла медленно поворачивается, и взору Осаму предстаёт сидящий в нём напарник. Чуя не успел измениться за ночь: такой же маленький, в глупой шляпе, с накинутым на плечи в белой рубашке кардиганом. Дазай даже не сдерживает мерзкого хихиканья: за огромным столом и в огромном кресле крошка-Накахара выглядит как ребёнок за рулём внедорожника Ниссан. Но вот лицо у Чуи — такое же маленькое, как он сам — сияет торжеством. Бледные тонкие губы складываются в сладкую усмешку, когда Накахара, откинувшись на спинку баснословно дорогого кресла, величаво взмахивает ладонью в перчатке. — Всего лишь соответствую статусу, — протягивает он, снисходительно кивнув топчущимся у дверей мафиози. — Не мешай моим людям. Спасибо, поставьте здесь. Дазай хмуро и молча наблюдает, как винный шкаф прислоняют рядом с секретерами, после чего «шестёрки» споро кланяются едва ли не в пол и быстро шмыгают мимо Осаму, не удостоив его и взглядами. Что-то в этом вызывает клокочущую злобу, которую Дазай едко вываливает, как и всегда, на конкретного человека. — Значит так, щенячье недоразумение, — говорит он и захлопывает дверь. — Сейчас ты возвращаешь всё, как было, а я не думаю о том, чтобы тебя приложить рожей о стену за несанкционированные действия. Устраивает? Чуя не сдвигается и на миллиметр, даже бровью не ведёт. Он игнорирует и шпильку о собаках, и явную угрозу. На вкус Осаму, слишком дерзко. — А я всегда думал, что ты не настолько тупой. Ну хотя бы читать умеешь, — произносит Накахара. Он сверлит взглядом голубых глаз замершего Дазая и торжественно взмахивает руками. — Ну ладно, для особенно слепых и глухих: утром ещё на проходной вывесили приказ о моём назначении на пост Исполнителя. Пойди и ознакомься, чтобы впредь не разговаривать так со своим начальством. У Чуи всегда было очень простое и примитивное чувство юмора: этот рыжий карлик мог только вопить да кулаками размахивать, хотя порой его крошечных извилин хватало на всякого рода изощрения в виде подброшенных в суп тараканов или связанных шнурков. Но сейчас Дазай готов присудить Накахаре пару баллов за креативность. — Ладно, я даже готов признать, что ты вырос хотя бы в плане юмора, поздравляю. Сантиметров ни там, ни тут это тебе не прибавит, но и на том спасибо. Теперь слезай с этого кресла, мальчик, оно тебе не по размеру. Чуя остаётся сидеть на прежнем месте и начинает раздражать всем своим видом. Не то чтобы это новость: сам факт его существования уже доводит до красной пелены перед глазами, но сейчас у Дазая совсем неблагородно чешутся кулаки. В рукопашной он, может, и не выйдет победителем, но при своей сноровке сможет разбить бесящую рожу о долбаный стол. — Как назначенный на пост члена Исполкома, я приказываю тебе, Дазай-кун, — Накахара делает нажим на суффикс с особенным наслаждением, — спуститься к проходной и прочитать приказ. Сейчас же. Они молча сверлят друг друга взглядами, и Осаму точно не пытается убить своим, нет. Он обещает пытки и муки, что-нибудь вроде залитой в глотку хлорки или иглы под веки. Чуя всё-таки очень тупой, раз не видит очевидно надвигающейся грозы. — Тебе не понравится, что я с тобой сделаю, — наконец произносит Дазай и, хлопнув полами плаща, разворачивается, чтобы выйти за дверь. — Тебе тоже, засранец, — летит ему в спину. Нет, конечно, это бред. Будучи правой рукой босса, Осаму был первым и единственным кандидатом на роль Исполнителя вместо почившего генерала. Дазай за властью не гонится и вообще предпочитает, чтобы его меньше грузили всяким бумажным дерьмом, но будущий статус был лишь вопросом времени, и удивительно, как долго Мори тянул с назначением. В составе Исполкома из ближайших знакомых числилась только Озаки, и та время от времени интересовалась, когда уже Огай представит Порту нового Исполнителя. Ни у кого не было сомнений, что им станет Дазай, даже у него самого, даже у грёбаного Чуи, у которого вместо мозгов винная каша! Вдохнув и выдохнув, Осаму тыкает в кнопку на лифте и, глазом не моргнув, на ещё одну, чтобы закрыть двери прямо перед вспотевшей рожей какого-то мужичка из отдела обеспечения: лимит добрых поступков Дазай выполнил, когда не плюнул Чуе на стол. Вот, что нужно знать об Исполкоме: у него власти не больше, чем у самого Осаму при его статусе преемника, но если быть членом комитета — это обладать возможностями по факту, то должности правой руки по бумагам не существует, она номинальная, а это означает, что любая шавка — привет, Чуя — из Исполнителей может отдать приказ Дазаю. Никто в здравом уме это не сделает. Но применять слово «ум» к Накахаре — оскорблять само понятие интеллекта. На проходной почти безлюдно: только пара девушек-секретарей да какие-то мутные типы из кибербезопасности шатаются по этажу. — Здравствуйте, Дазай-сан, — коротко кланяется пришедшему женщина на посту. Её зовут Санджи, вроде бы. Или как-то по-другому, Осаму не интересовался. Он игнорирует приветствие и, сложив руки, всматривается в гигантскую доску, на которой развешивают всё: от объявлений о собраниях до сегодняшнего меню в кафетерии. Ей богу, если не обращать внимание на периодически встречающееся «не занимать пыточную №8» или вроде того, можно подумать, что они все работают в какой-то обычной компании. Среди многочисленных невзрачных уведомлений Осаму безошибочно находит ту самую проклятую бумажку: обычный принтерный лист, сухой бюрократический язык, подпись-печать, все прочие атрибуты офисной глупости, но вот фраза «Накахара Чуя назначается на пост члена Исполнительного Комитета со всеми причитающимися статусу обязанностями, должностными инструкциями и полномочиями» горит практически алым пламенем под взглядом Дазая. Он моргает. Смотрит ещё раз. Снова моргает. На всякий случай трёт глаза. Вглядывается в печать и подпись Огая, ища в них какой-то подвох. Скрипит зубами. — Санджи-чан, — зовёт он женщину и, видимо, память его всё же не подводит, раз та откликается на обращение. Или ей проще откликнуться на него, чем поправлять бесноватого Осаму. — Дай ручку, пожалуйста. Дазай