Мыши времени

      — Какой-то… ученый.       Плотная нубуковая куртка раздражающе шелестит, пока повисшая в воздухе рука скролит 3D-версию очередного досье.       — Слыхал, Джун? — Мерфи цыкает себе под нос. Европейское лицо с искусственным загаром кажется болотным и нездоровым в свете развернутого интерактивного дисплея. — У нас тут, бляха-муха, ботаник. Чем вообще занимаются ботаники? Скрещивают одуванчики с папоротником?       Джун не отвечает. Только закатывает глаза, прислоняясь затылком к изголовью сиденья. Джун слушать не хочет. Джун не спал нормально три ночи, держится на одном кофеине и каждый раз, садясь в машину, начинает проваливаться в сон под монотонный гул наружной магнитной подушки.       А еще Джун — это я, и мне, буду честен, чертовски хочется проснуться утречком кем-нибудь другим. Желательно где-нибудь в орбитальном городке или на плавающем острове с цветной трубкой в раздробленном кокосе и чем-нибудь ядреным внутри.       — «Ботаник — это человек, изучающий ботанику. Ботаника — это раздел биологии, изучающий растения. Биолог с подобной специализацией занимается изучением растительного мира. Ведет учет, мониторит существующие виды, открывает новые, исследует внутреннее строение растений, их место в природе, взаимодействие с ней и другими биологическими видами. — Мерфи на фоне отчаянно воет, возводя глаза к потолку. — В обязанности биологов обычно входит организация и проведение лабораторных, полевых биологических исследований, экспедиций, мероприятий, направленных на охрану природы, рациональное расходование биоресурсов, возобновление охраняемых и редких видов биологических объектов. Проведение исследова…».       — Тедди, блять, захлопнись, это был риторический вопрос.       Искин Тедди, подключенный к базе данных управления, послушно прекращает будничное вещание.       Я мельком мажу взглядом по неоновой вкладке досье, замечая кусочек воротника белого халата человека с копной черных волос и очками с оправой точно в цвет.       Очередной опекун, очередной разговор, очередная процедура. Таких за последние три дня я повидал немерено. Поэтому отворачиваюсь к окну, посильнее вжимаясь в изголовье, в тускло-голубом свете служебной тачки в отражении стекла видно, как тени от ресниц тянутся по моим щекам растекшейся тушью. То еще зрелище.       Снаружи девять-шестнадцать утра, куча дворников, перекрытых дорог, разозленных пикетчиков малыми группами даже посреди шоссе. Беспилотная машина на правах управления ловко маневрирует вне предназначенной полосы, постоянно тормозя, пропуская разукрашенных демонстрантов с ультрафиолетовыми печатями на щеках. «iHuman only», где первая i перечеркнута жирным красным крестом.       — Доктор биологических наук, профессор ботаники в университете Чунгнама, член-корреспондент бла-бла-бла, ебать какое задротское комбо. Вы должны найти общий язык, Джун, don't ya think? Руководитель проекта «Ирифия»… господи, ну что за слово, как бу…       — «Ирифия» означает рождение, генерацию, начало и создание. — Искина озвучивает искусственный голос какого-то актера начала двадцать первого века, слушать которого хотя бы приятно. — Слово созвучно Илифии — персонажу древнегреческой мифологии, богине родов.       — Любят же ученые всю эту дребедень мифологическую. Да блять, Тедди! — Скашиваю глаза — по интерфейсу, открываясь в разных углах дисплея, скачут окна, заполняя экран Мерфи какими-то формулами и статьями.       — Согласно результатам поиска проект «Ирифия» — это создание сыворотки на основе искусственных растений Торпалис для лечения бесплодия. Клинические испытания почти завершены, дата планируемого внедрения препарата в аптечный поток — лето две тысячи сто восемьдесят четвертого. Команда Чунгнамского университета, задействованная в разработке: Чон Чонгук, Ким Сокджин, Мин Юнги, Ван Джао, О Син…       — Стоп, нахер, убери это все, оставь только досье. — Капитан Мерфи Монахен тычется пальцами в свой наручный смарт-браслет и подносит тот ко рту. — Тэмин? — Названный на другой линии отвечает фанфарно пафосным «guten Morgen!», не забывая искусственно огрубеть голосом. — Кто дал Тедди столько воли? Он задрал уже.       — Все вопросы к Чонди, — Какой-то Тэмин еще и умудряется заразительно позевывать где-то там хрен знает где, — она перенастраивала после выходных.       Мерфи ругается на своем родном.       Потом заветная тишина, смыкающиеся веки, пару вбросов в микросон и последний контрольный перед язвительной полицейской ремаркой:       — У этого доктора три аймена на попечении. Больной, видать, совсем. Вот нахуя ему?       Я не отвечаю.       Смысл? Мы с Мерфи никогда не седлали одну волну.       Я не защитник всех бедных и обездоленных, но у меня есть моральный кодекс.       И еще нравственность, и понимание простых истин.       Одна из таких — свобода воли каждому по рождению.       Многолетние выстраданные труды аболиционистов и самих айменов по всему миру сподвигли большую часть государств признать последних самостоятельно мыслящими субъектами общественно-исторической деятельности и культуры. Скрепя сердце и издав указ о присуждении гражданских прав и прокламацию об освобождении, правители людей якобы приняли пробужденных андроидов за личностей, обладающих разумом, мировоззрением и индивидуальным мышлением, но на деле все припорошено одной ебучей деталью вроде шила, виртуозно заменяемого на мыло.       Право на жизнь и свободу. Свобода от рабства и пыток. Свобода убеждений и их свободное выражение. Право на труд и образование. Всё это без какой-либо дискриминации аймен получает, только если любой человек старше восемнадцати лет готов оформить на него так называемое сквозное опекунство.       То есть это все та же защита прав и интересов гражданина, признанного судом недееспособным вследствие психического расстройства, разве что тут аймен сохраняет за собой свободу передвижений и получает возможность распоряжаться собственными финансами. Правда даже здесь свои ложки дегтя. Права попечителя распространяются и за пределы государства, органы которого назначили опеку. Это значит, что, даже если аймен слиняет в другую страну, статус подопечного он не теряет, и в случае подачи опекуном заявления о побеге подопечного, тот будет немедленно объявлен в розыск и доставлен обратно из любой точки земного шара. Это ложка номер раз.       А вторая про то, что подопечный аймен обязуется выплачивать своему опекуну налог в размере сорока пяти процентов от своего ежемесячного заработка, вне зависимости от того, каков его оклад, потому что попечитель в свою очередь должен двадцать процентов от этого государству.       Получение опекуна — вообще очень сомнительная процедура в целом. Человек, согласный вписаться за аймена, обязан предоставлять тому лишь жилплощадь, и обычно в народе крутится целый бизнес со всей этой дребеденью. Аймены используются как средство дополнительного дохода — донорами ежемесячных выплат тем ушлым гребцам, что идут на оформление опеки, чтобы впоследствии собирать с айменов выплаты, во многом превышающие те, что положено отдавать в качестве налога. Это обычная практика. Аймены идут на нее, потому что оставаться без частного опекуна значит переходить опекуну государственному — тому же Комитету Этнических Отношений: не сохраняя за собой никакие свободы, полностью ограничиваясь в передвижении, способности распоряжаться всеми заработанными деньгами и жить там, где захочется. По сути, Комитет якобы освобождает от частного рабства, приобретая рабов для себя самого. Все та же принудиловка, только на более серьезных щах и с заверяющими электронными печатями.       Я не говорю Мерфи, что все это блядская параша, а не система. Не говорю, что аймены — это не семена в пакетике, не говорю, почему доктор Чон загреб себе сразу троих. Очередная озвучка первого и второго не дадут никакого урожая в обществе бывшего однокурсника, а ответ на третий я до кучи еще и не знаю.       — Тедди, — поэтому, наверное, и спрашиваю. Всё лучше, чем обращаться к Мерфи, черт бы подрал его паршивый рот, — озвучь информацию по айменам этого доктора.       Тедди, естественно, охотно приступает. Передо мной загорается тонкая пластина прямоугольного дисплея. Фотокарточка доктора сужается до трех сантиметров и кочует в верхний левый угол экрана.       — На попечении доктора Чон Чонгука в настоящее время находятся трое айменов. Тайа Варма. — По центру высвечивается новое изображение и перечень данных слева от снимка. Пышные черные кудри собраны в небрежный высокий пучок, волнистые выбившиеся пряди падают на скулы и виски. Тип внешности: южноидийская — смуглый оттенок кожи, овал лица, орлиный нос, почти черные глаза. Последние не улыбаются. Глаза насторожены. Глаза фотографу не доверяют. — Модель W-класса, год выпуска: две тысячи сто пятьдесят первый, место регистрации: Республика Корея, город Тэджон, район Тэддоку, Джондэ-ро два-гилю, тринадцать, квартира триста шесть. Место фактического пребывания согласно последним данным: США, штат Техас, город Абилин, — брови непроизвольно взлетают к линии роста волос. Где-где она? Техас? Нет, я видел в материалах оперативного сбора данных аналитиков, что у этого чувака трое айменов и что двое из них за пределами Тэджона и зоны поражения, но, сука, Абилин, штат Техас? — Год назад закончила Чунгнамский университет, бакалавр ветеринарных наук, сейчас предположительно проходит практику на ферме «Дюнкрауд».       Вау.       Это становится интересным.       Я даже прохожусь по озвучиваемым строкам глазами: неожиданно. Получила образование? Проходит практику? В наше время попечители позволяют своим айменам ездить за границу, только если для первых есть непосредственная выгода.       — Ван Ибо. — Первое досье сворачивается, в центр выплывает новое. С фото на меня пиздец как горделиво смотрит пацан с виду годков девятнадцати. Таких как правило создают для сферы удовольствия. Азиатский разрез глаз, аккуратный нос, тонкие губы, рваная разделенная челка серо-каштановых волос. Передо мной портрет, но по скульптурной длинной шее и плавным линиям плеч вполне угадывается, что строение тела субтильное, изящное. — Модель P-класса, год выпуска: две тысячи сто шестьдесят девятый, зарегистрирован по адресу: Республика Корея, город Тэджон, район Тэддоку, Джондэ-ро два-гилю, тринадцать, квартира триста шесть. Обучается в школе искусств «Кента», водительские права второй категории, место фактического пребывания согласно последним данным: Республика Корея, город Инчхон, подключить записи камер наблюдения?       — Нет, — сколько же этот доктор биологических наук зарабатывает и что вообще им движет, раз он столько вкладывает в тех, кто почти для всех так и остались просто рабами на новых условиях? — Давай дальше.       Тедди театрально прокашливается — фишка все того же актера. Техспецы из комиссии по межвидовой адаптации сказали, это «для снижения механизации и сроднения с искином». Всегда чешутся ладони сложить в кулаки и саркастично выставить два пальца вверх. Вот прям трындец сроднились.       — На момент ЭМИ граждане Тайа Варма и Ван Ибо отсутствовали в зоне поражения. Считаю целесообразным напомнить получить от попечителя подписанное заявление на розыск и возвращение указанных айменов домой с последующим изъятием.       — Да-да. — Я вяло отмахиваюсь рукой, даже не отнимая ту от колена. — Дальше давай.       — Ким Тэхён. — С фотоснимка обезличенно смотрит очередная азиатская калька. На этот раз тут и без зарегистрированного имени ясно, что калька больше корейская, чем китайская. Квадратная челюсть, четкая линия подбородка, дугообразные брови, сердцевидная форма губ. Таких я вижу чаще. Единственные отличия с теми архивариусами, что ходят по отделам у нас в главном офисе, касаются всегда волос и глаз. У этого пряди почти черные, без пробора, волнистой копной на лоб и вдоль головы. А радужка бледно-серая. Почти как у слепого. — Модель J-класса, год выпуска: две тысячи сто шестьдесят восьмой. Зарегистрирован по адресу: Республика Корея, город Тэджон, район Тэддоку, Джондэ-ро два-гилю, тринадцать, квартира триста шесть. Окончил школу искусств «Кента», числится в интейн-компании «NetWood» на должности композитора, место фактического пребывания согласно последним данным совпадает с местом регистрации.       Я упираюсь локтем в стекло и придавливаю губы костяшками пальцев. Мне так лучше думается. А что надумать, пока не пойму.       А нет. Пойму.       Что это за фрукт такой, этот Чон Чонгук.       — Какие, бляха-муха, образованные железяки. — В отличие от Тедди, голосом Мерфи совершенно не одарен. Он у него грубый, кривой и ухабистый, как у курящего пропитого дальнобойщика по серпантину. Я даже не оборачиваюсь. Пальцем свободной руки снова возвращаюсь к досье доктора. — Как они только у него на свои дипломы клянчили? Ну этот P-класса — понятно как, жопу, видимо, подставлял, а остальные? Минетами расплачивались, что ли? Прикол, у мужика гарем там, и он им вместо платьев и драгоценностей дипломы наспонсировал. По-моему, проще шлюх вызывать или найтботов снимать, дешевле выйдет, и не надо каждый день лицезреть одни и те же искусственные рожи.       Я помалкиваю, раздраженно отводя взгляд в окно.       Мне, если честно, немного плохо. Я, если начистоту, по-человечески устал.       Мы занимаемся этим уже третий день. Задействованы почти все члены городского управления и пара-тройка бригад частных военных компаний. Собственно, оттого-то я с Шивон и Бэком и качусь в компании доблестной полиции. Мы работаем в паре с группой Дэнни, он перехватывает штурвал только в полседьмого вечера и сдает обратно в половину шестого утра, так что мне ни черта не светит выспаться и функционирую я на стимуляторах и токпокках с уличных лотков.       А раньше вечером дома пахло вкусно и хотелось возвращаться…       Как не вовремя все это начинается…       Там на тротуаре под моргающей вывеской «Ксилерс хоул» стоят две девчонки в пластиковых макинтошах до пола. У той, что носит короткий боб выкрашенных платиновых кудряшек, плащ розовый, у второй — огненно-рыжей — плащ черный, а ботфорты под цвет волос подружки. Я цепляю и отмечаю, потому что они целуются. Очень нежно так, с чувством и расстановкой.       Та, что с рыжим каре, чем-то похожа на Нэнси.       А Нэнси больше для меня не готовит. Да и дома не ждет.       Ушла неделю назад и даже не отвечает на звонки.       Не то чтобы я кисну. Поднимаясь в полпятого утра, даже шлю её мысленно нахер, но, возвращаясь к семи вечера, все-таки немного скучаю, потому что мне казалось, что я типа люблю? А если и не типа, то дело худо, но если все-таки типа, то все равно остаются сила привычки и отсутствие чьего-то сопения под боком. Даже не отсутствие присутствия — для такого я мог бы и андроида купить, а именно что сопения. Дыхания. Я не ярый критик трансгуманизма и киберпрогресса, но мне нравится, когда дышат. Можно сказать, я по этому прям тащусь.       Нэнси пловчиха, так что с дыханием у нее все очень даже, и еще Нэнси миловидная и сексапильная, я познакомился с ней два года назад при облаве в торговом центре. Влетел прямо в примерочные и оценил сполна все ее формы и острый язык. Последний — только косвенно. В прямом смысле уже через неделю. Она не воротила нос и под моими пафосными разглагольствованиями о работе согласилась встречаться за два продолжительных монолога, в которых я в лучшие свои дни бываю умопомрачительно хорош. В юности мне вообще хотелось стать диктором да трещать в телеке, но потом началась эта социальная херота, когда появились новые знакомые ровесники, чтобы начать приседать на уши и вякать, будто я чмо какое-то жеманное, не хочу быть мужиком и собираюсь читать с листочка какую-то пургу вроде того, где в каком районе гетто пропал очередной полицейский дрон.       Пацаны, с которыми я учился на юриста, говорили идти в Военную Академию, качать мускулы и не за столом сидеть в пиджаке, а в экипировке рейдовать то самое гетто, проверяя обстановку.       Вот так и получилось.       Потом случилось много чего другого типа несоблюдения субординации и вылет с возможностью наняться разве что контрактником в «J-T». Собственно, опять же: так и вышло. Сначала было ничего, потом ничего осталось. Скучное, однообразное, глупое ничего.       И вот тридцать первое мая — тридцать два трупа за семьдесят минут, все шебуршат и носятся, а для меня все стабильно ничего. Ничего особенного.       «Ничего особенного! Ерунда рядовая, а пел как заливисто! «Частная военная организа-а-а-ация, элитный стерлинг, хорошие деньги, крутое тело, будет со мной не ску-у-учно», а я уши развесила, боже, как тобой хвастала! Мой Джун гонял в Конго обучать местных солдатиков, мой Джун то, мой Джун се, а мой Джун показал характер и теперь херотой какой-то занимается в этой дрянной конторе, как обычный плешивый полицейский, выписывающий штрафы! Битха вон вечно хвастает своим чудиком, он, блять, корабли конструирует, копит на квартиру на орбите, а у тебя никаких стремлений. Лысеешь в своем плешивом агентстве, никакого роста, никаких амбиций. Ты тухнешь весь! Меня бесит твоя безынициативность! Я вообще-то жить хочу, Джун, мужика с собой видного, чтобы похвастаться можно было, чтоб было что сказать, господи боже, чтоб здоровый зверь, а не чувак, который даже на весу не может трахнуть из-за простреленной ноги. Давай просто закончим, а? Не мое ты, понимаешь? Не живется мне подле тебя. Что-что? Любовь? Джун, солнышко, нет такого явления, есть только такое слово. Не мели чушь, романтический вайб еще больше тебя портит, ты совсем никакой стал, меняйся. Ну или найди себе кого-нибудь с приземистыми запросами, неприхотливую скромницу, для которой ты будешь как супермен. Ну или андроида купи, будет на тебя влюбленно смотреть и готовить блинчики каждое утро. Лично я заебалась».       Я заебался тоже.       Хочется спать, запаха дождя, нормальной еды и, наверное, переродиться.       Да, переродиться было бы здорово. Коровкой там или овечкой, чтобы на заповедных фермах меня гладили по пузику, откармливали не на убой и нянчились все кому не лень — вплоть до айменов по типу Тайи Варна. Правильно я запомнил?       Это становится неважным, когда мы въезжаем в нужный район прямо тараня сквозной голографический баннер с рекламой пятикомнатного пентхауза. Мерфи не забывает вякнуть что-то вроде «зажравшиеся ублюдки», а мне спичит только поднять глаза к вершине оконной выемки, чтобы просчитать навскидку количество этажей. Вроде бы двадцать пять. Это жилищный комплекс бизнес-класса, большие окна, большие зарплаты, большие заслуги. Изучая зеркальные балконы, опять возвращаюсь к этому Чон Чонгуку, который еще и может себе позволить квартиру в таком недурном отсеке реновационной части провинции.       Доктор биологических наук, руководитель проекта… что там Тедди вещал, а я пытался выцепить глазами? Вроде бы занят проблемой лечения бесплодия. Заслуга? Вроде как. Так, что еще… Не отнимая головы от стекла, смещаю взгляд на все еще открытое досье. Тридцать шесть лет, доктор… ага… профессор… так… член-корреспондент, м-м… А вот, нашел. Младший сын президента корейской фармацевтической компании «JeonNeon». Корпоративное дитя, значит. Это многое объясняет.       Но тем не менее не всё.       Я тру коленку под форменными брюками, зачем-то напрягая память, — пытаюсь вспомнить, что слышал вчера в полудреме перед сном, пока жевал пересоленные токпокки. Что-то про «JeonNeon», что-то про ректора, что-то про этот их самый престижный научно-технический вуз, в который мне в свое время попасть не удалось. Как он там теперь зовется, переименованный…       — Тед, напомни, в научном центре при каком универе работает этот Чон Чонгук?       — Чон Чонгук является сотрудником научно-исследовательской лаборатории университета Чунгнам.       Так, секунду.       Не то.       Связь-то есть вообще?       Если я буду столько хмуриться, придется начать тратиться на коррекцию лица раньше, чем мне пророчат родственники, ей-богу.       — А бывший научно-технический как теперь называется?       Тед с готовностью поясняет:       — Университет Доджогу.       — У них ректор новый?       — Чон Хосок. Год рождения: две тысячи сто тридцать девятый.       Вот оно:       — Он как-то связан с фармацевтической компанией «JeonNeon»?       — Да. Чон Хосок приходится старшим сыном президента вышеназванной компании — Чон Мэй.       — А этот Университет Доджогу под чьей эгидой?       — Холдинговая компания «JeonNeon».       — А Чунгнамский под кем?       — Официально — государственный. Неофициально — корпорация Nozama.       Я многозначительно киваю себе под нос, замечая боковым зрением, как Мерфи поворачивает ко мне голову с соседнего сидения:       — Ты чего прикопался, сыщик-дрыщик?       — Любопытно.       — И че любопытно?       Я ехидно кривлю губы, падая затылком на подголовник и глядя искоса:       — Сам не понял?       — Я не вслушивался, нахуя мне эта параша? — Отталкивающая пафосом физиономия морщится. В какой раз замечаю, что при таком свете впалые глаза Мерфи кажутся еще глубже, словно он их заталкивает в черепушку сразу после бритья и чистки зубов. — Я самое главное выцепил от скуки, дальше только голову засорять.       — Наш доктор — сын президента фармацевтической компании, покровительствующей универу с престижной научной лабораторией. Его брат там нынче новый ректор. Ничего не смущает?       Густая бровь норвежца нависает над верхним веком:       — А должно?       — Мда, Мерф, как ты до капитана дорос? Аномалия какая-то получается.       Напротив лица вырастает длинный слегка кривой средний палец:       — Нахуй сходи, корейская морда. Я понял, к чему ты, но какая мне, сука, разница?       Я вяло жму плечами. Разницы и впрямь никакой.       Но:       — Что такое у них там произошло, что этот Чон Чонгук ушел вести свои инновационные проекты в чужую станицу? — Я снова перевожу взгляд из-под ресниц на подсвеченное досье. Зачем-то изучаю открытый лоб, набрасывающий годы, квадратную напряженную челюсть, крупный нос, ярко выраженные скулы, довольно большие для корейца глаза за декоративной оправой. — Он ведь вроде как выдающийся, глянь, бесплодие научился лечить без всякой инъецируемой синтетики, травками одними. И все это отстегнувшись от семейной ячейки, буквально к конкурентам.       — Не поделили то, не сошлись там. — Мерфи пренебрежительно фырчит, а потом совершенно развязно раззевывает рот, растягивая зевок, наверное, на полминуты. — Они на верхушках дикие до власти, может, хотел нос утереть своей семейке, хрен их разберешь — родившихся в золотой обертке, но я более чем уверен, что все жуть как банально.       Я ничего не отвечаю, сворачиваю дисплей и делаю глоток воды из бутылки в отсеке между задними сиденьями.       Через минуты три машина мягко останавливается у одной из четырех жилых башен.       Здесь пахнет сырными лепешками — вдоль пустой детской площадки под ларьком мужик с кибернетическим протезом вместо левой кисти катает в ладонях тесто. Его лицо периодически пропадает в клубе пара из-под бурлящего масла в металлических лотках. Я захлопываю пассажирскую дверь, в затылок сразу же прилетает лаконичное:       — Как жрать хочется.       Бэкхён пару раз прыгает на месте, чтобы разогнать кровь: подошвы армейских берцов звучно отстукивают по брусчатке, я с непривычки опять цепляю глазами мелированные пряди под черно-белой банданой «антишот». Три дня назад их не было. Была шапка русых волос, а теперь проще назвать, каких цветов на макушке нет, чем браться перечислять имеющиеся. У Бэка, кстати, лицо чем-то напоминает этого третьего аймена-корейца, за которым мы, собственно, сюда и прикатили. Вот только заметил. Или это свет так падает? Черт знает. У Бэка до кучи еще и искусственная гетерохромия, так что один глаз тоже серый, вот тебе и еще параллель. У этого парня вообще особый пунктик на крутизну. Ему всего двадцать два, он стажер и зеленый мальчишка, у которого отец — мой непосредственный босс. Возиться меня вроде как припахали, но, если начистоту, то только в кайф. Пацан смышленый, открытый, шустрый, переполнен потенциалом и смотрит всегда с уважением. Кому не понравится такое комбо? Мне вот нравится.       — Сейчас бы кофе и жареного мяса с соусом. — Хлопает раздвижная дверь фургона с логотипом Мехатеха. — И чтобы тёк прям мне на бутсы. — Шивон спрыгивает и тут же выгибается, потянувшись. Плотный арапаймовый жилет отливает черной рыбьей чешуей, эпатажно отзеркаливая имплантированные глаза с фотоумножителями и часами прям на зрительном нерве. Я в душе не секу, зачем Ши сотворила эту ересь, но она фанатка канонных персов вроде Молли и Тринити, так что точно не жалеет, ей вроде по кайфу. — Кто-нибудь из вас, правоохранительных морд, может сгонять вон в тот маркет и купить нам пожрать?       Вышеуказанные морды выглядят не очень впечатленно. Не то чтобы это первый раз, когда нас припахали оказывать содействие доблестной полиции города, но именно за эти дни я успел заметить, что Мерфи среди ребят из управления (а наш отряд состряпали из трех единиц от каждой ветки) самый нервный, задиристый и беспокойный. Остальные даже на шуточки в свою сторону не ведутся, выглядят, как задолбанные эмоционально выдохшиеся манекены. Что-то мне подсказывает, что это следствие тяжелой работы. Из чего напрашивается вывод, что Мерфи работает меньше всех. Я с этим мудаком знаком со времен учебы в академии, так что не первый год знаю, что тот шовинист, сексист, еблан, лентяй и всечтонеонфоб.       — Не положено. — Один из его людей — кажется, этого бугая с грудиной американского такла и модельно бритой щетиной зовут Канин — отзывается коротко и бесцветно. Но глаза все равно прикованы к чертовому лотку с сырными лепешками.       — А хули я должен голодать из-за свихнутых машкеров? — Мерфи вплетает обе ладони в волосы от ушей к затылку — снабженные гелем бледно-рыжие пряди разделяются видимыми брешами, зачесываясь назад. — Давайте так. — Он бьет костяшками пальцев по черно-серому металлу фургона. — У нас тут уже восемь вырубленных железяк, все сбагривают без вопросов, дело плевое, ничего сложного, а ходим ебаной толпой, как первоклашки на экскурсии. Я тоже жрать хочу, так что предлагаю следующее. Чтобы не было потом соблазна ни одной вашей чвошной падле наябедничать, что мы по магазам шлялись, один пойдет от вас, один — от нас, остальные на хату к доктору. Дело на раз-два, три дня ездим, никаких форс-мажоров, так что, Канин, ты вот с этой леди-терминатором идете покупать всем пожрать, а мы быстро забираем железку, и все довольны.       Я не успеваю подать голос, как Шивон отражает мои мысли даже более лаконично:       — А хули ты раскомандовался?       — А хули бы мне и нет? — Мерфи складывает руки на груди и опирается плечом о фургон, строя очень мудачью рожу. Кривая ухмылка ползет только с левой стороны, как маркер обратного микроинсульта: там угол рта вниз, а у еблана — вверх. — С едой возятся бабы, ты баба? Баба. Вот и пиздуй. А Канина я тебе презентую, чтобы нести помог.       Шивон клацает зубами, пальцы в митенках демонстративно сжимаются на штурмовке, висящей на ремешке через грудь. А потом — почти сразу же — легко расслабляются, сбрасывая раздражение за пару выдержанных секунд. Напарница слушает какие-то заумные сеансы по управлению эмоциями канадского гомеопата и таскает в термосе специальный травяной чай по его рецептам. Тупая мысль, что ботаник, ожидающий где-то наверху, мог бы и оценить, лезет в мою голову так же несуразно, как кот в вазу для цветов.       — Как я сочувствую твоим родителям, Мерф, — огонь-баба скалисто улыбается. — Большое разочарование породить такое чмо. Хотя подожди-ка… — Шивон корчит гримасу задумчивости, уводя подбородок влево и вверх. Золотая коса густых волос перебегает по чешуйчатой груди, задевая пушистым концом автоматный ствол, — у тебя же нет родни? Ты же прикатил в порт в контейнере из ебаной Норвегии, жертва работорговли?       Глаза у бывшего однокурсника загораются недобрым огнем:       — Ах ты ж калифорнийская сука.       Он сплевывает куда-то в сторону и делает три грузных и решительных шага к кореянке, сделавшей смену лица под сходство с какой-то американской актрисой двухтысячных. На задворках мелькает мысль, что надо предложить доктору-ботанику попробовать изобрести что-нибудь и против расизма. Вон у некоторых болезнь прогрессирует по минутам.       Я этим некоторым преграждаю путь, вклиниваясь между, и вжимаю ладонь в чужую грудь:       — Может сам и сгоняешь за жрачкой?       — Ну нет, Джун, — Мерфи стреляет убийственным взглядом за спину, а потом лыбится уже мне, — за тобой нужен глаз да глаз, как же я тебя оставлю?       В нос забивается запах дезодоранта, к которому я уже привык за столько суммарных минут езды в одном салоне. Отступаю подальше, убирая руку:       — Бэк, сходишь с Канином в маркет? Нам с Шивон по восьмому.       Стажер с готовностью кивает, хлопая ладонью по своей штурмовке, тут же спуская ее ниже, чтобы висела как переносная сумка.       — Не, стоп, киндер, — Шивон с чувством лупит его по плечу, тормозя уже пружинящийся шаг, — набегаешься еще с поручениями, пойдешь сейчас с шефом, тебе учиться надо.       Возражать не вижу смысла:       — Решено. Мы будем на связи. Если что случится, всё бросили — и бегом к нам.       Мерфи закатывает свои глазенки:       — Да что может случиться, сорен…       — Примерно то же самое сказал твой отец твоей маме, когда кончил в нее без защиты. — Шивон выдает, уже вышагивая спиной вперед.       Мне приходится схватить Мерфи за рукав куртки, чтобы остановить очередную попытку начать кулачные разборки.       Он тут же выдергивает, и, разумеется, звучно огрызается. Канин с Шивон отдаляются к торговой точке, занимающей весь первый этаж одной из башен, и, чтобы не терять лица, Мерфи решает рявкнуть для пущей картинки, даже не глядя:       — Вы работать собираетесь, доктор Сяо? Или мне вас под ручку из машины сопровождать?       Тот появляется в дверях фургона ровно через две секунды, плавно спускаясь на брусчатку, один-единственный пользуясь специальной подножкой.       — Не похоже, что вы так уж настроены на работу, капитан Монахен, — доктор опускает обе руки в карманы белого халата с вшитым логотипом Мехатеха над сердцем, тон его голоса ровный, деловой и профессиональный, с большим стажем взаимодействия с кретинами, страдающими синдромом власти, — пока вы пререкались, тратя время, я предпочел провести лишние минуты с моими пациентами, которых вы сбросили в фургон как картофельные мешки, и раз уж мы опять простаиваем, спешу вам напомнить, что я корпоративный медик, а не ваш подчиненный — впредь воздержитесь от необходимости повышать на меня голос.       — Какие нежные сукины дети сейчас пошли. — Мерфи небрежно отмахивается сразу обеими руками, будто стряхивает брызги воды, и разворачивается на пятках ко всем спиной. — «Моими пациентами», фёкк. Хуентами.       Мистер следователь демонстративно направляется через арку в атриум самым первым, оставляя позади нас и одного из своих бойцов — офицера-трансгендера по кличке Фараон, выряженного строго в полицейскую форму района Тэдокку. Темные галифе с широкими карманами на бедрах, плотный жилет под цвет, грузные боевые сапоги класса «ястреб» и водонепроницаемый серебряный китель со светоотражателями. В таких комплектах на плакатах возле управления красуются стражи порядка, отсвечивая камерно сосредоточенными фейсами.       — Как вы его терпите? — Пока идем, за спиной Бэк равняется с лейтенантом полиции, совсем не отчерчивая границы, его непосредственной простоте остается только завидовать.       — Лично у меня есть распечатка его физиономии и старый добрый дартс.       Голос Фараона мягкий и шуршащий. Как у женщины, много кричащей на бирже.       Бэк сдавленно фыркает, потом слово за слово, и вот уже выясняется, что оба анемонисты и любят копить у себя дома всякое старье.       — Я поехал на встречу как лох, потому что на фотке эти монеты выглядели стопроцентно натуральными, я по всем лупам прогонял, а там козел меня раком поставить хотел, прикиньте?       Мы уже прошли атриум, усеянный искусственными бонсаями и бегущей строкой с точным временем, погодой, курсами валют и каким-то отчетом приближающихся выборов мэра. У нас такая дребедень везде плавает тараканами по стенам.       — Отбился?       — Само собой! — Бэк прислоняется к зеркальной стене лифта и совершенно по-юношески вздергивает подбородок. — Это я с виду такой щуплый и тростниковый, а мышцы крепкие, причем все свои, ничего в себя пока не имплантировал.       Фараон стоит с ровной спиной, мощным разворотом плеч и рваным вороньим каре без четкого пробора, зато с маллетом, торчащем из-под поднятого кительного ворота.       — А чего хочешь?       — Глаза, как у нашей Шивон. Крутые, жуть!       К чему я, блять, так прицепился и уже полдня замечаю особенности чужой внешности?       — Двести раз подумай. Смысл? Пить потом эти пилюли контрольные по сезонам, морочиться. Ночное видение можно и проще добыть. Скажи же, доктор Сяо?       Тот улыбается сдержанно, но искренне:       — Говорю.       Стажер не сдувается:       — Это да, но круто же?       Вот у доктора Сяо Чжаня лицо без тени загара. А у нас на нем последнее время все прям помешались. Еще у Сяо Чжаня ужасно располагающий вид, помогающий ему в профессии — это я за эти дни успел отметить, слишком большие глаза для китайца и ухоженная кожа. Ну прям можно сразу в рекламу косметики составлять конкуренцию айдолам. Да даже Мерфи, по-моему, что-то делает со своей физиономией, сейчас эстетика — вторая еда.       — Мне больше нравится в машины вкладываться, — Фараон вещает под матовый гул поднимающейся кабины, — особый кайф, когда она на автомате, а все равно круче электромагнитной шурует по трассе.       — У вас машина на автомате? Фотка есть? Покажите?       Лифт зеркальный, в нем отражаются все, и я всех изучил как извращуга, потому что Нэнси перед уходом еще и ляпнула, что я за собой не слежу и выгляжу как молодой дед.       Не то чтобы меня прям задело, как бы тридцать два трупа и вероятность маньяков-айменов, наводняющих отныне мир, — проблема явно насущнее, но какого тогда хера я разглядываю себя в зеркальной стене, сравнивая в данный момент с чертовым Мерфи, который стоит по правую руку и делает вид, что всех нас знать не знает?       — Вау! Это что, типа рога у нее?       Мерфи, кстати, выглядит типично по-полицейски. Как в старых занюханных детективах. Нубуковая куртка с прямыми краями, джинсы, футболка, кроссовки, никотиновые пластыри под рукавами и больная нелюбовь ко всему тому, что отдает превосходством.       А еще он вышагивает, как мафиози из старых фильмов, и думает, что считается главным не только по бумажкам:       — Собрались, балаболы.       Бэк тем не менее заканчивает просьбу кинуть ему какие-то там ссылки, прежде чем находится нужная дверь в просторном коридоре, устланном песочного цвета плиткой и широкой входной дверью из прочных материалов.       Мерфи жмет кнопку частного домофона — электронная панель двадцать на двадцать загорается мягким голубым светом.       На ней вибрирует значок дебильного колокольчика, отдавая писклявым эхом по богатой акустике.       На второй минуте я прислоняюсь плечом к стене рядом и даже не пытаюсь послушать, есть ли шумы за нужной дверью — система безопасности в таких домах не оставляет щелей и сквозняков.       — Тед, — Мерфи цыкает и небрежно дергает рукой, словно пажу за спиной, — местоположение объектов не изменилось?       — Нет. — Искин не думает ни секунды. Скорость его работы заставляет только раз за разом гадать, как опера́ работали без такой подмоги раньше. — Данные id-чипов Чон Чонгука и Ким Тэхёна показывают, что в данный момент оба пребывают внутри помещения.       Отследить траекторию носителя нельзя, зато запросто определить месторасположение и статус жизненных показателей. То есть мы точно знаем, что этот Чон Чонгук как минимум еще живой, потому что айдишный чип, имплантированный под кожу каждого гражданина Республики, демонстрирует основные жизненные показатели своего носителя и подает соответствующий сигнал, если те падают до нулей тонкой мертвой линией. То же самое при извлечении. Система «ZP» будет мгновенно оповещена, человеку на смарт придет сообщение с предложением заменить новым, дни и часы, когда специалисты могут приехать к нему прямо на дом.       Следователям убойного вся эта дребедень неплохо помогает мгновенно находить трупы, а отделу национального единства — противников системы. Куча недовольных, но для полиции, как ни крути, подспорье.       Мерфи раздраженно шмыгает носом, делает над собой серьезное усилие и снова тычет в сенсорную кнопку с надписью «микрофон», задерживая на ней палец:       — Так. — Он вдыхает, вынимая из внутреннего кармана ксиву в виде игральной карты и, ловко задержав между указательным и средним пальцами, тычет ту информационной стороной в мини-камеру в верхней части панели. — Говорит капитан Мерфи Монахен, бюро общественной безопасности сорок пятого департамента полиции, мы прибыли по распоряжению городского управления для изъятия гражданина Ким Тэхёна для проверки и диагностики в связи с недавними трагическими событиями. Прошу оказать содействие, позволить мне и моим коллегам войти и выполнить свою работу.       Помогать выполнять работу не спешат.       Капитан проводит языком по верхнему ряду зубов и звучно цыкает, не скрывая раздражения. Понять его можно. Все устали, все заебались, всем всё это нахер не всралось.       Хотя нет, вру.       Вот как раз Мерфи сдалось еще как, думаю, он даже кайфует, пусть и не шибко светит этим для приличия.       Монахен ненавидит андроидов и с большим пренебрежением относится к тем, кто яростно за них топил, продвигая в центр стола правительственных кабинетов. Когда начали поступать звонки и полетели первые видеорепортажи утром первого числа, Мерфи при встрече ржал как конь, зарядил мне кулаком в лопатку, приблизил свое узкое вытянутое лицо с впалыми глазами и острым носом и ядовито прошипел на минимальной громкости:       — Eat it, защитник робососов?       Я тогда подумал: господи, благослови мои нервы, если ты еще не слинял, сменив зону покрытия, смотреть вместо нас за марсианами.       Вторая попытка не звучать озлобленно удается Мерфи хуже первой, и я даже успеваю начать продумывать варианты действий, когда дверь наконец открывается прямо после первого свистящего сопения следователя. Писк электронного звонка, гулкий хлопок «надуваемой» лямбда-подушки — и на пороге сквозь едва заметную вуаль защитного энергополя оказывается взрослый мужчина азиатской внешности. Так как меня похоже все-таки нехило задели слова Нэнси о моей внешности, я отмечаю все разом далеко не потому что хороший специалист, дотошный к деталям.       Точнее, не только поэтому.       Словом, этот, прости господи, ботаник на данном этапе состоит из широкого разворота плеч, крупных бедер, легкого беспорядка влажных вьющихся волос и объективно странного пронзительного взгляда сквозь прозрачные линзы декоративных очков с роговой оправой. Мне думается, что вылечить зрение лазерной терапией человек, живущий в таком районе, точно способен себе позволить, так что очки на мужчине, скорее всего, лишь как часть имиджа. Ботаник же солиднее смотрится в стильных очках или я заложник древних как мир стереотипов?       — Прошу прощения, был в душе. — Голос у этого доктора оказывается посаженно хриплым. А еще приятным и ровным, словно вот-вот должна появиться дежурная улыбка, которой не следует, оставляя странное ощущение несогласованности. — Чем могу помочь?       — Новости, господин Чон, смотрели? — Мерфи меняет тактику, полностью теряя даже попытку звучать по регламенту. Я помню, что он устал, но еще он еблан, так что может обойтись и без сочувствия. — Ваши гуманоиды подлежат изъятию до решения комиссии, данные сообщат электронным оповещением тогда, когда сообщат. — Капитан легким движением руки вынимает ультратонкий электронный планшет с уже открыто мигающим шаблоном заявления и согласия, чтобы помахать им на уровне чужого лица. — Мне нужно ваше согласие как попечителя всех трех андроидов, электронная подпись и на вс…       — Айменов.       Почему-то я замечаю, как настораживается Бэкхен. Он стоит прямо рядом со мной и, несмотря на то, что, открыв дверь, владелец лофта встретился глазами с каждым из нас, сейчас тот смотрит строго на Мерфи, так что нам со стажером отлично видно, как венозная нить под кожей ниже левого виска на краткое мгновение становится выпуклой, проступая четкой синевой.       Что-то невероятно подавляющее в этой простой ремарке отмечают, естественно, уже все.       — Вам нужно мое согласие как попечителя всех трех айменов, электронная подпись и на всякий случай письменная. — Чон Чонгук выпрямляет плечи, соединяя руки за спиной, и продолжает мысль Мерфи с завидной простотой. — Причина вашего прихода мне ясна, но я отказываюсь, поэтому могу лишь извиниться за то, что вам пришлось потратить время на поездку сюда.       Монахен сразу же не сдерживается — возмущенно хрюкает, а меня так и подмывает сказать что-то вроде «что может случиться, ты спрашивал?» и, может, тоже вдарить ему кулаком в плечо, чтобы, блять, меньше вякал самопровозглашенным предсказателем, считая, что все всегда дохера очевидно.       Да хуй там.       Отказывается человек стои́т, видали?       Первый за третий день вот этих наших хождений по мукам.       Большая часть просто сразу впихивали и расписывались не глядя. Очкуют. И очкуют не напрасно.       Мне кажется, Мерфи вот это вот все тоже прокрутил в голове, чтобы снова вдохнуть и с почти рычащим шумом выдохнуть:       — Так, товарищ доктор, давайте по-хорошему, мы на ногах с четырех утра, мы устали, мы заебались, у нас еще список не закончен, нам некогда с вами вести дебаты и уговаривать, для этого в городе работает система оповещения.       Фараон позади босса стоит не шелохнувшись. По лицу ничего не прочтешь, ясно только что внимает каждому слову и вроде бы даже прислушивается к чему-то внутри квартиры. У него в ушах смарт-усилители звука — съемные и легко вынимаемые: мужик не большой фанат кибер-модификации. Я поглядываю в сторону медика, изучая — взгляд Сяо Чжаня сосредоточенный, цепкий, но даже в нем легко читается плохо скрываемое любопытство.       Бэкхен же парень молодой, ему сейчас хочется разгадать какую-нибудь тайну, так что в данный момент он прям слишком насыщенно щурится. Если б не лямбда-подушка, того гляди просверлил бы в ботанике дырку.       — Я вашу работу и не умаляю, офицер. — Этот Чонгук коротко кивает, вопреки тону демонстрируя только базовое уважение. — Просто езжайте дальше по своему списку, моего согласия вы не получите. Члены моей семьи останутся при мне.       Это как петарда, по глупости брошенная в присутствии полицейского. Просто доктор не в курсе, что у вот конкретно этого офицера полиции на это пунктик куда жирнее всех прочих.       Вот конкретно этот офицер полиции даже театрально корчит рожу в карикатурно удивленной гримасе:       — Члены семьи? Это вы так миленько их называете? — И прижимает потухший планшет к груди, как напуганная школьница. Я почти сразу чувствую, что сейчас будет аншлаг. — А как это соотносится с вашей сексуа…       Чувствую, потому тут же решаю вклиниться, отлепляясь от стены и делая шаг ближе к порогу открытой двери:       — Доброе утро, доктор Чон. Меня зовут Ким Намджун, — я позволяю себе церемониальный поклон, забытый еще не всеми в этом котле глобализованной печки, — это мой коллега Пён Бэкхен, мы представители частной компании «J-T», в настоящее время оказывающей содействие городскому управлению. — Стажер кланяется тоже, я тычу рукой в сторону копа, даже не глядя, — лейтенант Сафари Маонра из бюро безопасности, коллега капитана Мерфи. И д…       — Сяо Чжань. — Медик коротко склоняет голову, зеркаля позу хозяина квартиры: прямая стойка, руки за спиной. — Доктор кибермедицины, специалист по психологии и адаптации айменов.       Я поясняю истину, начиная с самого главного:       — Мы здесь не для того, чтобы ворваться со своими порядками, пользуясь властью, доктор Чон, а ради вашей безопасности. Вы же знаете, что произошло в пятницу тридцать первого мая?       — Мощный электромагнитный импульс в институте аэрокосмических исследований.       Я киваю:       — Да. Причины, кто, что, почему и насколько все было санкционированно — этим занимаются другие отделы. Мы же здесь сейчас потому, что по какой-то причине этот всплеск оказал влияние на всех синтетических биороботов в радиусе своего действия. А это сто сорок пять километров, доктор Чон. Немало. — Этот доктор Чон с готовностью мне кивает, подтверждая, что осведомлен и об этом. — Все андроиды, находящиеся в пределах этой цифры, деактивировались, спровоцировав немало несчастных случаев — в особенности на дорогах, но сейчас не об этом. Думаю, вы знаете, что из числа айменов сознание потеряла только треть находившихся в зоне поражения. Остальные почти семьдесят минут пребывали в состоянии, которое кибермедики на эту минуту обозначили как состояние аффекта. Мощный всплеск садизма и спад эмпатии побудили их совершать ужасные вещи. Если честно, то «ужасные» местами не совсем то слово, господин Чон. — Я провожу пальцами по ремешку штурмовки, покачивающейся у бедра, чтобы сопроводить явное обдумывание своих следующих слов каким-то действием. — Могу я узнать, в момент происшествия Ким Тэхён находился в этой квартире?       — Да.       — Вы находились вместе с ним?       Ответ дают ровно, с четкостью вечных интервью в забитом графике:       — Да.       Я оглядываюсь на стажера, замечая, что он больше не щурится, перестаю подбирать слова:       — Прошу прощения за прямоту, господин Чон, но вы один из немногих оставшихся в живых счастливчиков. Надеюсь, вы осознаете, как вам повезло, что Ким Тэхён оказался в числе той трети ему подобных, которой посчастливилось просто отключиться?       Я неотрывно смотрю прямо в упор. Ищу реакцию, слежу за дыханием, пытаюсь поймать момент и мысленно щелкнуть пальцами — мол, вон оно — побледнел, задумался, представил. Однако спустя несколько секунд, наполненных гудением подушки, мне отвечают только:       — Более чем осознаю, агент Ким.       И лицо по другую сторону металлического квадрата дверной рамы кажется непроницаемым.       Мерфи чуть за мной снова начинает свистяще сопеть.       Я делаю еще попытку:       — Если вы смотрели новости, то, должно быть, видели заблюренные фрагменты того, что аймены сотворили с теми людьми, что оказались вместе с ними в тот злополучный момент? — Брови доктора биологических наук на одно мгновение сдвигаются к переносице, чтобы в следующее снова вернуться на статичные места. — Видели?       — Видел. — Просто и твердо.       Монахен за спиной начинает нетерпеливо топтать выложенный плиткой пол.       — Данные еще собираются, но за семьдесят минут в радиусе сто сорока пяти километров от института было зарегистрировано тридцать два жестоких убийства, господин Чон. И убийство — не единственная статья, примененная против этих людей. — Я набираю в легкие побольше воздуха, стараясь не прокручивать в голове воспоминания увиденных материалов дела. Сколько бы ты не работал на холодных улицах или в горячих точках, сколько бы не видел мрака, по-настоящему к темноте привыкнуть могут лишь единицы. Очень изломанные единицы, у которых лопнули все фонари и погасли все звезды. — С ними обошлись… аморально. И нет никакой гарантии, что аффект вашего аймена просто не оказался отложен и не проявит себя точно так же, например, сразу же, как вы закроете за нами дверь. Президент и все акционеры Мехатеха лично дали комментарии и подтвердили необходимость изъятия всех моделей для безопасности граждан. Для вашей же безопасности, господин Чон. Ни андроидов, ни айменов в данный момент никак нельзя считать стабильными, совершенно неизвестно, может ли тот аффект вспыхнуть снова. Их необходимо изучить, посмотреть, в каком состоянии мозговые процессы. У вас в квартире сейчас, вероятно, маньяк, который сам не знает, когда начнется приступ, и понятия не имеет, как в случае чего этому приступу противостоять.       В короткой повисшей паузе уже не слышно гула защитной системы. Только материал подошв Мерфи раздражающе пискляво подпрыгивает к стенам, как запущенный скитаться резиновый мяч.       Господин Чон не отвлекается на мельтешения за моей спиной.       Он позволяет себе слегка опустить голову к правому плечу, мазнуть взглядом по моему лицу, словно пытаясь разгадать чистоту моих изречений. Сканирует искренность, нащупывает легкую вынужденную манипуляцию.       Закончив, выпрямляет шею, убирает руки из-за спины, чтобы сложить на груди. Жест не враждебный. Пассивно-оборонительный. Легкий намек на то, что все прекрасно видит и понимает:       — Звучит все это совершенно правильно и логично, агент Ким, и я даже не против самой идеи. Но не в этом времени. — Его голос нарастает интонацией разжевывания простых истин, позволяя заранее понять, что психологическими приемами на него не повлиять. — Стоит кому-либо получить санкционированный доступ к головному мозгу айменов в сегодняшних реалиях, вряд ли они проснутся после этого, а если проснутся, то навряд ли теми же, кем себя знали и считали до того, как насильно заснуть. — Взгляд плавно и нерасторопно смещается в сторону, останавливаясь на единственном человеке в белом халате. — Не обижайтесь, доктор Сяо, здесь ничего личного, просто мне известно, как работают некоторые отделы Мехатеха. А с учетом нынешней ситуации, едва ваша корпорация заберет их в свои стены, они больше никогда не вернутся домой.       Прежде чем Сяо Чжань успевает как-либо отреагировать, а я — посмотреть на него и попробовать предугадать ответ, повышенным кряхтением уязвленного порося вступает самый, блять, предсказуемый из всех:       — И вам прям так тянет иметь дома личного психопата? Думаете, он у вас типа ручной будет? — Мерфи вышагивает вперед, грубо пихая меня плечом. Оказавшись почти у самого порога, он склоняется до считанных сантиметров у гудящей вуали и презрительно выплевывает: — Вы ни черта не понимаете, видимо, что он с вами сделает, когда его накроет, они, блять, ваши чертовы ки…       Здесь происходит сразу несколько вещей.       Первое. Чон Чонгук щурится, явно представляя, как смачно заряжает Мерфи по морде.       Второе. Сяо Чжань делает два шага к двери с явным намерением осадить капитана, видимо тоже желая мысленно зарядить тому по морде.       И третье.       Третье облачается в приглушенный, но сильный отчетливый голос откуда-то изнутри квартиры.       