без всяких угрызений совести пририсовывает под автографом Мори волосатую вагину, стрёмную рожицу, отдалённо похожую на Чую, и что-то вроде кляксы: ручка плюнула чернилами при попытке изобразить лицо Огая. — Даже канцелярские предметы считают, что ты сотворил чушь, босс, — фыркает Осаму и, отдав ручку Санджи, уходит к лифтам. Смысла идти и докапываться с вопросами к Мори нет никакого: опять же, на память Дазай пока не жалуется и прекрасно помнит вчерашний разговор. Что же, если босс решил, что таким образом способен поставить Осаму на место, то он совершил грандиозную ошибку. Никакой статус Исполнителя не заставит Дазая подчиняться кому-то вроде Чуи. Если уж даже в постели, в которой они вдвоём оказывались иногда в приступе адреналина и агрессии, Осаму не позволял вертеть собой, то в работе тем более. Чуя может хоть на говно изойти, но нет-нет-нет, боже, Мори и правда совершил ошибку. И раньше мыслей измываться над Накахарой было много, но они скорее являлись милой придурью. Однако теперь это уже вопрос чести и справедливости. Исполнителем Чуя может и стал, но мозгов ему это не прибавило, а без них тягаться с гением Дазая просто бесполезно. Осаму не обидно, ему праздно весело, и боже упаси Накахару хотя бы попытаться что-то вякнуть. Видимо, Чуя пятой точкой чувствует опасность, потому что в кабинете его нет. Шикарный стол и кожаное кресло на месте, а вот сам их владелец успел куда-то свалить. В качестве маленького бунта Дазай выливает целую банку найденного в столе клея на сидение: обанкротить Мори на пару тысяч йен — уже хоть какое-то удовольствие. Потом он чертит лезвием из собственной богатой коллекции несколько похабных рисунков на лакированной столешнице, отправляет с незапароленного компьютера Чуи приказ аналитическому отделу сделать отчёт по количеству растраченной туалетной бумаги за последний месяц и требование провести расследование по этому вопросу. Окинув печальным взглядом винный шкаф, Осаму делает себе пометку: когда его заполнят, обязательно нужно выкинуть к чёрту все бутылки или подсунуть вместо них дешёвый саке. В перерыве между глобальными планами и предвкушением расправы, Дазай справляет нужду в кадку с цветком, который притащил кто-то из «шестёрок», скручивает петли у тумбочек, чтобы все дверцы поотваливались при первом нажатии, и с чувством выполненного долга заваливается на диван, подложив под затылок руки. Это мелочи, конечно. Чуя побесится и закажет себе новую мебель, всего-то. Настоящая война только на подходе, и победить в ней можно острым умом и только им.***
— Дазай-кун. Осаму умеет себя контролировать настолько, насколько вообще существует контроль в этом мире. Но даже он не способен не скривиться. — Да-а-азай-кун. Цветок удивительно хорошо растёт, даже если на него помочиться, вот новость. — Дазай-кун, слушай сюда. У меня есть для тебя поручение. — Ах, мне кажется, что я слышу чей-то голос, но он такой тихий, что наверняка принадлежит самому крошечному существу на планете. — Шутки про рост? Даже для тебя это моветон. — Неустаревающая классика, Чуя, и это не шутки, а констатация факта. Накахара кривит губы в улыбке и склоняет набок голову. Дазай не без удовольствия замечает, что из-под извечной шляпы выбивается пара склеившихся рыжих прядей: Чуе нужно быть внимательнее и обращать внимание на то, что его шампунь начал пахнуть дёгтем. — Это приказ, Дазай, — говорит Чуя спокойно и щёлкает языком, когда Осаму отворачивается от него и утыкается лбом в обивку дивана. — Возьми сейчас же свои грёбаные отчёты и заполни их, пока я не подал рапорт. — Слабовато, Чуя, ты можешь лучше, — тянет Осаму и истерично хрюкает. — Нет, прости, я требую от тебя слишком многого. Для начала тебе стоит обучиться говорить по-японски, а не по-собачьи. Накахара шуршит чем-то, но молчит, от чего в том, что люди обычно называют душой, Дазай чувствует неприятное раздражение. Куда же делся его психованный напарник, который на любую колкость пытался ответить мордобоем? — Ханакава-чан? Да, это я, свяжи меня с отделом обеспечения, пожалуйста. Благодарю. Осаму ворочается и поворачивается на бок. Он буравит взглядом улыбающегося чему-то Чую, который успел совсем не по-аристократически закинуть ноги на стол и взяться за стационарный телефон. Каким-то подспудным ощущением Дазай улавливает, что конечности в чёрных брюках хоть и коротки, но выглядят неплохо. Потом скрипит зубами: с момента, как Чуя стал Исполнителем — фу, до сих пор тошно от мысли об этом, — они ни разу не переспали. Конечно, прошло всего два дня, но какого чёрта? Не то чтобы Дазаю хочется. Но этого должен хотеть Чуя, иначе от него пользы вообще не будет. — А, Харай-кун, доброго дня, — гнёт своё Накахара и смотрит на Осаму так, будто только что придумал какую-то гадость. — Запиши, пожалуйста, что нам необходим самый дешёвый и твёрдый пластиковый стул, какой сможешь найти в магазине. М, нет, не мне, это Дазай-куну. Что? Нет, это его личное пожелание, я просто передаю его как хороший начальник. Да, ты только никому не говори, но у Дазай-куна проблемы по мужской части, и его личный врач посоветовал сидеть на твёрдом. Да, согласен, очень грустно. Дазай даже приподнимается на руках, расширив глаза от изумления. — А ты не брезгуешь гадкими методами, маленькая тварь, — тянет он елейно, не скрывая злобной усмешки, когда Чуя вешает трубку. — Так низко пасть — даже для тебя это слишком. — Как хороший босс, — фыркает Чуя, — я умею учиться у своих подопечных. Твоя та шутка с закупкой подгузников для меня месяц назад показала, что ты мразь пропащая. — Чуя-кун обиделся, какая прелесть! — поднявшись с дивана, Дазай с хрустом потягивается и подходит к столу, уперев в него ладони. Он про себя весело подмечает, что эротические стишки собственного сочинения, накарябанные лезвием, всё ещё на месте. — Я просто позаботился о ребёнке, с которым мне не посчастливилось работать. Чуя чуть жмурится и дёргает краешком губ, обнажив зубы. От него веет сейчас какой-то странной аурой, и, хотя любые его ребяческие выходки — просто чушь, Осаму не может не признать, что в чём-то Накахаре идёт его новый статус. — Наклонись. — Сам встань. — Наклонись, Дазай, или я тебе позвоночник сломаю. Он может, да. Но не страх движет Осаму, когда он всё же чуть склоняется, а банальный интерес. Возможно, его сейчас ударят, но тогда Дазай просто разочаруется в Чуе: слишком это будет просто. Когда Накахара хватает его за галстук и накручивает ткань на руку, чтобы дёрнуть ближе, в Дазае даже ничего не ёкает: всё перебивает немилосердный хруст где-то в шейном отделе. — Если я ребёнок, — хрипло произносит Чуя, проигнорировав жуткий звук, — то у меня для тебя плохие новости. Во-первых, не забывай, что ты младше меня, сопляк. Во-вторых, ниже по должности, подчинённый. В-третьих, я сдам тебя полиции как педофила за то, что ты совал мне пальцы в жопу. Нравится трахать детей, м, Дазай-кун? Что-то в голосе Накахары заставляет машинально поёрзать. Возможно, сиплые нотки или тянущаяся «р», которую Чуя на слове «трахать» шепчет с особой отдачей. Стреляет не только в ноющей шее, но и где-то на уровне солнечного сплетения, а от него ниже. — А Чуя ещё более тупой, чем я думал, — говорит Дазай, сжимая пальцы на чужом запястье. — Ты разве не в курсе, что если сексом занимаются двое несовершеннолетних, то полиция не может что-либо предъявить? А вот я могу сообщить Мори, что ты пользуешься своим положением, чтобы совращать меня. Чуя медленно моргает, сверкнув глазами. — Мне не нужно тебя совращать: у тебя, больного ублюдка, стоит на мой голос. Он отпускает галстук так резко, что Дазай невольно делает шаг назад. Какие-то жалкие секунды он сверлит Накахару взглядом, после чего разворачивается и, сложив руки в карманы брюк, бредёт к двери. Губы растягиваются в гадкой усмешке: если Чуя решил, что стоит на голос, — он себе льстит. Хотя Осаму себе не лжёт: в штанах и правда стало теснее от предвкушения какой-нибудь мерзкой расправы над зарвавшимся мелким говнюком.***
Возможно, но только возможно, Чуя когда-нибудь научится менять пароль на рабочем компьютере. До тех пор, пока этого не случилось, у Дазая есть возможность устраивать маленькие диверсии. Он встречает Накахару своей самой честной и открытой улыбкой, в которой только слепой не заметит мерзкого торжества. — Хороший выбор фильма, обязательно скинь мне его куда-нибудь, — цедит сквозь зубы Чуя и швыряет кардиган в сторону. Тот, объятый красным свечением, сам собой опускается на плечики подставки в углу. — У тебя неплохой вкус, — тянет в ответ Осаму, подпирая щёку ладонью. — А Мори и сестрица тоже оценили? О, он постарался найти самую мерзкую порнушку, которая была в сети. Пришлось повозиться, потому что вряд ли Чуя бы впечатлился простой гей-эротикой или чем-то подобным. Проведя час с лишним за поисками, Дазай успел и подрочить за столом, и искренне поржать над местными сюжетами, и дойти до так необходимого фильма. С виду он был почти приличным даже по его меркам, но вырезка с десятой минуты, где мадам необъятных размеров суёт мужчине с крошечным членом страпон в глотку, — то, что было нужно для совещания Исполкома. А Чуя всё ещё не умеет менять пароль, поэтому презентация от него вышла действительно сочной. — Твой юмор упал ниже плинтуса, — говорит Накахара. Лицо у него всё ещё бледное, но по лбу и щекам разливается пятнами некрасивый болезненный румянец. — А мозги вообще отказали, раз ты решил, что никто не догадается об авторе того слайда. — Мне до жопы, догадались или нет, — отзывается Осаму, положив голову на стол и сладко зевнув. — Важен сам факт. — Очень тупая задумка, старайся больше. Кстати, вот, это от босса. Перед лицом Дазая шлёпается стопка бумаг. Судя по многочисленным пометкам и исправлениям, — очередные рапорты от каких-то низших слоёв мафиози. — И что это? — Твоё задание на сегодня. Перебей всё в электронный вид и вышли Мори-доно не позднее полудня. Осоловело моргнув и посчитав пальцами количество лежащих бумажек, Дазай хмурится. — Сейчас десять, Чуя, даже для такой продуктивной псины, как ты, это нереально. Шаги за спиной ощущаются как угроза, но дёрнуться Осаму не успевает: во всё ещё ноющую шею впиваются пальцы в кожаных перчатках и сжимают. Либо Чуя просто что-то делает неправильно, либо это какая-то новая форма пытки, но от того, как стискивают мышцы, Дазай чувствует странный кайф. — Ты же умный, обязательно справишься, — ласково шепчут над волосами. — А если нет, посидишь ещё. И ещё. И ещё. И ещё. До тех пор, пока не сделаешь. Я же хороший начальник: отмажу тебя, если не будешь успевать. Только постарайся справиться хотя бы до восьми вечера. Приятная хватка на шее разжимается, и Осаму не сдерживает тихого стона: вроде должно было прозвучать недовольно, а вышло разочаровано. Стоит Чуе отойти, и бумажки отправляются в мусорное ведро вместе с перехваченным с чужого стола именным Зиппо.***
План — дерьмо, и Дазай сообщает об этом сразу же, как только его посвящают в детали. Исполком вместе с грёбаным Чуей наверняка просто дурью закидывался всё совещание, раз в итоге пришёл к таким глупым выводам. Подумав дважды и на всякий случай ещё разок, Осаму решает не сообщать о собственных мыслях: пусть эта стайка графоманов обосрётся со своими идеями, когда всё пойдёт псу под хвост. Никакие стратегии из перечисленных не дадут выцепить отколовшихся от Порта контрабандистов, даже если Мори утверждает обратное. Дазая на совет никто не приглашал, поэтому всё обязательно пойдёт наперекосяк, он в этом уверен. И даже когда контрабандистов вяжут без единой жертвы, он всё ещё уверен, что план дерьмо. — Чуя, а кто-нибудь из вас додумался, как найти украденную партию? — певуче произносит Осаму, глядя на сияющего от собственного успеха Накахару. — Вам нужно было отправить «шестёрок» на перехват, а самим проследить за уехавшим кордоном. Ты это понимаешь, сопля недозрелая? Чуя, ничуть не поморщившись, вытягивает вверх сцепленные руки и со сладким стоном потягивается. Задравшаяся рубашка обнажает бледный