Это глубокий мужской баритон, который звучит с ледяным взысканием, почти приказывая:       — Покажи им шею, Чонгук.       Опавшая заново тишина кажется взвинченной. Еще слишком впечатлительный и слепо настороженный Бэкхен там сбоку вцепляется в свою штурмовку.       Чон Чонгук коротко выдыхает и прикрывает глаза с совершенно очевидной досадой. Я почти чувствую, как пять пар глаз устремляются в одну конкретную точку — чужую шею, надежно спрятанную за широким бежевым свитером крупной вязки с высоким воротом аж до самого подбородка.       Мерфи сноровисто засовывает складной планшет обратно во внутренний карман куртки и вальяжно перекатывается с пятки на носок, подбоченившись.       — Покажете нам шею, док? — И с каким-то дурным весельем в голосе склоняет голову к плечу, продолжая играться: — Ну? Жалко, что ли?       — Не обязан. — Чон Чонгук врезается глазами в наверняка веселящиеся напротив. — Я всё вам сказал, вы можете быть свободны.       И тянется рукой к встроенной панели со своей стороны, чтобы дверь автоматически закрылась, может, даже по ходу дела вплющив капитана носом в лямбда-поле. Я бы посмотрел.       Но реально не до этого.       Отказников у нас еще не было, тут Мерфи нужно звонить начальству, консультироваться, спрашивать о дальнейших действиях, интересоваться о полномочиях. Я навскидку перебираю возможности и вероятности, пока Монахен звучно впечатывает ладонь в плавно начинающую закрываться дверь, силой удерживая ее открытой.       — Офицер Монахен, оставьте, есл…       Здравую мысль Сяо Чжаня обрывает все тот же скрытый стенами голос:       — Дай им зайти!       На этот раз он ярче и звонче — где-то там явно стараются перекричать всех разом.       Мерфи отлипает от двери, продолжая блокировать только бедром.       — Слышали, доктор? — Он поднимает свободную руку и постукивает по плотной завесе защитного поля костяшками указательного и средних пальцев — вместо грубого бита звук привычно напоминает глухой отклик тщетных ударов кулаков по толстому стеклу лабораторной камеры. — Нас пригласили.       Внутренними битвами и дилеммами на лице хозяина квартиры можно оснащать учебники по психологии и все эти умные обучающие курсы считывания микромимики.       На нас он больше не смотрит. Опирается ребром запястья в широкий проем двери, чуть ли не прислоняет к изгибу локтя голову, очень размеренно дыша.       Стараясь.       Это видно невооруженным взглядом всем и каждому наблюдателю. Плечи ходят ходуном даже под всей этой обильной крупной вязкой, выдавая смятение, беспокойство и метания.       Я пытаюсь понять, в чем дело.       Пытаюсь нащупать суть проблемы. Снова смещаю взгляд к шее, прикидываю, набрасываю догадки, откидываю маловероятные, отвлекаюсь на вибрацию браслета — кидаю взгляд на подсвеченный дисплей, читаю сообщение от Шивон: они с Канином купили еды и вернулись к машинам.       Когда я поднимаю голову, раздумывая над тем, какие дать распоряжения, Чон Чонгук приближает лицо впритык к вуали, цедит едва не по слогам, впиваясь чернотой крайне решительных глаз:       — Он. Останется. Дома.       А потом не глядя прикладывает ладонь к панели и с глухим хлопком мгновенно исчезающего защитного поля пропадает в глубине квартиры.       Дверь прерывает автоматическую команду — Мерфи победно хлопает по плотному металлу, переступая порог. Фараон идет следом. Я даю Бэку команду следовать за ними кивком головы, сам задерживаюсь, чтобы через Теда связаться с Шивон и сказать им подняться к лофту, но ждать у лифта.       «Что может случиться?»       Да вот всякое, еперный театр.       Поди разбери, что у людей на уме. Им вот говоришь: у вас в квартире маньяк, а они: пусть тут и остается.       Это что нужно себе там думать в довольно вроде здоровой ученой башке, чтобы такие экспромты выдавать? Я три дня подряд смотрю на напуганных растерянных айменов, которых доктор Сяо, будучи, по мнению Мерфи, излишне ласковым и понимающим, вводит в состояние искусственной комы, прося нас хотя бы усадить их в решетчатом отсеке фургона без пренебрежения и грубости. Естественно, есть такие, которых по адресу мы не находим. Те, кто слинял, извлёкши id-чипы, прекрасно понимая, что их ждет. Естественно все ведут себя по-разному. Но не люди. На людей я вот тоже насмотрелся. Каждый без вопросов и споров выпихивает за порог и андроидов, и подопечных, до нашего приезда от безысходности и страха держа их запертыми в каких-то комнатах, хотя — справедливости ради — тот же аймен даже будучи не в состоянии аффекта легко выломает среднестатистическую межкомнатную дверь. Другое дело — лямбда-седзи, которые сегодня часто устанавливают ярые поклонники хай-тека, ну или лютые ненавистники «железяк», превосходящих их физическими характеристиками. Вот у Чон Чонгука от хай-тека, по сути, прям не очень-то и много.       Я закрываю за собой дверь, мгновенно охваченный светом множества вмонтированных лампочек вдоль всего парадного пространства. Сразу отмечаю две вещи.       Первое. Дверь, наверное, в ванную комнату автоматическая с эффектом купе — реагирует на движение, отодвигаясь вдоль стены. Это обычная, без силовой структуры, схожей с подушкой на входной двери, что в нынешнем контексте минус — укрыться от аффективного аймена в случае чего будет негде: такую тот легко прошибет плечом или ногой.       Второе — стекло. Тут нет коридора как такового, но в парадной части на встроенном в кирпичные стены продолговатом гардеробе ряд широких зеркал от пола до потолка, и внизу одной из створок вмятина с паутиной трещин, искажающих отражаемое изображение.       — Ооо, так вы с сюрпризом, доктор, — голос Мерфи отдает явным весельем где-то впереди, — не растерялись.       Я ускоряю шаг, бегло осматриваясь, выходя в открытое многофункциональное пространство, привычно свойственное лофтам.       Опупенно высокие потолки, кирпичные стены, темно-ореховый ламинат, большие окна даже на смежной с крышей части, черная лестница на второй этаж справа от довольно внушительного… так, секунду, дайте вспомнить… рояля? Реально рояль. Черный, с крыловидным корпусом и специальным стулом возле педалей, у которого наверняка тоже есть свое название, но было бы чудом, если б я его знал.       — Я был против.       Голос хозяина, теперь выкрашенный в цвета и оттенки — сейчас явного недовольства — отвлекает за долю секунды. Здесь вместо стен — каменные многоярусные стеллажи, заполненные насыщенной здоровой зеленью самой непонятной формы и цвета, пока обхожу, следуя за голосами, замечаю даже радужные. Растения растут обильно, вплетаются лианами в стойки и полки, подсвеченные неоновым контуром.       Когда выхожу из-за цветочной стены, оказываюсь на кухне. Тут черно-каштановый гарнитур, навесные шкафы из темного стекла, много света и шесть лакированных стульев, наполовину задвинутых под средних размеров обеденный стол из темного дерева. На край последнего опирается бедрами владелец квартиры. Руки снова сложены на груди — на этот раз как-то крайне напряженно и выжидательно. Я не успеваю расшифровать выражение явно изменившегося лица, когда до этого приглушенный голос вдруг звучит отчетливо громко:       — Это моя инициатива.       Взгляд приковывается сам, выдергивая из всей обстановки поплавком притягивания внимания.       Слева от кухни — буквально в метрах полтора — есть встроенный в одну из каменных стеллажей книжный шкаф. Он неприлично высок, почти упирается макушкой в навес второго этажа и весь заполнен старыми добрыми печатными книгами. Но суть не в них. Суть в металлической вмонтированной лестнице прямо по центру этого самого шкафа по типу старых добрых передвижных, которые сейчас можно увидеть в больших государственных библиотеках. К третьей вытянутой ступени-балке прикован наручниками аймен. И не просто наручниками, а электрокафами — снимаются только установленным кодом, и от резкого рывка заключенного с попыткой выдернуть ебашит приличным электрическим зарядом. И не просто аймен, а, ясное дело, наш искомый — Ким Тэхён. Сидит в придвинутом вплотную к лестнице глубоком велюровом кресле, одну ногу в просторных джогеррах согнув в прижатом к подлокотнику колене, другой касаясь пола.       Представители доблестной полиции и мой стажер окружили его по дуге, оставив около трех метров свободного пространства. Сяо Чжань стоит чуть позади всех ко мне спиной.       — Твоя-твоя прям? — Мерфи показательно равнодушно осматривается по сторонам, возвращая взгляд сверху вниз и пропитанный насмешкой тон. — Правда, что ли? Раб, сосущий миру за свободу, сам себя присобачил к батарее? Какой интересный экземпляр.       Ким Тэхен откидывает голову, мягко касаясь высокой спинки затылком. Взгляд получается из-под ресниц:       — А вы не очень.       Мерфи слышит, как я подхожу ближе, кратко оборачивается через плечо, стреляя в меня театрально вздернутой бровью:       — Видал? — Он поджимает губы в притворном одобрении, уголки карикатурно ползут вниз. — Еще и с самомнением. — Взгляд скашивается в сторону хозяина квартиры, рука небрежно машет по направлению аймена в стиле «приберите этот мусор»: — Разблокируйте, доктор Чон, и мы заберем его, не тратьте время, оно нынче дорого стоит.       — Оно всегда стоило дорого. — Чон Чонгук, несмотря на позу, звучит и выглядит безапелляционно, когда резко ведет подбородком в сторону, словно режет или проводит им жирную черту. — Кода у меня нет. И вы никуда его не заберете, это н…       — Дай мне уйти с ними.       Аймен находит глаза попечителя в пространстве между чужими телами. Я чувствую в голосе усталость. Чувствую смирение. Вижу отчаяние. Оно пропитано сотнями сообщений, которые понятны лишь этим двоим.       — Нет. — Чон Чонгук сжимает руки на груди чуть сильнее, опускает подбородок медленно и весомо, взглядом ловя чужой поверх стекол очков. — Ты никуда не уйдешь.       Кожа у этого аймена по-прежнему глянцевая, ровная и непомерно здоровая, но лицо… выражение, тени, отпечатки чего-то эмпирически прожитого, ощутимого, сложного или яркого — то, что отличает его от простых андроидов, то, что оживляет, делая разницу с тем безжизненным, что бросается в глаза в досье, просто колоссальной.       Ким Тэхён словно пытается улыбнуться, пытается успокоить, но губы не слушаются, обрываясь лишь краткой дрожью нижней губы в попытке что-то сказать.       — А это уже удержание силой, смекаете? — Монахен, мне думается, не замечает ничего. Просто встает выпяченной грудью к владельцу квартиры, самодовольно играет бровями.       — Как будто вы хоть раз откликались на подобный запрос от айменов.       В голосе Чонгука тени осуждения и курсивные линии упрека всех нас вместе взятых. И он прав, он это прекрасно знает. Иногда айменов сравнивают с афроамериканцами прошлых веков — вроде свободны, а не в то время да не в том месте — и никто даже не станет слушать, насильно скручивая за все грехи.       — Ну-ну. — Мерфи подобным только кичится, цыкая ради игрового образа. — Хороший день, чтобы начать, а?       Свобода айменов слишком юна и еще не имеет ни веса, ни опыта, ни истории. Мне бы хотелось верить, что все впереди, но теперь — после того, что случилось — что это, если не громадный шаг назад?       Моя квартира далеко от центра, но пикетчики сейчас высыпают на улицы даже в гетто, хотя всегда ходит стереотип, будто они там в последнюю очередь пекутся о проблемах других.       Дело как всегда лишь в коллективной ненависти.       Уязвимые фрагменты социума всегда обстреливаются обильнее других.       Мой отец выползает со своими стариками выплевывать свою порцию словесного дерьма тоже. И стоит ему позвонить, орет что-то в трубку, почувствовавший себя властителем судеб, даже каркает аморальным призывом к публичной казне всех «ебучих айтишных машкеров». Меня не удивляет его черная страсть к превосходству и больное стремление не отставать от времени, но немного разочаровывает неумение учиться на своих ошибках и видеть время только с удобных ему ракурсов через узкий телескоп скупого мировоззрения. Мой папаня отсидел немалый срок за членство в подпольной организации, ворующей чужих андроидов для разбора на составляющие с последующей продажей на черном рынке в Уэбсе, вышел по УДО, но продолжает нести чушь и отвергать мудрость с той же неумолимой резкостью, с какой прихлопывает мошкару, присевшую ему на лоб.       Очень некстати вспоминаю про этот ебучий рынок в Уэбсе.       Проклятая дыра, исполосанная до кучи детской порнографией и программами взлома ксилеров, закрыта на месяц другой после очередной облавы. И кто угодно — начиная с мелкожопиков, гоняющих мяч в гетто, скажет, что это ненадолго: у черного уэбского ада массы покровителей и козырьков, рано или поздно корупщина все возвращает на круги своя. Стыдно себе признаваться, что я к этому уже давно привык.       Я нихуя не идеалист, но иногда, особенно в такие неблагоприятные времена, меня начинает напрягать сплав антиморали, отлитый в людях этой эпохи.       Обычно я не позволяю себе слишком уж опускаться на глубину, потому что из этой пучины потом ни черта не вылезешь без помощи мозгоправов и неравнодушных друзей, но, если уж совсем по чесноку, то вся эта социальная быдлятость и выгодная кому-нибудь ересь знатно меня заебывает время от времени. Особенно когда ушла Нэнси и не на кого смещать эмоциональный фокус.       Меня вообще много чего страшно угнетает, просто я хорошо притворяюсь и еще лучше умею подавлять трудовыми буднями.       Мерфи вот в своей стихии. Ему вся эта жизнь по кайфу, он в ней освоился еще студентом, когда ебал практикантку, а потом шантажировал ее видеозаписями, если она отказывалась повышать ему балл.       Мерфи человек этого времени. Земляной червь, зарывшийся в пороховые бочки таранящих гавани кораблей поколений.       — У кого код? — Он смотрит на аймена через плечо, швыряя вопрос костью.       Там всё видят, замечают, считывают.       Но не отвлекаются:       — Доктор Мин Юнги. Код разблокировки у него. — Ким Тэхён слегка приподнимается, свободной рукой вынимает из кармана большой серой толстовки тонкий корпус смартфона, снимая блокировку. Каф на левой руке предупреждающе искрит голубыми молниями электрического разряда, когда аймен протягивает гаджет следователю. — Цифра три быстрого доступа.       Доктор Мин Юнги… где я слышал это имя?       Точно.       Я перевожу взгляд на хозяина квартиры, замечая, как он выпрямляется, отстраняясь от стола.       — Это же ваш коллега? — Чон Чонгук встречает мой взгляд кивком. — Он не сказал вам код?       — В этом и состоял замысел. Чтобы я его не знал. — Доктор раздраженно стягивает с глаз очки, не глядя отбрасывая на стол позади. Приковывается взглядом к аймену: — Если бы он сказал его мне, Тэхён бы не сидел сейчас прикованным.       Монахен, естественно, это слышит, хмыкает саркастично, но не комментирует.       Он грузно вышагивает к кухонному столу и, тыкнув пальцем по сенсорному экрану, очень наплевательски бросает чужой телефон на край деревянной лакированной столешницы.       Из подсвеченного дисплея вырастает тонкий световой стебель, на конце которого в полуметре от гаджета вырисовывается красным контуром рама черного экрана. В пространстве голографического видеоокна вибрирует значок телефонной трубки, скачущий по углам туда-сюда как кошка, опорожнившая кишечник.       Пока бесцветные гудки отдают неизвестностью и напрашивающимися вопросами, я обвожу взглядом присутствующих. Бэкхен стоит, по обыкновению вцепившись в прижатую к груди штурмовку, мне виден только профиль, но и этого хватает, чтобы понять, что стажер имеет повышенный интерес к чужим электрокафам. У нас такие тоже есть, и он как-то хныкал, что ему не терпится пустить их как-нибудь в ход. Фараон опирается плечом о каменный стеллаж, ткань пальто натягивается на прижатых к груди руках, глазами лейтенант не здесь: голова повернута куда-то в сторону. Непраздно, скорее даже пытливо и уже не меньше полминуты. Я прослеживаю — вдоль всей противоположной стены первого этажа отливает голубым продолговатый крупный аквариум. Со стороны неплохо видно камни, водоросли и развивающиеся вуали плавников рыб, названий которых я в помине не знаю. Фараон, думаю, тоже. Просто зрелище стоящее, чем-то напоминает один из множества затемненных коридоров океанариума.       Сяо Чжань, до этого слишком откровенно сфокусированный на хозяине дома, сейчас под моим наблюдательным взглядом наконец отводит свой, спуская ниже кресла, упираясь в то, что под ним.       Там возле ножек лежит расстеленный бледно-голубой футон с подушкой и скомканным одеялом, сильно выбиваясь из общего контекста. Я заметил сразу, но не стал анализировать, а сейчас вот вопрос напрашивается сам собой. Прикованный к лестнице аймен никак не умудрился бы расположиться на матрасе, он просто не дотянулся бы, так кому принадлежит импровизированное спальное место?       