живот и пупок над сползшим ремнём, и в бледную кожу неистово хочется вцепиться зубами, да побольнее. Просто из внутреннего протеста, не иначе. — В их тачке подброшенный мной маячок, — спокойно сообщает Чуя, игнорируя чужой голодный взгляд. — Твоя старая идея, кстати, спасибо за неё. Будешь чаще думать — возможно, я посоветую Мори-доно взять тебя на следующий освободившийся пост в Исполкоме. Дазай даже не скрывает скрипа собственных зубов. Конечно, это была его идея, только они и работают в этом штабе. Сам Накахара едва ли бы когда-нибудь дошёл до подобных манипуляций, потому что он — просто грязная крыса, ворующая чужие задумки. — Я в пыточную, — бросает он, фыркнув, но останавливается, когда Чуя следует за ним. — Один. — Не-а, никак не выйдет, — щурит глаза Накахара. Он проскальзывает мимо, обдавая Дазая шлейфом каких-то терпких духов. — Сестрица очень настояла, чтобы я присутствовал при твоих этих играх с пленниками. А то ты у нас любитель пустить кровь просто так. — А ты, значит, теперь ещё и ей подчиняешься, какая прелесть. Каблук. — А ты подчиняешься мне, Дазай-кун. Поправь ширинку: мерзко смотреть. Его спина — прямая как штырь — удаляется по коридору, пока Осаму сверлит её гневным взглядом. Ему одновременно хочется выбить Чуе все зубы и поставить подножку, чтобы тот носом пропахал всё расстояние до лифта и остался валяться задницей к верху. Хорошая задница, только штаны какие-то не такие.***
Среди прямых обязанностей Исполнительного комитета — не только совещания под героин и нагрузка в виде многочисленной макулатуры. Порой они должны посещать и тренировки низшего звена, чтобы контролировать процесс и давать рекомендации. Дазай на подобное редко подписывался: ему за глаза хватало остальных проблем на дурную голову. Но Чуя, оказывается, не только хорош в писанине и драках, он ещё и очень ответственно подходит к своим должностным делам. — Выше ноги, Дазай. Ещё выше, — говорит он, шлёпая босыми ступнями по татами. Осаму пыхтит, фыркает, пытается сдуть с мокрого вспотевшего лба налипшую прядку. Упираясь лопатками в пол, он держит руки по швам, впивается ногтями в спортивный мат и тянет задницу вверх, пытаясь балансировать. Со своего лежачего положения он уныло пялится на задранные к потолку ноги, которые идут дрожью от напряжения в пояснице и мышцах бёдер. Дурацкий Чуя с его тупыми тренировками. Ах, Дазай-кун, тебе тоже нужно следить за своим телом, ага, маленькая мстительная гадость. — Слабо, — припечатывает Чуя с довольной улыбкой, когда Осаму не выдерживает и опускает ноги на положенное им место. Тяжёлое сбившееся дыхание не даёт ответить хоть какой-нибудь колкостью, поэтому Дазай только слабо фыркает и показывает неприличный жест. — В жопу себе этот палец засунь. Ещё раз, планка, вперёд. Чуя всё-таки действительно дрянь мстительная. Он-то прекрасно знает, что при нужных обстоятельствах Дазай и увернётся от пули, и насадится на нож, если ему это будет выгодно. Но вот это желание нагадить ближнему их роднит, неудивительно, что Накахара пользуется всеми возможностями отдавать приказы. Пожалуй, в тренировках есть свой плюс, потому что во время них можно с удвоенной силой планировать ответные действия: раскачка мышц благотворно действует и на мозг. И всё было бы прекрасно, не маячь Чуя над душой. Отдышавшись, Дазай переворачивается на живот, упирается локтями в мат и приподнимается на руках. Окей, планка — это не так критично, периодические болтания на краю пропасти дают о себе знать, и руки почти не дрожат. Пресс поджимается, ноги вновь начинают слабо подрагивать, это можно перетерпеть. — Неплохо справляешься с этим, — комментирует Чуя, выбивая всё душевное равновесие из Осаму. Голые пальцы ног оказываются где-то перед лицом, и Дазай делает попытку потянуться вперёд, чтобы болезненно укусить, но Накахара шагает в сторону. — Ну раз для такого силы есть, нужно тебе нагрузку увеличить. Сначала ничего не происходит, но и не слышно каких-то шуршаний, значит, Чуя не ушёл за каким-нибудь блином для штанги. Хотя лучше бы блин, понимает Дазай, и стонет, когда поясница прогибается под чужим весом. — Ты же крошечный, так чего такой тяжёлый? — сипит Осаму, ощущая, как локти разъезжаются. — Свали, гнида. — Держи спину прямо, — отзывается Накахара, не двигаясь с места. Он мог бы как минимум не делать этого всего или на крайний случай облегчить собственное тело гравитацией — всё равно через ткань Исповедь не сработает, — но Чуя преследует какие-то свои цели. Молчит, но бесит своим присутствием до последней клеточки. Никакого холодного рассудка не хватит, чтобы терпеть эту драную псину. Пот крупными каплями стекает по лицу и жжёт глаза, когда Дазай опускает голову, нервно выдыхая. Всего полминуты прошло, а кажется, будто он часами стоит в таком положении. Волосы занавешивают обзор и душат плотной завесой. Обрезать что ли чёлку? На заколочки он бы не согласился. Чтобы хоть как-то отвлечься от тяжести, Осаму из последних сил сосредотачивается на гадких планах. Подменить Чуе шмотки. Сдать за него отчёт с каким-нибудь мерзким посланием боссу. Подговорить девчонок Озаки подослать Накахаре проститутку с сюрпризом. Думай-думай, Дазай, что угодно, лишь бы заставить зарвавшегося Чую взлететь до небес на полыхающей от ярости жопе. Чужие ягодицы ощущаются на спине даже через ткань спортивных штанов. Упругие и тёплые, обе крепкие половинки вжимаются в поясницу, и мысли о расправе спотыкаются на осознании, что вообще-то можно при случае и трахнуть Чую, чтобы выпустить пар и заодно удовлетворить закипающий мозг. В конце концов между ними было достаточно, чтобы получать от такого процесса максимум удовольствия, на какое способно тело Осаму. — Я не хочу знать, о чём ты сейчас подумал, — внезапно раздаётся дрогнувшее, — но не смей опускаться. Держи стойку. Дазай ответственно держит: свой минимум трёх минут он выполнит без всяких проблем, если только Чуя прекратит мешать. А он не прекращает и делает даже больше: не слезая со спины, тянет руку вниз, шарит