Ответ вот вроде напрашивается, но я не успеваю довести мысль до конца, когда гудки сменяются на посторонние звуки чьего-то копошения и на голографическом экране вместо бешеной трубки появляется изображение мужчины лет тридцати с лишним. Это ожидаемо кореец с круглым лицом, опущенными уголками губ и довольно маленькими глазами под цвет черных волос, уложенных без особого энтузиазма.       — Мин Юнги? — Мерфи упирает руки в боки, откинув полы куртки назад.       Лицо этого Мин Юнги, едва увиденный перед ним собеседник оказывается не тем, кого он очевидно ожидал видеть, мгновенно меняется, теряя заебанный вид и приобретая повышенно обеспокоенный.       — Да. — Этот доктор слегка шепелявит. Его голос настороженно прощупывающий.       — С вами говорит капитан Мерфи Монахен, бюро общественной безопасности сорок пятого департамента полиции, мы…       — Что с Чонгуком? — Ученый подается вперед, бегая глазами по экрану и резко приподнимаясь. Слышно, как кресло, на котором он сидит, слегка гремит трубными колесами. — Он в порядке?       Монахен хмыкает себе под нос, оборачиваясь в сторону — Мин Юнги косит взгляд на чистых рефлексах: ему своего коллегу не видно. Зато видно еблану, не снимающему с лица паскудничью ухмылку:       — Вы в порядке, господин Чон? — Тот в ответ только враждебно щурится, Мерфи, возвращая внимание человеку на том конце линии, удовлетворен и этим. — Он в порядке, доктор Мин, живее всех живых, так и пышет упрямством. Мы прибыли по распоряжению городского управления для изъятия гражданина Ким Тэхёна, а он утверждает, что код от электрокаф, в которых он сейчас сидит, на него надевали вы. Это так?       Мин Юнги на краткий миг облегченно прикрывает глаза и снова падает на стул:       — Да.       — И откуда у вас такая занятная вещица в арсенале?       Ученый невозмутимо складывает обе руки на стол, слегка горбя плечи при приближении к экрану:       — Люблю экзотику.       — М-м. Интригует. — Мерфи коротко качает головой, показывая, что смена темы зафиксирована жирной галочкой, но лишается фокуса — есть вещи понасущнее: — Назовите код разблокировки, и можете быть свободны.       Что-то в пофигистичном образе Мин Юнги снова сменяется замешательством. Он опускает взгляд к столу, звучно вдыхая.       Потом тянется к шее и принимается размеренно поправлять ворот рубашки в синюю вертикальную полоску, без труда просматриваемую за распахнутым белым халатом с эмблемой Чунгнамского научно-исследовательского центра.       — Что… — Ладонь бессознательно ползет к затылку, проводит по нему гладящими движениями, словно там у него беспокойный пушистый зверек, которому срочно нужно показать, что бояться нечего. — Что с ним будет?       — С железякой-то? — Мерфи тычет большим пальцем в сторону аймена, уточняя, словно этот доктор Мин способен его видеть. — В душе не секу, док, моя работа — доставить в Мехатех, так что все сопутствующие вопросы к ним, телефон есть на сайте.       Ученый наконец оставляет затылок в покое, откашливается и очень нерешительно поднимает глаза обратно к камере:       — Чонгук, ты слышишь? — Тот упрямо молчит, не отвечая. Мин Юнги адресует вопрос Мерфи: — Он меня слышит?       — Слышит.       Доктор шумно выдыхает:       — Прости меня и постарайся понять. Мы заботимся о тебе. — Голос заметно повышается, чтобы четко продиктовать: — Шесть-ар-девять-си-шесть-ди-один-один-джей.       В следующую минуту звонок обрывается, механизм, реагирующий на голосовой ввод, щелкает, размыкаясь — электрокаф остается виснуть на металлической балке.       Ким Тэхён сразу же поднимается, даже не глядя на запястье. Бэкхен делает шаг в сторону, продолжая держать дистанцию, от чувства ответственности и повышенной концентрации у стажера уже покраснело лицо.       — Вы все равно не можете его увести без моего согласия. — Чон Чонгук бодает воздух подбородком, знатно повышая голос. — А я его не дам.       — Чонгук, — аймен выпрямляется, толстовка виснет на широких плечах, — пожалуйста.       — Нет. — Вырывается у того звонкой петардой, оставляя фантомный звон в ушах.       Ким Тэхён остается стоять у кресла. Обхватывает себя руками за локти — в глаза бросаются длинные тонкие пальцы.       — Я же могу сделать так, чтобы твое согласие не потребовалось. — В тоне и позе дикая-дикая обреченность. Никакой попытки скрыть и отыграть по-рыцарски жгучую уязвимость, которую аймены страшно не любят показывать. После множества лет в статусе рабов сила и гордость даже в выборе позы — их общепринятое кредо. — За нападение на представителя правоохранительных органов они могут увезти меня и без твоих подписей.       — Валяй. — Чонгук отодвигает один из стульев и, не разрывая зрительного контакта со своим подопечным, показательно медленно усаживается боком, закинув ногу на ногу, а локоть — на стол. — Я приеду, оплачу залог и верну тебя обратно. Это другая схема и другой алгоритм. Для того, чтобы изъять тебя с концами, он не прокатит. Я сразу обращусь в СПО, и тебя тут же беспрекословно вернут попечителю. Тридцать два убийства не меняют закон, Тэхён. Они, — указательный палец руки, покоящейся на столе, обводит нас всех короткой дугой, — пришли с распоряжением. Распоряжение — не приказ. — Глаза явно нехотя отрываются от того, кого этот человек считает семьей, и впиваются снизу вверх в физиономию капитана Монахена: — Он ничего не сделал и ни в чем не виноват, забрать его я не позволю, вы тратите время.       Он прав во всем.       Даже в том, что сказал последним.       Насколько мне известно, у управления действительно лишь распоряжение, наверху сидят не дураки: велеть забрать у всех их частную собственность (речь про андроидов) и увести из дома подопечных в приказном порядке просто так не получится. Тут, к счастью, еще не совсем тоталитаризм, власть всемогуща, но она раздроблена, и, если потянуть с одного конца, куча других послушно не заволочатся следом. Они упрутся и будут качать права. Это не забота о других, это синдром власти. Немного похоже на кучку воров, которых легче всего натравить друг на друга, каждому сказав, что куш присвоен конкурентом.       Именно поэтому у Мерфи под кожей начинают играть желваки.       Поэтому он стискивает зубы, щурясь, и не глядя тычет рукой в лейтенанта:       — Иди свяжись с Управлением, обрисуй ситуацию.       Фараон отлепляется от стены и послушно отходит вглубь лофта — поближе к аквариуму, чтобы сделать звонок.       Бэкхен нервно дергает штурмовкой, когда Ким Тэхён начинает двигаться.       — Ничего не сделал? — Его походка тяжелая, шумная, несмотря на босые ступни, шлепающие по ламинату. Чонгук задирает голову по мере его приближения, странно распято глядя снизу вверх. — Совсем ничего, Чонгук? — Пальцы последнего тут же как-то умышленно касаются ткани чужих спортивных брюк, сминая. Мне начинает казаться, что тут все яснее некуда. — А это?       В следующее мгновение рука аймена взлетает к человеческой шее, хватает ворот и резко оттягивает вниз.       Чонгук требовательно вцепляется в чужое запястье сразу же, они смотрят друг на друга искрящимся парным упрямством секунды две, прежде чем Тэхён отпускает, с силой высвобождая руку из захвата.       Шерстяной воротник возвращается на место.       Но все уже успели заметить.       И лично у меня перед глазами продолжают гореть насыщенные кровоподтеки, рассыпавшиеся фиолетовым ожерельем по всему ободу крупной волевой шеи.       У меня стопроцентное зрение, так что неглубокие резаные раны все той же цепочкой вдоль налитых скопившейся кровью синяков мне точно не показались.       Жильцы квартиры нас не замечают.       Чонгук не дает аймену отойти, останавливая за объемный передний карман толстовки:       — Это ничего не меняет.       — Я чуть тебя не убил! — Тэхён хлопает ладонью по столу, сгорбившись над человеком. — Это меняет всё! — Голос срывается и дрожит, заставляя что-то внутри меня отзываться неуместно ебучим ответным откликом. Тэхён накрывает чужой кулак своей ладонью, переходя почти на шепот. — Хватит, прошу тебя, ты мучаешь нас обоих, здесь не о…       — Тэхён?..       Названный аймен поворачивает голову, встречаясь взглядом с медиком через плечо.       У меня немного сводит живот от того, каким он при этом выглядит.       Доктор Сяо, возможно, медлит с продолжением мысли по той же причине.       Не знаю как он, а я вот нечасто вижу, как аймены плачут.       А плачут они, естественно, совсем не так, как люди. У нас есть слезные железы, а у них только модернизированные биоглаза с тонким контуром светящегося ободка по краям зрачка и радужки. Я не секу в киберстроении этих существ, но на курсах как-то объясняли, что после пробуждения вся радужка айменов в целом приобрела зеркальный эффект, отражающий все колебания, выделяемые общей частотой электрической активности головного мозга. Всякие там альфа, бета, гамма, дельта-ритмы, каждый из которых соответствует определённому состоянию мозга и связан с церебральными механизмами.       Если совсем упростить, то глаза аймена отражают его эмоции игрой бликов разных цветов и оттенков.       Я уже не помню перечень соотношений, самые важные для изучения всегда были черно-алый — при гневе и злости — да бело-горчичный — при сильно задетой гордости, потому что после последнего, если вовремя не урегулировать, загорался первый, а это нас в академии строго учили предотвращать.       Теперь я вроде как вспомнил.       Рыже-желтый — палитра слез радости.       Персиково-розовый — цвет слез горечи.       У Ким Тэхёна последние два оттенка движутся в сером пигменте радужки, как бактерии под стеклом микроскопа.       Он от этого выглядит совсем уж неземным, еще больше подчеркивая разобщенность айменов с людской расой.       — Ты не потерял тогда сознание. — Сяо Чжань выражает мысль утверждением. Я втягиваю воздух, заглушая приливающие к голове образы.       Бэкхен сглатывает так, что слышно даже мне без всяких съемных усилителей звука.       Ким Тэхён коротко мотает головой.       Это согласие.       Сяо Чжань облизывает губы, уточняя:       — Ты был в состоянии аффекта?       Ким Тэхён кивает.       Мерфи не дает паузе длиться долго, глядя на аймена с легким налетом псевдозаинтересованности:       — А вот это уже занятно…       — Как вы… — Побледневший стажер открывает рот неожиданно даже для самого себя — это видно по растерянному лицу и попытке проморгаться, когда Тэхён обращает на него свой взор. Бэкхен мельком смотрит на меня и, не получая знака умолкнуть, возвращает взгляд Чонгуку: — Как вы… справились с ним?       — Да никак. — Это Монахен.       И голос его пропитан злостью и ядом.       Согласно тому, что я знаю, тридцать первого мая какой-то его друг-полицейский из управления пытался предотвратить убийство, вовремя оказавшись в нужном месте. И что у него — этого офицера выше и больше того же Канина по комплекции — теперь нога раздроблена почти в детали лего, вывихнута шея и рука переломана в двух местах.       Тут, в принципе и к сожалению, ничего удивительного. Аймен — существо, прогрессом наделенное высокотехнологичным кибертелом, и, естественно, в состоянии аффекта, когда даже обычный человек оснащается каким-то первобытным силовым потенциалом, аймен преобразуется в дикого необузданного механического зверя, противостоять которому сложно даже матерому вояке двум метрам в высоту и полтора в ширину. Какой тут весь из себя тонкий и складный Чон Чонгук, у которого талия под этим широким свитером наверняка тоньше бедра Канина? Будь этот доктор хоть скрытым ниндзя, каждый в комнате готов поставить всю свою годичную зарплату и может даже заложить квартиры на то, что Чон Чонгук справиться с аффективным айменом мог только разве что во сне.       — Никак. — Доктор Сяо соглашается мягче. В его голосе и в том, как изучающе он смотрит на хозяина квартиры, есть только эта особая проницательность, свойственная талантливым психологам, чувствующим людей на расстоянии. — Тэхён справился сам.       Прежде чем кто-то успевает осознать и среагировать, аймен снова несильно сжевывает пальцами ворот чужого свитера и поворачивается к медику всем телом:       — Это вы называете «справился», доктор Сяо?       Шанс ответить у того отнимает Чонгук.       Он говорит спокойнее и выглядит до безобразия гордым:       — Учитывая то, что сотворили остальные, ты справился, Тэхён.       Тот стискивает губы, почти как Мерфи:       — А что дальше, Чонгук? — Он впивается взглядом снизу вверх в человека, который совершенно точно немного крейзи, потому что по всей видимости не боится делать такой сомнительный выбор и смотрит в ответ с непоколебимым упрямством, засевшим даже в линии челюсти. — Когда это повторится и я у тебя вырежу сердце, что ты скажешь? — Тэхён отпускает ворот и хватается пальцами за чужой подбородок, слегка задирая тот выше. — Мне напоследок?       — Если повторится, ты снова справишься. — Ответ дается без тени сомнения. Вот как будто мужик видит будущее и рубит деньги на ставках.       — «Снова справишься»? — Аймен одергивает руку, выкрикивая слова на чистых человеческих эмоциях. — Снова? Тебе легко говорить! Ты н…       — Эй-эй, легче! — Мерфи звучно свистит, проезжаясь по всем ушам разом. — Мы все еще здесь, и у нас теперь еще больше оснований тебя забрать, железка.       Чон Чонгук стреляет в него глазами с резким разворотом головы. До этого сдержанное лицо принимает выражение абсолютной враждебности:       — Никого вы не заберете. Он ничего не сделал. Никаких заявлений с моей стороны. Никаких трупов. Никаких оснований. Вы это и без меня знаете.       — Насчет трупов вопрос точно не подтвержденный. — Мерфи возвращает себе уверенность, считая, что нащупал новые козыри. — Я был на местах преступлений, доктор Чон, жажда аффективных роботов неутомима, так что, если вам как-то и удалось уцелеть, велика вероятность, что кому-то другому нет. Или вы хотите, чтобы я поверил, будто озверевший гуманоид с пеленой на глазах услышал ваше «Тэхён, одумайся», сел в уголок, сжавшись, и качался из стороны в сторону как психованный, пока его не отпустило?       — Верить или нет — ваше дело, но так оно и было. — Чон Чонгук кивает головой куда-то в сторону двери: — Можете проверить наружные записи камер наблюдения. Я знаю, что вы можете. Они покажут, что Тэхён никуда не выходил из дома с утра той злополучной пятницы и до этой минуты включительно.       Монахен позволяет себе наигранно усмехнуться, хохотнув:       — Учитывая, как уверенно вы держитесь и скрываете свои пострадавшие места, более чем уверен, что вы в курсе, господин доктор, что не могу. Импульс отрубил все бюджетные камеры видеонаблюдения на несколько часов, пока их экстренно не восстановили к вечеру следующего дня. Записи с восьми-сорока вечера пятницы до четырнадцати минут десятого субботы в этом районе отсутствуют.       Доктор Чон сжимает руку на столе в кулак:       — Иными словами, вы подозреваете, что Тэхён покидал квартиру в день происшествия, чтобы утолить жажду убийства, а потом, придя в себя, скрылся с места преступления?       — Или позвонил вам, — Мерфи небрежно жмет плечами, — и вы примчались на помощь и все замяли, оберегая вашу робокуклу? Откуда мне знать, что все это не спектакль? У нас есть нераскрытые убийства, пара жертв, чьи тираны пока висят в воздухе. — Монахен вскидывает руку, тыча большим пальцем себе за спину, вид у него непомерно самодовольный. — Вчера вон подростка с перерезанным горлом и отрезанными пальцами нашли под мостом. Умер еще в пятницу, вырезанный чип нашли в такси, не вашего аймена работа? Тенденция у него, может, шеи резать, а вы покрываете стоите. Нехорошо это, док, — ебаный артист цыкает и театрально качает головой с каким-то бабушкинским осуждением, — за такое никто на ваши достижения не посмотрит, надолго пойдете нары топтать. И уже не в белом халате, кстати, да-да. Но отставить печаль, господин доктор, униформа будет тоже, просто немножко другая.       Чонгук на удивление выдерживает этот моноспектакль с абсолютно завидной выдержкой. Он отвечает, не задумываясь, как есть, озвучивая мои мысли:       — Если бы я его покрывал, то не бросил бы труп под мостом, офицер, у меня нашлись бы методы сокрытия посмышленее, спасибо медицинскому образованию и бесконечным курсам по химии.       Мерфи — слава богам — не отвешивает театральный поклон и не бьет подошвой о подошву, обходясь простым язвительным:       — Благодарю за честность, док, но вы же понимаете, что я ей сыт не буду?       Доктор, кажется, понимает очень хорошо.       Словно уже думал.       Словно знал, что так будет.       Это прослеживается в спокойном самообладании, с которым он поднимает взгляд на подопечного, выжидая, когда тот встретит его своим.       Но тот не оборачивается. По тому, как упрямо он смотрит куда угодно, кроме Чонгука, вполне ясно, что чужой пристальный призыв аймен вполне себе чувствует, просто не хочет на него отвечать.       