ей под болтающейся футболкой, пробегает кончиками пальцев по затянутому бинтами животу, оглаживает ими резинку штанов, под которую запускает ладонь, сжимая её на белье. — Да ты издеваешься, — хрипло бормочет Осаму, стиснув зубы. — Я сейчас отпущу руки и тебе пальцы переломаю. — Я оторву тебе самое дорогое. В голосе Чуи одновременно и насмешка, и какое-то странное предвкушение. Он и сам горит не меньше, понимает Осаму, и невольно усмехается: как бы то ни было, но свою власть над Накахарой он сохраняет в разных проявлениях. Чуя может сколько угодно плеваться ядом и отдавать тупые приказы, но их секс он любит не меньше, а потому долго бегать не сможет. Закрученные в спираль мысли об этом отдают в черепной коробке белой вспышкой, когда ловкие пальцы приспускают бельё и ныряют ниже. Из-за неудобной позы Чуя всё равно не сможет выкрутить запястье так, чтобы нормально подрочить, поэтому либо слезет, облегчив страдания, либо будет довольствоваться малым. На вкус Осаму, первый вариант лучше по всем параметрам, но всё-таки Накахара по-прежнему тварь, поэтому он выбирает второй и мучает, поглаживая костяшками влажную головку, кожу под ней, горячий ствол. Простора его руке мало, но, видимо, Чуя и не ставит целью нормально потрахаться: он просто измывается, не давая нормально держать планку. — Ещё минута, Дазай-кун, — шепчет он сверху, и боже упаси, если в этой фразе нет двойного дна. — Для тебя даже минуты много, — фыркает в занавесившие лицо волосы Дазай и стонет на тяжёлом выдохе, когда внешняя сторона чужой ладони с нажимом проскальзывает по члену, щекоча уздечку. Когда Чуя раскрывает пальцы, позволяя головке проехаться по смазке между ними, в голове у Осаму окончательно клинит. — Слезай и давай уже нормально делом займёмся… — Держи планку, — ровно отвечает Чуя. — И даже не думай прекратить. Он убирает руку и умудряется сделать это так, чтобы лишний раз не прикоснуться к возбуждённой головке, поразительная аккуратность, да только некстати сейчас. На секунды Осаму кажется, что и с его многострадальной спины Накахара поднимется, но тот делает только хуже: перебрасывает правую ногу, седлает поясницу, проводит крепкими пальцами по коже. Часть из них с почти слышным скрипом цепляется за ткань спортивной футболки, другая скользит легко из-за оставшейся на подушечках смазки. Именно ими Чуя вновь ныряет под живот, стягивает ещё ниже штаны вместе с бельём и обхватывает наконец горячий ствол члена полноценно. Весь немалый из-за мышц вес нового Исполнителя ощущается безумно сильно, когда он укладывается грудью на спину Осаму и жарко дышит куда-то пониже шеи. «Укусит» — думает осоловело Дазай и понимает, что прав, стоит острым зубам вцепиться ему в кожу над воротом майки. Планка, грёбаная планка. Никаких слов не хватит описать, как Осаму ненавидит сейчас и себя, и Чую, и всю физическую активность этого мира. Потому что собственное упрямство просто не даёт опуститься не землю, сбросить на неё же Чую и или раздвинуть ноги ему, или уж свои перед ним, сейчас без разницы. Эта бешеная собака потом же отправит по кругу бежать марафон или ещё чего хуже, а так, пока Дазай держится, он может слабо подаваться бёдрами навстречу ласкающей руке и чувствовать, как в поясницу упирается чужое возбуждение. — Резче, — хрипло требует он и получает болезненный укус в напряженную лопатку. — Я здесь командую, завали рот и держись, полминуты. Мразь, рыжая стерва, дорвавшаяся до власти, но руки у него просто нечто: сильные, красивые, и-де-аль-ны-е, чтоб их. Особенно когда вот так трут крайнюю плоть, сдвигают вверх-вниз, цепляют короткими ногтями уретру вместе с уздечкой, выбивают вместе с каплями смазки несдержанный стон. Дазай ни за что бы вслух не признался, но сейчас он готов стерпеть всю наглость ситуации. У него есть масса возможностей отыграться после, а пока так хорошо и сладко тянет в паху, нужно ловить момент. И он ловит, дрожит всем телом, позволяет Чуе оставить у себя на спине через футболку новый укус, трётся поясницей о скрытый штанами член и ловит-ловит-ловит каждую секунду. Пока Накахара вдруг стальной хваткой не пережимает под головкой. — Молодец, три минуты. Вали отдыхать. Он так ловко и быстро сбегает из спортзала, что Осаму не сразу улавливает, как стало легко спине. Только рухнув на землю и застонав от того, как больно оголённый член проехался по мату, он неотчётливо матерится и клянётся сделать что-нибудь действительно страшное с Чуей и всей его дерзостью. И трахнуть его, конечно, теперь это тоже вопрос чести.***
Оказывается, что у Накахары есть вторая способность. Не Смутная Печаль и не Порча, а кое-что ещё, и вообще так быть не должно, но почему-то оно да. Чуя умеет брать измором любую крепость, и где только научился? Дазай горестно признаётся сам себе, что выдал в руки этого рыжего демона карт-бланш на свинство, когда продемонстрировал собственные таланты, ведь Накахара — хорошо обучаемая собака, дрессированная. Несколько раз после истории со спортзалом Чуя даёт повод себя нагнуть, а лучше бы просто давал, потому что ни один из случаев сексом так и не закончился. Прежде всего, его стол. Всё с теми же похабными стихотворчествами, которые Осаму теперь воспринимает исключительно как издёвку над самим собой. Иногда, зайдя в кабинет, он застаёт Чую развалившимся на столешнице в самых разных позах. Прежняя рабочая поверхность была коротка даже для крохи-Исполнителя, а теперь ему удаётся ложиться так и эдак, проверяя всякие дурацкие рапорты, разговаривая с какими-то департаментами по телефону или просто залипая в книгу. Лишь один раз это не привело к возмущённому возбуждению со стороны Дазая: тогда он зашёл к себе за бумагами вместе с Мори, который решил проверить, как дела у его нового члена Исполкома. У члена Исполкома дела были отлично, судя по тому, что он, видимо, решил прибегнуть к йоге во время работы: сложившись в непонятную загогулину, Чуя умудрялся демонстрировать гостям кабинета и прелести растяжки, и то, что брюки у него очень хорошие, раз не порвались на причинном месте. Закинув одну ногу себе куда-то за шею, Накахара абсолютно спокойно вчитывался в документы, которые держал в одной руке, и, не стесняясь, курил сигаретку, зажатую в другой. — Очень интересная поза, Чуя-кун, — заметил тогда босс, на что получил отрешённое «спасибо». — Только постарайся заниматься спортом в специально отведённых местах. — Пусть тогда Дазай не вешается здесь тоже, — отозвался Накахара, но позу всё же сменил на социально-приемлемую. Мори ушёл, а желание убить-трахнуть-убить у Дазая не ушло никуда, хотя его прогнать хотелось очень. Потом было кресло, новое, но такое же шикарное, как и первое. Жаркое лето Йокогамы позволило Огаю разрешить своим подчинённым сменить верно-мафиозное чёрное на что-нибудь полегче да попроще, и так Чуя оказался в своём кресле в спортивных трениках и короткой футболке. В отличие от рубашки, эта дрянь задиралась крайне высоко, когда соприкасалась с креслом, а потому Накахара без всяких зазрений совести демонстрировал сидящему справа Дазаю то бледный бок, то обнажённые жилистые руки. Изводил, короче, но не подпускал ближе. — Чуя, — говорит в один из дней Осаму, обмахиваясь вновь оказавшимися на столе отчётами вместо веера, — давай переспим. — Отклонено, — механически отзывается Накахара, погружённый в какую-то муть на мониторе компьютера. Пароль, кстати, он сменил, но это не помешало Дазаю его взломать: Чуя слишком наивен, раз считает, что его «пошёлпрочьгрёбанаявобла123» — это сложная комбинация. — Требую пересмотра решения, — гудит Дазай и в качестве очередного протеста швыряет в воздух бумаги. Те разлетаются по кабинету и опадают на землю подбитыми птицами. — Ты, наверное, совсем стух со своими новыми обязанностями, но давай я напомню: ты по-прежнему моя собачонка, спор никуда не делся. — А ты по-прежнему мой подчинённый, и что делать будем? — Трахаться. — Отклонено. Осаму коротко вздыхает и мотает головой, уныло поскребя макушку. Ладно, он по-прежнему честен с собой, как и в любые другие моменты жизни: его молодой и активный хотя бы в таких проявлениях организм требует секса. Можно, конечно, и прогуляться куда-нибудь, да только никого другого не хочется. Хочется зарвавшегося Накахару, который в модусе Исполнителя был не только бесячим до усрачки, но и довольно горячим. — Почему я вообще должен тебя уговаривать? Раньше ты сам лез, — оскорблённо выдаёт Дазай и наконец ловит ответный взгляд. Чуя выглядит горячо, но не только по факту своей внешности: от жары у него по-новому вьются волосы, на шее и лбу отмечается влажная испарина, а светлая майка липнет к телу. — Во-первых, я работаю, — устало произносит он и морщится. — Чёрт, это было смешно первые пару дней, но ты знал, сколько всякой мути приходится делать для Исполкома? Во-вторых, мне тупо жарко, я не перенесу твоей потной туши рядом с собой. В-третьих, ты не согласишься, если я тебе предложу что-то другое. Во-первых, думает Осаму, Чую давно не выпускали в поле размять кости и помахать кулаками, и это явное упущение: такому, как он, просто не дано быть офисной крысой. Во-вторых, Дазаю тоже жарко, но вряд ли они бы не нашли способ извернуться. — В-третьих, — наконец говорит он, — ты сперва предложи, а там посмотрим. Чуя медленно моргает и хмурится, когда с века слетает капля пота и оседает у него на ресницах. Потерев глаза, Накахара снова моргает и сообщает спокойно: — Могу тебе в зад загнать анальную пробку на пульте управления и заставить так ходить. Тебе приятно, а мне не напряжно. Катит? Поперхнувшись собственной слюной, Осаму даёт себе несколько секунд на кашель и ждёт, пока пухнущая от жары голова сообразит ответ. Это внезапное и не самое очевидное предложение, думает он, и, хотя ответ на него однозначный, на пару мгновений Дазай позволяет мозгу переполниться картинками. — Не катит, — хрипло отзывается он. — Почему мне, а не наоборот? Вздохнув, Чуя вновь отворачивается к монитору. — Потому что я работаю, а ты хер пинаешь.***
В последующие несколько дней Осаму бедокурит скорее по привычке, нежели от большого желания. Он самостоятельно меняет пароль Чуи на более верное «собственностьОсамуДазая», силами подчинённых переставляет мебель в кабинете до крайнего неудобства, подбрасывает в приобретённую для Кое пачку печенья личинки мотыльков, снова прикрепляет к презентации ролик с сайта для взрослых — в этот раз с тем, как какому-то рыженькому парню суют в анус гигантский дилдо. Развлекается, как может, словом, да только особого удовлетворения это не приносит. Мори, видимо, решает, что заданий для Двойного Чёрного у него нет, поэтому вместо кровавых боен и разборок им с Чуей приходится просто копаться в бумажках да изредка выезжать на переговоры. На одном из них какой-то смертник роняет, мол, почему в Исполком Порта нынче детей берут, и Осаму всего на пару секунд умудряется поймать сферический кайф от того, как Накахара вспыхивает. Жаль, что новая должность обязывает его блюсти спокойствие, поэтому ограничивается Чуя только словесной пикировкой. — Ты мог его раскатать по асфальту, — бубнит Дазай, когда они решают променять поездку на машине до штаба на пешую прогулку. Возможно, это была ошибка, потому что в автомобиле хотя бы кондиционер работает, а на улице всё ещё пекло. — Хотел, — отвечает ему в тон Чуя и добавляет искренне: — Я задолбался, клянусь, эта должность мне уже поперёк горла. — Так откажись, не велика потеря. Когда Накахара останавливается, Осаму понимает, что, возможно, сказал лишнего, но слов своих брать обратно не хочет. — Я добивался нормального к себе отношения днями и ночами, Дазай, — раздражённо цедит сквозь зубы Чуя. — Я берёг своих людей, писал тонны бумажек, делал всё, чтобы меня принимали серьёзно. И если бы ты хоть чуть-чуть чесался, чтобы выполнять свою часть работы, мне бы не приходилось гнить в грёбаном кабинете. — Ну и чего ты тогда там валяешься целыми днями задницей кверху? Провоцируешь? Я так работать больше не стану. Чуя вздёргивает бровь, сверлит гневным взглядом