Поэтому доктор Чон застывает глазами на чужом профиле и зовет:       — Тэхён. — Негромко, с легким партнерским взысканием, интонацией, понятной только тем, кто давно и прочно знает друг друга.       Аймен на это дергает головой, пряча руки в переднем кармане толстовки, отвечает все так же в воздух, не оборачивается:       — Что это изменит, Чонгук? Я ж…       — Оправдайся. — Рука Чонгука перехватывает чужое предплечье, обхватывает пальцами, слегка тормоша и призывая к чему-то. — Не ради меня, так ради себя. — Глаза прикованы к чужому лицу, голос отдает уже явным увещеванием. Скрытой мольбой. Серьезной распятостью. — Не поступай так с собой. Тэхён. Умоляю тебя.       Аймен жмурится, с чем-то там внутри себя борется, пока Мерфи переводит нетерпеливый взгляд с одного на другого, и, когда глаза наконец распахиваются, то светят привычным цветом платиновой радужки:       — Есть камеры, которые не отключались.       У меня непроизвольно взлетают ко лбу брови.       На кухню возвращается Фараон, вставая плечом к плечу с Бэкхеном, но Мерфи не обращает на него никакого внимания. Мерфи разводит руки в стороны, опять как клоун качнувшись с пятки на носок, и восклицает, хлопая в ладоши:       — Магия в чистом виде! И какие же?       Ответ на опережение дает доктор Сяо Чжань:       — Его собственные.       Ким Тэхён коротко кивает, прислоняясь поясницей к столу рядом со своим человеком:       — Либо вы забыли, либо не обратили внимание. — Голос снова усталый и обреченный, как если перед смертью его отвели пообедать, и все это лишь — короткая отсрочка. — Я модель класса Journalist. У вас таких немало в архивах управления. Мы все равно что ходячее реалити-шоу. Я могу показать вам записи всего, что было во время и после. Если это необходимо.       Черт, и как я не допер сразу?       — Очень мило. — Монахен решает пройтись прямо по футону и плюхнуться в кресло, раскинув руки на подлокотниках. — Только смысл в наших похождениях дружной детсадовской группкой в том, чтобы забрать вас всех и отвезти туда, где просмотром всех этих ваших эксклюзивных видеорядов будут заниматься специальные люди. Вскрывать вас, копаться, разбираться, это все не наше дело. Не мое точно. — Он хлопает себя по груди ладонью: — Мое — расследования, поимка преступника, предотвращение убийства и далее по списку, смекаешь, робохрен? А тут нечего расследовать, предотвратить — уже не успел, а поймать — считай поймал. Не так?       Чон Чонгук опускает вторую ногу на пол, звучно касаясь подошвой резиновых тапок пола:       — В таком случае всего доброго, господа. — И поднимается с места, опираясь на стол ладонью. — Проводить вас до двери?       Мерфи запальчиво цыкает, возводя глаза к потолку, чтобы тут же резко опустить обратно к вставшему у стола доктору и буквально выплюнуть:       — Вы, блять, вообще в своем уме? Или поедаете у себя там грибочки всякие лабораторные? Этот Франкенштейн, — он рваным тиком дернувшегося подбородка указывает в сторону рядом стоящего аймена, — может убить вас в любую, блять, минуту. Вот сразу как мы уйдем. Отрежет ваши я…       — Значит, так тому и быть.       И больше ничего.       Просто, коротко, ясно. И умалишенным не выглядит. Запуганным, скованным тайными планами, не знакомым с концепцией инстинкта самосохранения — тоже. Вот даже наружной симптоматики болезни Урбаха-Вите не наблюдается, чтобы было на что списать.       Мерфи очень гневно и щедро выругивается.       Я решаю вмешаться, чтобы окончательно разобраться:       — Что вами движет, господин Чон? Вы так цинично относитесь к жизни?       Тон я держу максимально нейтральным — чтобы он понимал, что я без претензий. Я действительно хочу понять.       — Я люблю жизнь, офицер Ким. — На меня переводят взгляд без атакующих волн. — Даже больше, чем она того заслуживает. — Действительно просто отвечают, все прочтя по мне правильно. — Но его, — доктор не указывает рукой или кивком, воздерживается от невербальных способов выделения, но и без них по одной только манере произносить все становится окончательно и предельно ясно, — я люблю больше.       У меня в груди что-то отдает теплым ощущением разлившейся подогретой настойки.       «Любовь? Джун, солнышко, нет такого явления, есть только такое слово».       На футоне спал Чон Чонгук.       Вот этот человек, всё еще смотрящий на меня твердым, полным самосознания взглядом.       «Любовь? Джун, солнышко, нет такого явления, есть только такое слово».       В этой квартире как минимум больше одной спальни, если вспомнить, что это, черт возьми, роскошный лофт. На попечении доктора биологических наук три аймена, иными словами, тут четыре кровати. Еще есть охеренно внушительный диван. И из всего этого многообразия Чон Чонгук две ночи спал на футоне в ногах упрямого аймена, который решил приковать себя к лестнице, умышленно дожидаясь приезда кого-то вроде нас.       «Любовь? Джун, солнышко, нет такого явления, есть только такое слово».       Я еще не то чтобы точно секу фишку, Нэнс, но по-моему у меня для тебя есть кое-какие новости.       И пару профилактических оплеух для нерадивого напарника по неволе.       Который подгружает свой долбоебизм секунд десять тишины, пока брови Бэка почти прячутся под банданой, превращая пацана в шестнадцатилетку, а Сяо Чжань выглядит так, словно знаком с Чонгуком всю жизнь и все это вот для него совершенно не новость.       Естественно, по полной отыгрывает удивление только ебучий капитан Монахен.       Его и без того вытянутое лицо вытягивает еще больше. Я буквально вижу, как кто-то незримый расплющивает его в реальном времени, сжимая ладонями обе щеки. Тягучая мерзотная усмешка мгновенно заполняет не только губы. Каким-то непостижимым образом что-то грубо насмешливое мажет соляркой даже напрягшиеся скулы и угол приподнятых бровей.       Мерфи по-любому собирается шандарахнуть что-то гнусное, так что я вклиниваюсь уже спонтанно, сыпя первое логическое:       — Настолько, что готовы умереть?       Тэхён по правую руку от Чонгука качает головой, прикрыв глаза. Хозяин же дома не реагирует, просто отвечает:       — Настолько, что умереть от его руки для меня лучше, чем жить без него.       Мерфи вскакивает с места, отшвырнув ногой подушку.       Его движения рваные, злые, насквозь пропитанные коварством. Я чувствую это еще до того, как он в три шага достигает кухонного стола и, вынув планшет, кидает тот на стол, чтобы тот мгновенно развернулся тонким слоем голографического дисплея.       Тэхён и Чонгук отходят — по бокам стола с разных сторон.       — Тед, — голос Монахена звенит как железо, — покажи Ромео снимки с мест преступления из папки сорок-би-один.       — Мерфи. — Я подхожу ближе, касаясь чужого плеча. Ебнулся он, что ли, совсем?       Мою руку не глядя сбрасывают:       — Не лезь, пусть полюбуется.       Развернувшийся дисплей приходит в действие незримыми командами Тедди.       Панель быстрого доступа в нижней части мгновенно прокручивается резвой каруселью, находя искомую папку. Зеленый мигающий значок отделяется из ряда других и плавно кочует в центр стола, чтобы тут же растянуться прозрачной сеткой и смениться подвижными значками формата jpg.       Должен я это останавливать?       Что если сейчас, основываясь на своей симпатии к этим людям, потом я прочту в новостях, что одного из них не стало по вине другого, потому что мы недостаточно обрисовали первому, чего можно ожидать?       — Глядите, доктор, тут есть на что посмотреть. — Мерфи поднимает краткий взгляд исподлобья, убеждаясь, что Чонгук смотрит вниз, краски дисплея раскрашивают их подбородки цветными тенями. — Вот это… — Капитан тычет пальцем на россыпь раскрывающихся быстрым рядом снимков, усыпанных желтыми нумерованными карточками улик. — Ли Бонсу, ей вытащили кишки и сложили в слово «Free», вот тут особенно видно, — под ладонью офицера искомая фотография с места преступления увеличивается в размерах, застывая четким фокусом на фоне других. Розово-кровавые трубы человеческого кишечника покоцаны ножницами и выложены на чем-то каменном в короткое английское слово. — Пальцы Мерфи бесконтактным движением смахивают небрежно в сторону, переключаясь на другую. Распоротый живот женщины, у которой вместо лица крахмальная маска восковой куклы. Следующий снимок демонстрирует лишь нижнюю часть тела. — Мин Хенна. Предварительно изнасилована бутылкой пива. — Я поднимаю взгляд от рваной воронки истерзанной плоти и россыпи кровоподтеков в области женского таза и всматриваюсь во владельца квартиры. Его глаза вбирают голографические цвета, делая его похожим на аймена. На снимки Мин Хенны он смотрит лишь мгновение, тут же отворачиваясь резким движением головы. Его взгляд застывает острым впечатлительным бликом где-то по направлению гостиной. — Что же вы, док, у меня еще есть. Это вот Пак Донхо, у него открытые переломы на всех конечностях и отрезан член смычком скрипки, чтобы… — Мерфи дежурно смахивает снимки движением двух пальцев, помыкивая для театральности, — а, вот, чтобы аймен мог засунуть его ему же в рот для красоты картинки. Не знаю, как вам, а мне думается, вышло не очень, да? Не так уж и красиво, если присмотреться, много лишнего, хотя тут на любителя, согласен. Вот вы у нас типа душа романтичная, вы, может, и оцените.       — Мерфи, прекращай, всё.       Меня полностью игнорируют:       — Доктор Чон? Посмотрите, тут еще есть робохуй, зарезавший сразу дюжину, и у каждого костный мозг в весь…       — Заканчивайте, офицер Монахен, — Сяо Чжань сжимает чужое плечо поверх куртки. Судя по шершавому звуку материала, довольно сильно, — в этом нет необходимости.       — Серьезно так думаете? — Капитан поворачивает лицо к медику. Я, пользуясь заминкой, отключаю конференц-формат, сворачивая голограмму, и перевожу планшет в состояние блокировки. — А мне вот кажется, есть. Вы ж психолог, Сяо Чжань, так? Разъясните человеку по-человечески тогда, погладьте по головке, проверьте эту голову, в конце концов, потому что складывается впечатление, что господин доктор крышей поехал, причем давно. Если, конечно, не водит нас всех за нос.       — Шеф.       — Босс.       — Куда ты пошел?       Это звучат одновременно повышенный хриплый голос Чон Чонгука, глядящего мне за спину, и попытки Фараона и Бэка привлечь наше внимание к аймену, вышагивающему по направлению к коридору.       Ким Тэхён не отвечает.       Чонгук оказывается подле него у самой лестницы так быстро, что успеваю заметить, только как меня обдает сопутствующим ветром.       Первый перехватывает второго за плечо и разворачивает.       Тэхён не пытается вырваться, лица мне не видно, но понятно, что аймен качается головой, и по трясущимся плечам ясно, что он в сердцах говорит что-то очень тихо, и можно поймать лишь взлетающие обрывки интонации и иногда резкое, отчаянное «нет!» — и поди разбери, кому из этих двоих оно принадлежит.       Эти двое одного роста.       Одному тридцать шесть, другой выглядит на двадцать пять, а живет лишь двенадцать. Я думаю: какая странная судьба.       Думаю: чего только не бывает.       Оборачиваюсь к Фараону и спрашиваю:       — Что сказали в управлении?       Тот ловит мой взгляд, но лишь на миг — докладывать положено боссу:       — Сказали, без согласия забрать нельзя. Если не выйдет заполучить, велели оставить и ехать по другим адресам. Нет полномочий на данном этапе.       Мерфи на это плюется какой-то совсем немелодичной норвежской бранью. Стаскивает планшет со стола, дерганым движением впихивает во внутренний карман и сопит как генномодифицированный полубык-полумопс.       Мне ясно две вещи:       Увозить Тэхёна и капать на мозг доктору Чону у меня нет ни желания, ни таланта, ни достаточной мотивации. Если мужика не напугали отрезанные члены и вспоротые бутылочными розочками вагины, какие, блять, у нас шансы на него повлиять? Это дохлый номер. Такой же дохлый, как тридцать два трупа в городском морге, куда еще ездят на опознание. Это первое.       Судя по тому, как у меня расслабились плечи и сошло напряжение со спины, новости Фараона вроде как мне по душе. Знаю я такие вот парочки — с виду безобидные — а попробуй разлучи, недооценив, — проблем потом не оберешься. Никто так не мстит виртуозно, как разлученные любовники. Читали, видели, проходили.       Так что нет, спасибо. Тут вон еще и необычные какие.       Это только кажется, что лабораторный кроль, экспериментирующий с капустой, да робот-репортер с вечной камерой в башке и готовностью к самопожертвованию. Ага. Да. А на деле, вообще-то, живая машина, которую в случае чего не повалить Канину с Фараоном вместе взятым, и высококвалифицированный ученый-биолог, умеющий лечить бесплодие. Проснемся потом одним утром, едва глаза продрав, телек врубим, а там срочные новости: «люди мрут от неизвестного вируса генномодифицированного гибрида нарцисса и волчьей ягоды», или «всех высокопоставленных лиц косит таинственный механизированный каратель в маске с изображением венериной мухоловки». Шутки в сторону, кстати, я много чего повидал, но ей-богу, нельзя недооценивать вот таких мягких созданий, цепляющихся друг за друга в столь твердом миропорядке. Они потом такие скрытые ресурсы в себе откапывают, только челюсть подбирать. Это, кстати, второе.       Словом, пора и честь знать.       — Доктор Сяо, — тот, все время не сводящий глаз с продолжающей тихо ругаться пары, оборачивается на мой голос с готовностью слушать, — чисто теоретически, записи моделей J-класса можно подделать?       Сяо Чжань отвечает не задумываясь:       — Можно. Как и любой другой файл привычных нам форматов. Но вы не так ставите вопрос. — Медик прячет руки в карманах классических брюк и делает пару шагов ближе ко мне, чтобы иметь возможность объяснять сразу всем. Включая набычившегося капитана полиции. — Подделать данные можно при помощи специальных программ на других персональных устройствах, на которые эти самые данные из головной базы нужно сначала перенести. То есть предварительно извлечь и уже потом химичить. — Ясно как день, что док разъясняет для него самого банально обыденные вещи, но использует вполне приемлемый тон, лишенный высокомерия. Только ровный профессионализм и прямые факты. — Правильно будет спросить, можно ли вгрузить в модель J-класса эти смонтированные данные обратно или загрузить не им отснятые или записанные данные? И ответ: нет, нельзя. Если он показывает вам что-то из своей головы, а не через usb-флеш-накопитель, это что-то стопроцентно подлинное.       Ну прекрасно же, нет? Просто так ведь не уйдешь с пустыми руками, нужны данные, чтобы не прикопались. Соберем материал сами — и, может, несильно прилетит от руководства и даже засчитается.       Нам — нормально, им — нормально. Все довольны.       Ну, кроме Монахена.       А на него мне срать с высокой телебашни.       — Мерфи. — Я подхожу совсем близко, склоняю голову к плечу, пытаясь звучать нейтрально. — Давай посмотрим записи, чтобы убедиться, что все в порядке, и поедем дальше. Он не отдаст его, это ясно как день, чего терять время?       Капитан-еблан сужает глаза, очень желая послать меня нахер. Секунда уходит на трепещущиеся крылья чужого носа. Вторая — на очередной норвежский понос. На третьей товарищ полицейский смотрит мне за спину со смесью концентрированного презрения:       — Фар, — тот подходит грузным шагом почти впритык, шелестя длиннющим пальто. Мерф дергает подбородком по направлению взгляда: — О чем они треплются?       Лейтенант докладывает, даже не глядя в нужную сторону — в отличие от нас он продолжает слышать каждое их слово:       — Если коротко, то аймен хочет уйти, чтобы защитить. Доктор категорически против. Первый предлагает альтернативой иммобилайзер, второй категорически против. К согласию не приходят.       Мы с доктором Сяо удивленно переглядываемся.       Медик даже моргать начинает чаще, ни на шутку удивленный. Ну, оно и понятно, аймены — это буквально его работа, он знает их многим лучше нашего, но даже мы наслышаны про эти злоебучие иммобилайзеры и значение, которое они за собой несут.       Иммобилайзеры есть на всех андроидах, это часть их системы, электронное устройство для дистанционного управления, наличие которого внутри черепа гуманоида позволяет человеку-владельцу отключать, включать и блокировать своего робота на расстоянии. Что-то вроде смарт-ключа от машины.       Когда аймены добились того, чего добились, одним из первых запрошенных ими условий, было немедленное извлечение иммобилайзеров из их структуры. Так подтверждались и подтверждаются их индивидуальность, их какое-никакое стремление к личному суверенитету, освобождению, праву управлять своим телом самостоятельно, как любой живой человек.       