какое-то время, сжимает губы до тонкой белой нити. «Ударит» — понимает Осаму и на всякий случай напрягает пресс, если вдруг по нему придётся атака. Но с удивлением расслабляется, когда вдруг видит спокойную улыбку. Накахара светлеет лицом, но в его глазах плещется злорадное предвкушение. — А ты прав, — внезапно выдаёт он, скрестив на груди руки. — Толку тебя провоцировать, если ты нихрена не делаешь. Значит так, Дазай-кун, как член Исполнительного Комитета, я тебе просто приказываю: с этого дня ты в срок и без возражений работаешь каждый день стабильные восемь часов, не меньше. Осаму громко фыркает и даже позволяет себе рассмеяться на это высокопарное заявление. — А если я откажусь? Нет, подожди. Я отказываюсь, и что теперь? Настучишь Мори? Меня не попрут из Порта, даже не пытайся. — Нет, — сладко тянет Чуя, — ты ценный член коллектива. Знаю, что звучит как бред, но это так. Ты просто к моей заднице не притронешься больше никогда. Либо ты работаешь и, так быть, мы трахаемся, либо ты не работаешь, и я тебе не даю и не беру. — Очень слабо, Чуя-кун, — парирует Дазай, подступая на шаг ближе. Пара лишних сантиметров, на которые он перегнал Накахару за последнее время, очень кстати сейчас, чтобы нависнуть сверху. — Ты не выдержишь. — Посмотрим.***
Посмотрели недолго. Будучи отлично слаженной командой, они могли чувствовать друг друга на поле боя, договаривать чужие фразы, улавливать любое изменение в настроении и реакции. Поэтому и крыша при случае двигалась у обоих одновременно. Пока Дазая клинило на всё тех же открытых участках тела и странных позах, Чую ломало от невозможности приказывать. Да, фетиш открылся странный и очень не вовремя, но кто вообще сказал, что для этого есть хорошие тайминги? Дазай на приказы реагировал постной рожей и неприличными жестами, отговорками, тупыми шутками, подколами, говнился знатно и с отдачей. А хотелось, чтобы хоть раз прогнулся, и пока это представлялось возможным только в сексе. Чуя успел пройти к нынешнему моменту все стадии принятия неизбежного, пока наконец не осознал: до красных мушек под веками хочется нацепить на неподвластного Дазая какой-нибудь ошейник, заставить нагнуться над столом и сделать всё, чтобы он просто хоть раз выполнил приказ. Так и ходили друг вокруг друга, пока не случился откат. Ближе к осени нервы Чуи сдают под напором бесконечных бумаг, а когда Мори без задней мысли сообщает, что пора бы Исполкому отчитаться по своей деятельности за квартал, Накахара только кивает обречённо и вылетает из кабинета Огая пулей. До своей обители — несколько этажей и пачка коридоров, за которые Чуя решает, что даже если Осаму нет сейчас на месте, он вытащит треклятого напарника из-под земли. Благо, радикальных действий не требуется, поэтому, с грохотом захлопнув за спиной дверь, Исполнитель рявкает валяющемуся на диване Дазаю: — Встань. Осаму ухом не ведёт, продолжая пялиться в потолок. На его голове огромные наушники, но музыка там точно не играет, значит, снова тотальное игнорирование. И Чуя готов играть в этот спектакль до последнего, но только не сейчас, когда мозги сдвигаются на точке «бесит». — Встань, я сказал! Он махом скидывает со встрёпанной шевелюры наушники и вцепляется пальцами в чужие волосы, тянет наверх, пока Дазай не кривится болезненно. — Аккуратнее, Чуя, ты меня без скальпа оставишь. — Если дорожишь им, слезай с дивана сейчас же. — Зачем? Возможно, Дазай порой тупит в банальных вещах, но по его глазам сейчас видно, насколько он верно всё понимает. Но издевается. О боже милосердный, они друг друга стоят, когда черпают по ложке нервы и тянут жилы. Вместо ответа Чуя хватает воротник чужой рубашки и в сердцах наотмашь бьёт по лицу ладонью. Мог бы кулаком, да только вкус крови не то чтобы приятен, поэтому бесячую морду он оставляет целой, чтобы прижаться к губам с грубым поцелуем, укусить их, скользнуть в призывно открытый рот языком, лизнуть подставленный в ответ чужой и сплестись с ним. — Ого, ты наконец-то понял, что тебе нужно, — хмыкает Осаму и издаёт удивлённый звук: его ещё никогда так нагло не крутили с явным намерением уткнуть лицом в жёсткую обивку. — Так, полегче. — Завали рот, иначе я тебе его зашью. Голос Чуи сквозит яростной сталью, звенит от напряжения, срывается в рычащие гневные нотки, и да, возможно, совсем чуть-чуть, Дазая ведёт именно от него. В своих многочисленных фантазиях — иногда реальности даже — сам Осаму позволял себе опускаться до приказов: от зачастую покорного принимающего Накахары вставало крепко и почти болезненно. Но в нём сейчас другая сторона открыта, та, которая жаждет власти, и ей очень удобно подчиниться. А главное — очень хочется. Если уж кому и отдавать контроль над самым ценным, то только Чуе. — Руки сюда, — хрипло велит он, выдёргивая Дазая из западни горячих фантазий: тут и на самом деле есть, от чего вспыхнуть. — Выше. Щека трётся о кожу дивана, когда ей приходится упереться, чтобы действительно сцепить за спиной руки. Выхлестнув из шлевок брюк ремень, Накахара быстро и болезненно крепко сцепляет его вокруг забинтованных запястий. От неудобной позы тут же сводит плечи, но Осаму как-то теряет желание сообщить об этом, когда слышит звенящий щелчок. А потом вокруг шеи спереди обвивается что-то холодное, застёгиваясь плотной полосой и не давая лишний раз глубоко вдохнуть. — Это твой чокер? — сипло спрашивает Дазай и с невнятным стоном затыкается: за волосы снова тянут назад, и кадык слабо дёргается от давления ошейника. — Ты молчишь и получаешь удовольствие. Молчишь, Дазай, иначе я тебя так и оставлю здесь. Судя по тому, как произносит это Чуя, он ни за что не оставит, но ради атмосферы Осаму ничего не возражает. Тем более он отчётливо улавливает, как от приказного тона дрожит не только в груди, но и во всём теле, и это вибрация давит на ширинку самым понятным образом. С ней Накахара расправляется быстро, спускает чужие брюки ниже вместе с бельём, облизывает себе ладонь и ей же накрывает напряжённый член. Плотное кольцо пальцев