У айменов даже модно бить себе татуировку с изображением этой детали, подцепленной пинцетом и плавящейся в огне. Они живут этим достижением. Оно однозначно по своей сути и действительно служит поводом для гордости. В избавлении от этого устройства эти существа видят слишком много глобального смысла, чтобы вот так просто один из них сейчас стоял и предлагал засунуть этот чип обратно себе в голову и всучить пульт от него человеку. Даже я понимаю, что нечто подобное — абсолютно серьезное заявление, буквально противоречащее всему, ради чего аймены боролись и все еще продолжают изо дня в день.       — Чокнутый робоёб. — Мерфи добавляет еще пару слов на языке предков и повышает голос: — Кончайте треп! Либо пошли с нами, машкер, либо тащись сюда, показывай записи со своих окуляров, и счастливо оставаться до вашего дня смерти, доктор.       Тот смыкает губы, впивается глазами в лицо аймена и кивком головы велит пойти к столу. Аймен мотает головой.       — Тэхён.       — Ты знаешь условия.       — Нет.       — Я хочу, я не против.       — Тебе это не нужно, ты сп…       Монахен звучно цокает и грузно падает в вельветовое кресло, вытягивая ноги грязными подошвами прямо на чужую серую подушку:       — Что за ебучая драма, блять, вы еще не наговорились?!       — Нужно. — Аймен не преклонен. — Либо так, либо никак.       — Тэхён.       — Иначе я уйду.       — Не уйдешь.       — Я уйду.       Челюсть доктора заметно дергается. Он отводит взгляд в сторону, лица я уже не вижу, только замечаю сжатые кулаки и подрагивающую правую ногу.       — Хватит тратить наше время.       Ким Тэхён не реагирует. Он смотрит на профиль человека и кажется статичной фигурой без движения. Даже грудь не вздымается за отсутствием необходимости. Просто манекен, в каждом фрагменте лица которого больше жизни, чем в сердце одного блядского капитана полиции, который начинает отбивать костяшками по тугой обивке кресла.       — Иди. — Голос доктора Чона хриплый, раздавленный и обезоруженный. Он буркает, тыча рукой в сторону стола. Не смотрит.       — Ты со…       — Иди. — Резкий разворот и взлет тона. Тэхён встречает чужой взгляд прицельным своим. — Будет по-твоему.       Аймен рыскает по лицу напротив несколько секунд, явно проверяя на истину. Только потом медленно отходит, шлепая босыми ступнями.       Чонгук остается стоять, как примагниченный, с опущенными по швам руками и пустым невидящим взглядом куда-то сквозь пространство.       Сяо Чжань подходит к нему впритык, но всё, что говорит медик, мне не слышно, видно только, как не сразу, но биолог переводит на него пиздецки разбитый взгляд и коротко кивает чужим словам.       Мужик очевидно максимально далек от восторга. Любой другой возрадовался бы перспективе хоть немного да обезопасить самого себя, но этот вот, естественно, каждой здравой мыслью целиком на стороне своего необычного избранника и забирать эмблему его свободы очевидно не хочет. Странный человек, но мне ли его судить? Это для Мерфи все Тэхёну подобные — навсегда «лишь умные железяки», которые дальше этой характеристики не продвинутся, а для Чон Чонгука аймены — живые мыслящие существа, одного из которых он так фатально полюбил. Надевать ошейник и иметь такие полномочия одного над другим — нечто подобное выглядит, мягко говоря, нечестно и в каком-то смысле даже извращенски жестоко. И это полбеды. Мало того, что власть над вторым появляется у единственного конкретного человека (допустим, Тэхён этому человеку пиздец как доверяет), но индивидуальный пульт — это тонкий внешний браслет, который, в конце концов, всегда может кто-то где-то стащить. Да, он сидит плотно и снимается с помощью кода по той же шифр-системе, что и электрокафы, но если последние оснащены добротным брандмауэром, спасающим от дистанционного взлома, то абонентский пульт — вещь хлипкая, защищенная лишь номинально, ее не проглотишь, чтобы спрятать от возможных кибератак, форс-мажoров и непредвиденных ситуаций.       Словом, положение так себе, хотя и как альтернатива действительно годится — спорить бессмысленно. В случае чего у этого Чонгука всегда будет шанс экстренно вырубить тело Тэхёна, если тот снова войдет в состояние аффекта. Гарантий, что он обязательно успеет вовремя, конечно, нет, но шансов больше, да и спокойнее все-таки хоть немного что одному, что второму.       Тэхён усаживается на край и закрывает глаза на пару секунд. Открыв, он задает вопрос, звуча как приговоренный:       — Показать все с момента отключения камер до их восстановления?       Мерфи бросает грубо:       — Показывай все с пятницы до конца дня субботы.       — С момента ощущения импульса?       — Нет, — это вмешивается Сяо Чжань, виновато заламывая брови, — если можно, с самого утра тридцать первого мая, мы должны видеть все предпосылки, в этом смысл сбора данных.       Тэхён коротко переглядывается с Чонгуком:       — В таком случае туда попадет то, что видеть вы бы не хотели.       Монахен как самая последняя тупица решает уточнить:       — И о чем речь?       — Он говорит о нашей личной жизни. — Чонгук отрезает враждебно, а потом сразу же смягчается: — Если ты готов, показывай. Пусть смотрят и уходят.       Мерфи хмыкает и повторяет уже известный ритуал — снова встает, доходит до кухонного стола и, вынув планшет, кидает на столешницу. Тот опять разворачивается тонким слоем голографического дисплея. Синяя иконка блютуза загорается прямо по центру.       — Неизвестный коммуникатор запрашивает доступ к устройству 3А с целью переброса материалов. — Голос Тедда текуч и приятен, как если нас тут куда больше по количеству живых и мыслящих. — Разрешить до…       — Разрешить.       — Поступили видеофайлы формата avi. Воспроизвести сейчас?       — Да.       — Запустить программу АнтиФейк для обнаружения скрытого монтажа?       — Естественно.       — Я хотел бы попросить сократить количество непосредственных зрителей. — Сяо Чжань звучит так, будто не предлагает, а уже решил и теперь сдерживается от приказного тона. — Все-таки это личные вещи из частной жизни, давайте проявим уважение. Пусть останутся только руководители групп.       Мерфи усмехается совершенно презрительно, но посылается кивок Фараону, понимая, что спор с медиком лишь задержит нас тут еще дольше. Бэк, поймав мой знак, пропадает за цветочными ограждениями, пока Монахен выдвигает себе кухонный стул и, с грохотом волоча ножки по полу, ставит прямо напротив экрана параллельно столу, чтобы сидеть как в блядском кинотеатре. Чонгук остается слева от него, а Тэхён… Тэхён возвращается в свое кресло, опять опускаясь на самый край, чтобы обнять себя руками и вдруг стать невероятно крошечным и совсем-совсем потерянным эмбрионом плохо сложившихся обстоятельств.       Уже следом Тед сообщает, что загрузка завершена, и на экране начинаются звуки.       Чистые, четкие, промежуточные.       На экране звук есть даже у тишины.       Потом просыпаются кадры. Мигающие, яркие, насыщенные.       На дисплее ночь пятницы тридцать первого мая.       Тэхён сидит в комнате, которая по облику мне не знакома. Видимо, где-то за дверью первого или второго этажа. Аймен за рабочим столом из темного дерева. Перед ним два монитора, на каждом из них открыты… похоже нечто вроде программ для создания музыки. Вот эти разноцветные квадратики, прямоугольники и движущиеся линии кардиограмм я как-то видел в каком-то видео на ютубе, и там чувак называл все это добро как-то замысловато. Секвентор или секвенсор, как-то так. На столе у Тэхёна нотные тетради, еще какие-то провода, микрофон, тьма простых карандашей и горящий смартфон, на котором тоже какая-то программа. В кухню врываются странные звуки оборванной мелодии. Что-то в стиле заторможенного дип-хауса, если я вообще хоть сколько-нибудь секу в чем-то подобном.       Тэхён глушит едва начавшийся бит, резко проводя двумя пальцами по столу рядом с клавиатурой — под ними на интерактивном дисплее рабочей столешницы загорается бледно-зеленый индикатор перемотки. Звук начинается заново. Аймен цыкает. Его пальцы повторяют процесс перемотки второй раз. На другой руке я замечаю разноцветные резинки для волос. Одет парень во что-то вроде просторной рубашки с размашистыми рукавами до самых костяшек.       — Ерунда. — Аймен по ту сторону видео бурчит себе под нос абсолютно чисто, без примесей, запись совершенно качественная. — Как банально.       — Так, это надолго. — Мерфи вытягивает ноги и скрещивает в районе щиколоток, смыкая пальцы рук в замок на животе. — Потом посмотрите на рабочем месте, док, а мне нужны вещи по существу. Тед, мотай со скоростью плюс два с интервалом в две минуты, если не задам обратное.       Тед послушно выполняет просьбу.       Руки начинают двигаться ускоренно, полосы и цветные индикаторы на экранах скачут в бешеном ритме диких танцев, смешанные с постоянным кратким затемнением картинки из-за моргания существа, от лица которого и идет запись.       Если верить часам в нижней части обоих мониторов и меняющемуся углу света в помещении, Ким Тэхён сидит за компьютером всю ночь и встает с места только в пять тридцать утра, бросая взгляд в высокое окно, не скрытое ни шторами, ни жалюзи.       Аймен выходит, попадая в гостиную со стороны того самого аквариума, так что комната оказывается все-таки на первом этаже.       Скорость затормаживает, давая возможность рассмотреть больше пространства.       Люстру на плотных проводах — почти как модель атома, тогда еще два вельветовых кресла — второе с почти слетевшим на ковер пледом, встроенная в стену плазма, тканевый диван с черной гитарой у одного из подлокотников, стеклянные квадраты журнальных столов с кучей разных предметов. Две крупные тетради формата а3, кружка с замысловатой ручкой, пачка салфеток, опрокинутый тюбик неизвестно с чем, штук пять простых карандашей.       Дальше все быстро, но вполне себе исчерпывающе понятно.       Тэхён идет на кухню.       Тэхён достает из холодильника кучу всего, заполняя столешницу, что-то моет — шумит вода, что-то режет — стучит нож. Иногда парень обращается к Вупи — искину системы «Умный дом», иногда поворачивается в сторону лестницы на второй этаж. Потом плита, сковорода, шипящий звук, пищит электроварка, гремит сухой рис, действия быстрые, ускоренные, иногда видео тормозит на рандомных моментах, захватывая обрывки звуков в нормальной скорости, но почти сразу опять разбегается, прокручивая цвета, объекты и движения.       Тэхён накрывает стол. Тэхён отключает технику. Тэхён идет на второй этаж, раскатывая рукава. Тэхён заходит в темную спальню. Просит Вупи раздвинуть шторы, свет врывается, заставляя человека на постели шевелиться. Тэхён забирается в кровать со свободной стороны, переступая по ней на коленях в голубых джинсах. Тэхён падает сверху на завернутое в одеяло по пояс тело. Видео возвращает нормальную скорость в момент, когда — очевидно — доктор Чон Чонгук зарывается в подушку носом и очень глухо жалуется на то, что Тэхён всегда забывает, что адски тяжелый и когда-нибудь стопроцентно сломает бедному доктору кости.       Тэхён смеется.       Скорость возвращается к ускоренной.       Эти двое вертятся в кровати непозволительно долго для тех, кто встает в такую рань. Когда Чонгук разворачивается под сидящим на нем верхом айменом, лицо его опухшее ото сна, волосы растрёпанные, вид совершенно детсадовский, а глаза без очков какие-то совсем юные. Я едва не оборачиваюсь на мужчину, чтобы еще раз убедиться, что это один и тот же человек, но в следующую секунду слишком отвлекаюсь на очередной нормализованный по скорости короткий фрагмент, где Тэхён зачесывает своими пальцами чужие пряди, водит подушечками больших по густым бровям, массируя, а потом ныряет носом под человеческий подбородок, что-то бормоча про вкусовые рецепторы.       Потом опять начинается визуальная гонка.       Снова кухня, стол, я замечаю на нем блинные рулеты с кимчи, корейский яичный хлеб, какие-то маффины, формочки для которых мелькали до этого, яичный рулет с ветчиной, паджон, рис и бульон.       Умытый доктор Чон садится в клетчатых спальных брюках и черной футболке, осматривает содержимое стола и успевает сказать:       — Судя по тому, сколько тут блюд, ты дописал мелодию?       — Не угадал.       Доктор застывает металлическими палочками в воздухе:       — Не дописал?       — Не получается.       — Расстроился?       — Чуть-чуть.       — У тебя три месяца назад было то же самое, просто отложи ненадолго, есть возможность?       Ответ Тэхёна смазывается скачущими кадрами жующего Чонгука, его смешной улыбки, способным на которую он сегодня совсем не выглядит, и обильной жестикуляцией аймена, который, естественно, ничего не ест, а только что-то очень увлеченно рассказывает. В обрывках можно уловить упоминание собаки, какой-то Сиршы, акваланга и телят.       Потом доктор исчезает, Тэхён заполняет посудомоечную машину, кормит рыб, немного стоит у включенного телевизора, доктор появляется, спускаясь с лестницы, он говорит по смартфону без гарнитуры и по-старинке: зажав между плечом и ухом, пытаясь застегнуть манжеты белоснежной рубашки и не уронить висящий поперек другого плеча пиджак. Последний все-таки падает, Тэхён успевает поймать, когда видео притормаживает, и кухню наполняет недовольный голос Чонгука:       —… через двадцать пять минут, Юнги, просто не трогайте и не открывайте капсулу. Выведи его оттуда хоть за шкирку.       Тэхён поправляет чужой воротник со стороны затылка.       — Да плевать я хотел, чей это представитель, у меня есть заботы посерьезней. Не пускай их к террариумам. Отвечаешь головой.       Совсем скоро скорость снова сжевывает звуки и играет кадрами вспышек. Чонгук обувается, Чонгук одевается. Чонгук целует Тэхёна в губы — картинка затухает, окуная в черноту — и говорит что-то с очень серьезным видом, напоследок коротко чмокая еще раз.       Чонгук уходит, Тэхён у телевизора, Тэхён смотрит программу о заповеднике с искусственно взращенной живностью, две серии «Черно-синего лобстера», Тэхён возвращается в комнату — это оказывается кабинет, тут небольшая софа, стол, стеллажи, пластинки и музыкальные инструменты на стенах. Тэхён играет на гитаре, Тэхён чиркает что-то в блокноте, Тэхён записывает партию, подключив гитару к микрофону, Тэхён часто оттягивает резинки для волос, несильно хлопая по нечувствительному запястью, когда замирает на минуты и о чем-то думает. Тэхён возится в секвенсоре, когда в правой нижней части одного из мониторов начинает мигать зеленая трубка. Потом все программы сворачиваются, открывается окно видеозвонка, на экране появляется картинка — юный мальчишка лет семнадцати в оранжево-черном комбинезоне на худощавом долговязом теле со смартфоном, удерживаемым на вытянутой руке так, чтобы Тэхён мог видеть самого собеседника и пейзаж за его спиной. Там вереница трибун, межсекторные ступени, где-то позади на фоне кучка ребят в таких же комбезах и парочка мощных байков внушительного вида.       — …бербуллинг в чистом виде, но Чимин с пацанами вступились, мне даже костяшки разминать не пришлось, а знаешь, как хотелось?       — Ибо…       Да точно, я же видел его досье. Ван Ибо. Где он сейчас?.. Инчхон вроде бы.       — Да-да, вот мне так же сказали, что надо дипломатично через рот, иначе дисквалифицируют. — Парень по фото казался обезличенным и гордым, а тут озорной прям, улыбается, лицо пышет энергией, силой, азартом, одна бровь сбрита по-вертикали, уши под рваными серебристыми прядями все в серьгах, кожа на солнце почти глянцевая, там, в досье была чистая и совершенная, а тут у парня на скуле татуировка — иероглиф «свобода» и еще одна цветная слева на шее — та самая модная: подцепленный пинцетом иммобилайзер, плавящийся в огне. — Я сдержался, хен, «я суперкрут, как Эндрю Брут». Кстати, — мальчишка тянет гласные, озвончая каждую, голос у него молодой, чуть грубоватый, красивый, блять, зараза — модель P-класса всегда по всем пунктам сплошной феромон, но, когда это и еще пробужденная личность со своей индивидуальностью и самостоятельной харизмой — набор сто из десяти, даже меня волной обдало через двойной экран. А я — на минуточку — ебаный железный гетеро, если кому интересно, — говорят, он приедет на финал с той актрисой из сериала про футболистов, как ее?       — Дина Стю.       — Воо, так что я не мог не…       Видео ускоряется.       Тэхён говорит с Ибо, Ибо шуточно толкается с другими участниками команды в таких же комбинезонах, они машут в камеру, Тэхён машет в ответ. Тэхёну показывают высоту трамплина, Тэхёну говорят про сегодняшний полуфинал и тренировку, с Тэхёном прощаются, Тэхён слушает музыку, Тэхён отвечает на смски от Чонгука, Чонгук присылает кислую рожу того самого Мин Юнги с каким-то розово-желтым кактусом размером с его голову. Видео притормаживает на заливистом смехе аймена, который расплескивается по всему пространству, наверняка здорово шарахая даже по ушам бродящего вдоль аквариума Фараона.       