обхватывает под головкой, сразу находит нужный темп, ведёт на пробу вверх-вниз, сдавливает до восхитительной отключки мозга. Осаму чертовски хорошо от всего происходящего: от того, как мутнеет в голове из-за нехватки воздуха и сильно сдавившего шею чокера, от заломленных за спиной рук, от того, как великолепно правильно движется по стволу ладонь. Шутки про размеры могут идти к чёрту: она у Чуи самая потрясающая, правильная, особенно, когда вот так прихватывает под яйцами, сжимая их в горсть, возвращается назад, снова давит на головку, скользит по смазке и слюне. — Не смогу тебя сейчас трахнуть, а хочется, ты даже не представляешь, насколько. Просто заткнуть бы тебя со всех сторон, клянусь, я куплю когда-нибудь кляп и завалю тебе рот хотя бы на час. Чуя, скорее всего, даже не отдаёт себе отчёт в том, что несёт сейчас, но Осаму запоминает, откладывает в пульсирующей голове этот бред, чтобы потом напомнить, предложить, да попросить в конце концов, лишь бы было так же идеально, как сейчас. Он почти доходит до самого пика и несдержанно стонет от разочарования, когда ладонь с члена исчезает. — Опять?! — рявкает он почти отчаянно, потому что не дай боже Чуя снова кинет его в таком состоянии. — Молчи, твою мать! Под животом крепко подхватывают, тянут наверх, отчего стянутые ремнём запястья вспыхивают острой болью, но возмущаться Дазай не решает, только вновь издаёт задушенный стон, когда его опрокидывают уже на спину. Сжатые кулаки упираются теперь в собственный позвоночник, и его приходится машинально выгибать, чтобы не переломать все кости, но вряд ли Накахару это беспокоит. Теперь на него можно посмотреть и это, наверное, самое безупречное, что Осаму доводилось видеть. Шляпу Чуя где-то потерял, как и резинку с волос, и огненно-рыжие кудри рассыпались по груди. В какой момент Исполнитель успел сбросить футболку — загадка, но пусть ей и остаётся: смотреть, как бледная кожа сверкает от капелек пота, остающихся на напряжённых сосках, — одно удовольствие. Наблюдать долго не удаётся, особенно, когда Накахара вдруг тянется к своему ошейнику на чужой шее и сдёргивает его, едва не сломав крепление. Дазаю почти обидно: удушающая хватка сменяется потоком кислорода, от которого он мог бы отказаться, лишь бы продлить этот туманный кайф в голове. Но Чуя знает, что делает, и делает он что-то невероятное: накручивает кожаную полоску вокруг блестящего смазкой члена Осаму до тех пор, пока не остаётся видна лишь головка. Склонившись, он обхватывает её губами, чертит языком влажную линию по уздечке, ввинчивает кончик в крошечное отверстие, слизывает густые мутные капли, и снова, и снова, и так по кругу. У Дазая плывёт перед глазами то ли от пота, то ли от полыхающего во всём теле наслаждения. Ему больно от сцепленных под спиной рук, но это другая боль, особенная, та, от которой хочется метаться по жёсткому дивану и почти выть от того, насколько хорошо. Ни думать, ни сопротивляться сил нет, остаётся только смотреть, ловить каждое мгновение того, как губы Чуи складываются в идеальную «о» вокруг крупной красной головки, иногда соскальзывая на чёрную полоску чокера. Его Накахара разматывает назад так же резко, как решил закрепить, и насаживается ртом на половину длины ствола, помогая себе рукой. Этот момент становится для Осаму последней точкой: выгнувшись в спине до отчётливого хруста, он стонет на одной длинной ноте, ощущая, как тугая спираль в животе раскручивается вместе с брызнувшей по чужим губам спермой. Дыхания хватает только на то, чтобы держать себя в сознании, и этим Дазай занимается до тех пор, пока его не хлопают слабо по бедру. — Живой? — хрипит Чуя. Он утирает ладонью белёсые капли с лица, машинально облизывает руку и фыркает. — Можешь говорить. — Тебе идёт быть боссом в такие моменты. Хочу, чтобы в следующий раз ты дал мне тебе отсосать. — Замётано. Вставай. Осаму не может, о чём сообщает тяжёлым вздохом. У него дрожат от перенапряжения бёдра, а в спине тянет немилосердной болью, рук он и вовсе не чувствует, поэтому позволяет дёрнуть себя наверх и прислоняется лбом к чужому плечу. Пока Чуя расслабляет ремень на запястьях и трёт их, разгоняя кровь, Дазай бездумно целует влажную кожу в мелких веснушках и трясётся от беззвучного смеха. — Ладно. Я буду работать, если это будет заканчиваться впредь таким образом.***
Он лжёт: никакой сверхурочной работы, которую он причисляет к таковой, пусть это и его обязанности. Но даже иногда, разбирая вместе бумажки и клепая многоуровневые отчёты, они всё равно заканчивают свой трудовой день сексом. Дазай всё же делает то, что потребовал: позволяет себе всего раз встать на колени, зато какой раз. Пока Чуя давится стонами и шепчет какие-то невнятные приказы, Осаму даёт ему толкаться себе в рот и цепляет зубами головку члена лишь после того, как его чересчур рвано дёргают за волосы. В другой раз он понимает, что награждённый властью Накахара всё ещё любит по-всякому, и он не только может правда нагнуть над столом и растягивать пальцами до кровавых мушек под веками, но и заставить опуститься на кресло, чтобы трахнуть себя же чужим членом в обалденно прекрасном темпе. Жаль, что касаться себя не даёт при этом, но от того, как он сжимается мышцами и подаётся туда-обратно, и без того слишком хорошо. Вряд ли, конечно, Мори ожидал, что наказание Осаму за своенравность приведёт к тому, что сам Дазай откроет в себе любовь к подчинению во время секса, но всё делается к лучшему.***
И лишь спустя несколько лет, когда зашедшему по делам в офис Агентства Чуе внезапно отвесят комплимент о новых кожаных штанах и тугих берцах до колен, Дазай вспомнит, что иногда нужно держать язык за зубами. — Спасибо, ублюдок, — улыбнётся ему Накахара самой страшной гримасой, на какую способен Исполнитель мафии. — А тебе очень идёт та пробка, что сейчас у тебя в заднице. Позволь сделать этот момент прекраснее. Под изумлёнными взглядами детективов Чуя помашет крошечным пультом в руке и нажмёт на нужную кнопку, показывая, что всё ещё главный.