Смех у Ким Тэхёна забавный и заразительный. От этого слышать его вот сейчас неловко. Я скашиваю взгляд в сторону хозяина дома, замечаю, что он не смотрит запись, он смотрит на Тэхёна — живого и настоящего в противоположной части стола. Смотрит так, как, черт возьми, на меня никто никогда не смотрел, если говорить начистоту. Это, блять, совершенно поверженный взгляд до безумия вкрашевшегося человека, который от слова «краш» взял исходное значение, а не модное переносное. То есть не «вторая половинка» и «сильная влюбленность», а, сука, крушение, авария, катастрофа. И все большими буквами пестрого заголовка. Если бы Чон Чонгук был айменом, ставлю свою хату, его глаза сейчас сфетофорили бы цветом глубокой любви и привязанности. Я ни черта не могу вспомнить, что это за оттенок, но он бы просто вызвал тут замыкание, вырубив пробки.       Немного, черт возьми, завидно как-то.       Что я могу поделать с этим ощущением?       — …ок пять килограмм, леди-богатырь!       Меня приводит в чувства незнакомый голос. Я возвращаюсь к экрану и понимаю, что пропустил момент, когда на мониторе рабочего стола Тэхёна всплыло новое окно видеозвонка. На этот раз там какая-то катавасия звуков — кто-то мычит, лает, фыркает, а девушка в кадре упирается коленями в засыпанный сеном пол и поит теленка из бутылки с соской приличных размеров. Ну, пытается поить, потому что у черно-белого детеныша с забавным пятном в виде сердца на макушке явно есть дела поважнее, по крайней мере, он в этом уверен, пока перебирает короткими ногами на месте, удерживаемый девушкой поперек туловища, и нехотя, но присасывается к бутылке, просеивая половину куда-то на сено мимо рта.       — Как назвали?       — Зена. — Тайа — а это она (я неплохо запомнил фотографии) улыбается Тэхёну в камеру. Та слегка качается, пока девушку кто-то снимает. У нее растрепанный ослабленный хвост, выбившиеся пряди, лезущие на лицо, и чертовски большие карие глаза, горящие оттенками ольхи. Я вспоминаю, что этот цвет олицетворяет у айменов нежность. — Была моя очередь давать имя.       Потом кто-то за кадром кричит что-то на английском, Тайа оборачивается на голос, отвечая на том же языке, и видео снова разгоняется. Тэхён смотрит, как теленок все-таки сбегает, как Тайа валится грудью на настил, успевая подставить ладони, как оператор смеется и в какой-то момент роняет смартфон. Тэхён рассказывает что-то про Чонгука, я опять улавливаю про собаку, немного про Ибо и какой-то фильм, музыка к которому у аймена почему-то идет туго.       Звонок заканчивается. Тэхён еще немного сидит за работой, Тэхён идет на кухню, снова открывающийся, закрывающийся холодильник, включающийся, выключающийся сенсорный кран, сообщения от Чонгука, голосовые от Юнги, картинки собак от абонента «Сирша», овощи, сковорода, кастрюля, пароварка.       Чонгук возвращается. Чонгук жалуется на Юнги. Чонгук снова удивляется тому, сколько всего Тэхён приготовил. Тэхён говорит, что это похоже на создание музыки, только та вечная, а еду хоронят в желудках. Чонгук снимает пиджак и галстук, запись снова становится сплошным черным квадратом, пока Чонгук целует Тэхёна, запрыгнувшего на столешницу. Чонгук ужинает плотно и толком не переодевшись.       Глазами Тэхёна это взрослый крепкий мужчина с расстегнутой рубашкой и размеренно вздымаемой грудью, не лишенной растительности. Очки то пропадают с его лица, то появляются снова. Тэхён показывает человеку фото собак, Тэхён рассказывает про звонки от Ибо и Тайи, Чонгук качает головой на упоминание высоты трамплина. Чонгук загружает посудомоечную машину, завернув рукава рубашки, Чонгук делает себе кофе, Чонгук становится недовольным.       — …ай не будем начинать этот разговор.       — Нет, мы его начнем.       Доктор снимает очки, откидывая их на стол подальше от кружки, и трет переносицу:       — Мне только тридцать шесть, Тэхён, я намерен еще пожить, а ты уже хоронишь.       — Ты передергиваешь.       — Давай обсудим это, когда мне будет… — Чонгук неопределенно ведет в воздухе рукой, — лет шестьдесят? Обещаю, в шестьдесят я буду еще ничего, окей?       Аймен резко хлопает ладонью по столу:       — Я совсем не из-за этого прошу то, что прошу!       — То, что ты просишь, это абсурд! Тебе природой дано жить многим больше моего, и я не стану тянуть тебя за собой, только потому что сейчас ты думаешь, будто не сможешь без меня!       — Мне не природой дано жить дольше, Чонгук, а людьми. Почему они имели право выбирать за меня, сколько мне жить, а я — сам я! — не могу?! Почему ты судишь меня за желание отключиться после твоей смерти, а не их — создавших такой пролонгированный носитель, не подумав, что в него может вселиться душа?!       — Потому что до них мне нет в этом вопросе никакого дела! А ты удивительный, ты нужен этому злополучному миру, чтобы он не сгнил!       — Так в этом все дело? В том, что я удивительный? Родись я естественным путем и встреться тебе таким же, как ты, человеком, ты бы не обратил внимания? Скучные хомо сапиенс — не для выдающегося биолога-трансгуманиста?! Чон Чонгук предпочи…       Видео возвращается в режим ускорения, обрывая чужой крик.       Они ругаются еще около минуты.       Потом Тэхён уходит в кабинет, а после на экране слишком долго висит сплошная темнота.       Слишком даже для все еще подключенной скорости. Мерфи подает свой противный голос, ничего не понимая:       — Где картинка?       У меня возникает желание возвести очи горе.       — Проявите терпение. — Чонгук осекает однозначным хлестким тоном. — У него закрыты глаза.       Мерфи выдыхает, противно чавкая губами:       — Herregud…       Время продолжает идти, картинка возвращает глухие звуки шевеления, глаза наконец распахиваются, сразу вбирая силуэт доктора все в той же черной футболке и клетчатых штанах. Мужчина опирается на стену возле дивана плечом, скрестив на груди руки и возвышаясь над лежащим айменом.       Ускоренный режим сжевывает их диалог, проглатывая весь смысл и притормозив лишь на обрывке фразы:       —… так странно реагируешь на комплименты. Я сказал, что ты удивительный, а ты перевернул все с ног на голову.       Выражение лица доктора излучает ничем неприкрытую нежность. У меня от его всепрощающего, наглухо покоренного вида что-то завистливо щипается под грудными мышцами старыми металлическими зажимами автомобиля. Я дергаю плечами, пытаясь сбросить глупое неуместное ощущение.       — Ждешь, что я сделаю выводы? — Оператор за кадром отводит взгляд в сторону, явно пытаясь удержать обиду чистым упрямством.       — Можем и без них.       Ему говорят просто.       А потом пару секунд разбиваются чем-то немного гортанно-рычащим, когда аймен сдается:       — Ну хорошо. — Если бы у него были легкие, сейчас бы точно последовал обреченный выдох. — Я не умею принимать комплименты.       — Верно.       Тэхён возвращает взгляд Чонгуку, так что всем видно, как он улыбается. Он до сих пор без очков. Какой-то совсем молодой, бойкий, немного дерзкий. Здоровый, широкоплечий, наполненный жизнью. Человек, ничем ужасно серьезным не обремененный. Человек, всеобъемлюще счастливый. Человек, проживающий хорошую приятную жизнь. Еще не знающий, что через пару часов на него явно будет совершено покушение, а через пару дней он будет хрипеть и отчаянной мертвой хваткой пытаться удержать то, что придут у него отобрать.       — Ты не умеешь тоже.       На фразу Чонгук недовольно качает головой, серьезно заявляя:       — Сказать, что ты не хочешь жить без меня, это не комплимент.       — Это он.       У доктора есть легкие.       Доктор человек, так что вздыхает на это тяжело-тяжело, а потом явно поддается, тем не менее ставя условие:       — Поговорим об этом лет через десять?       — Ты хотел сказать «поругаемся на почве этого лет через десять»?       Чонгук скашивает губы в сторону, задумчиво склоняя голову вбок:       — Допустим.       — А сейчас?       — Сейчас можем поехать за собакой.       Аймен цокает, судя по движению картинки мотая головой:       — Сейчас поздний вечер, Чонгук, никто собак в такое время не раздает.       Доктор отлипает от стены, делает пару шагов к изголовью дивана, оказываясь впритык. Он опускается на корточки, опираясь локтями о колени:       — Не учел.       А потом опять начинается вот это.       Чертова пряная любовь, которую, будь Тэхенова воля, я уверен, он бы ни за что и никому не показывал, сохраняя лишь для себя и совершенно естественным путем — одной чистой памятью.       Но нет. Вот они мы. Еблан, завистник и мозговой копатель в белом. Кто стоит, кто сидит и пялится на то, как безбожно пялится один доктор Чон Чонгук, который буквально просто, блять, взглядом расцеловывает чужое лицо, а потом вдруг как-то шкодливо виновато поджимает губы, смотря в чужие глаза и силясь не расплыться в широкой лыбе.       Тэхён тут же спрашивает:       — Что?       Доктор тянет время, почесывая указательным пальцем под носом, прежде чем лаконично ответить:       — Глаза.       До меня не сразу доходит.       — Тцк. — Тэхён тут же отворачивается, вперив глаза в бледно-зеленую обивку тканевого дивана. — Весь как на ладони перед тобой, ничего не скроешь.       — А ты хотел бы? — Голос Чонгука не меняется. Такой же теплый и всёпринимающий. — Что-то скрывать от меня?       Тэхен оборачивается к нему обратно сразу же.       Он говорит:       — В тех, о ком все знаешь, нет загадки.       А я понимаю, в чем было дело.       Глаза.       Если у доктора они так явно пылали, то аймен своими оттенками все о себе небось говорит куда откровенней. Что ж там за цвет у любви? Нам на курсе говорили, это редкость — поймать его у существ новой эры. Они держат себя за сотнями замков, и таких сильных ощущений стараются меньше допускать и меньше демонстрировать. Наверняка Сяо Чжань легко может объяснить все это с психологической точки зрения.       — Загадочность — это игра. Игра — это ложь. Ложь — это самозащита. — Чон Чонгук нащупывает тэхенову руку и подтягивает к себе на колено, сжимая пальцы своими и не отрывая взгляд от чужих глаз. — Ты испытываешь желание держать передо мной оборону?       Аймен не думает ни секунды, прежде чем коротко мотнуть головой:       — Нисколько.       Его голос тихий, хрустящий и твердый.       — Тогда зачем тебе загадочность?       Мгновение тянется гудящим отзвуком фоновой тишины.       Потом прерывается:       — Чтобы не наскучить?       Чонгук сначала замирает. Смотрит неверяще. Его брови плавно ползут к линии роста волос. А потом он чему-то усмехается своему, качает головой:       — Боже, а недовольные ещё твердят, что у вас с людьми ничего общего кроме облика. — Он опускает глаза на ладонь в плену своей. Подносит чужие длинные пальцы к лицу, припадает к ним губами, смотрит поверх: — В таком высокоактивном мозгу такие низкосортные глупости. Наш общий удел.       Тэхён звенит предупреждающим возмущением:       — Ты сейчас назвал мои переживания низкосортными?       Но руку не отнимает.       Чонгук слегка опускает обе, чтобы были видны губы, выделяющие нужное слово:       — Наши переживания. У меня больше шансов наскучить, разве нет?       Аймен спрашивает, как один взрослый у другого взрослого, сказавшего, что компьютерную мышь нужно кормить зерновыми смесями:       — Ты дурак?       Доктор биологических наук падает лбом в чужое мягкое плечо и уже там макушка протестующе вертится из стороны в сторону.       — А мне кажется, что д…       Видео ускоряется, сменяя кадры и булькая звуками разной тональности и громкости.       Они разговаривают в кабинете. Чонгук перебирается, покрывая собой чужое тело. Чонгук очень долго объясняется, нависнув над чужим лицом и, согласно картинке, расставив локти по обеим сторонам от Тэхёна.       Тот смеется над чем-то очень долго.       Тот спихивает Чонгука с себя, поднимаясь с хохотом.       Доктор кидает в него декоративную подушку, аймен отбивает ладонью.       Они говорят в коридоре.       Они говорят в спальне.       Они лежат на разных сторонах все той же кровати. За окном позади спины Чонгука незанавешенное окно. За окном — уже стемнело.       У меня начинает неприятно сжиматься в груди. Тоскливо и неуместно. Я забыл, что это фильм с плохим концом. Забыл, ради чего мы вообще его смотрим.       — За полминуты до импульса и дальше я хотел бы видеть без ускорения. Позволишь? — Голос Сяо Чжаня раздается у меня чуть за спиной. Он звучит тактично. И тоже уже как-то очевидно заочно расстроен. Тэхён просто кивает, продолжая смотреть в пол перед собой. Чонгук не отрывает от него взгляда. Его грудь взволнованно ходит ходуном. Они оба знают с точностью до секунды, когда все изменится. — Дашь знак, хорошо?       Ему не отвечают.       Оно и не нужно.       Когда я перевожу глаза обратно на экран, как-то спонтанно прокашливаюсь, убирая руки за спину, чтобы создать видимость действий.       Я многое в жизни видел, но не стоял в просторной кухне на чужой собственности, наблюдая на экране ускоренное порно в компании его непосредственных участников, один из которых двумя днями ранее чуть не убил первого в состоянии аффекта. Это не назовешь рутиной.       Я вообще предпочел бы не давать подобным обстоятельствам никаких имен. И пусть они лучше никогда не повторяются.       Методом закона подлости видео теряет скорость, высыпая в повисшую кухонную тишину целую корзину мятых, горячих звуков, сея томаты прямо на моих, между прочим, вполне себе видавших виды щеках.       Картинка снизу вверх ловит приглушенный свет встроенных в потолок ламп. На их фоне доктор биологических наук стоит на коленях совершенно обнаженный. Нависает сверху мерцающий от пота, раскрасневшийся от процесса, хрипящий на выдохах. Его черные волосы липнут к вискам кривыми пиявками, а глаза залиты такой дурманящей поволокой, что, будь я в другой ситуации и хотя бы на треть би, его возбужденная страсть нашла бы как минимум одного болельщика на нижних трибунах моих штанов, заразив с пол-оборота.       Гортанный звук переходит почти в умоляющий хнык, когда доктор тянется рукой к лицу оператора и погружает два пальца тому в рот, подаваясь корпусом ближе.       До меня не сразу доходит, что хнык удвоенный, тягучий и парный. Вырванный совершенно в унисон, словно на блядской репетиции.       Тэхён задирает голову, выстанывая что-то отдельной хрипло шуршащей дорожкой продырявленных гласных. Он жмурится, его взгляд темнеет, мельком поймав размазанные полумраком потолочные лампы, а потом, когда снова опускается к человеку, тот вынимает пальцы, почти вгрызаясь ими в чужое бедро для опоры, я наконец понимаю общую картину.       Тэхён лежит на боку, подтянув колени почти к самой груди. Его затылок наверняка касается подушки, потому что с того ракурса, с которого он смотрит на своего любовника, видна только мужская волосяная тропа от пупка до паха, а то, что ниже — слава небесам — скрывается холмами прижатых к матрасу коленей. И так как я не дурак и сходу понимаю, что и каким образом там происходит, мне остается только отметить ту явную стопроцентность удовольствия и вовлеченности, которую этот Чон Чонгук раздает по сети при всей неполноценности допустимых возможностей. Ничем совершенно нескованный, всецело отданный мгновению, всепоглощающе существующий внутри процесса со всем из него вытекающим. Я, блять, сейчас даже про ебучий лубрикант и предэякулят, потому что всем как пить дать слышно, как все это хлюпает при каждой фрикции, пока доктор выдыхает рычащие стоны, наращивает темп, толкается, шлепаясь кожей, смотрит исступленно и берет так, словно нет никаких преград, отличий, несоответствий привычным стандартам, словно его принимают вратами гостеприимной ожидаемой физиологии, будто у него секс с человеком, с хомо, блять, сапиенс, снабженным разъемами для внедрения не только usb-накопителей и hdmi-кабелей.       Этот Чон Чонгук стонет в голос, потому что ему пиздецки охуенно и он абсолютно точно выглядит как человек, у которого происходит, сука, самый крышесносный секс в мире, и хрена с два он бы желал втрахивать в матрас кого-то даже условно другого. Не того, кого сейчас втрахивает, наклоняясь, чтобы засунуть свой язык туда, где только что были пальцы. Это, блять, видно невооруженным глазом, и это, блять, тот случай, когда люди очумело и чистосердечно трахаются, на самом деле в самой основе беззастенчиво занимаясь любовью.       Я ни черта не романтик, видит бог, Йода и орбитальные станции. Мне тридцать семь лет, я разведен, меня бросила пловчиха, моя работа — сплошной пиздец, я столько всего успел повидать, что впору уже сейчас садиться за мемуары, но, еперный театр, Ким Намджун впервые видит, как занимаются любовью не актеры фильма, а живые настоящие люди, один из которых даже, ё мое, и не человек по факту, но кого ебет, если дело ни черта не в этом?       — А ну-ка тормозни, Тед.       Меня полощет плотиной лютого раздражения, когда Мерфи решает открыть свой рот, а искин послушно ставит видео на паузу, заморозив картинку в совершенно неловком интимном кадре.       — Как вы, блять, его ебете, товарищ доктор? — Я втягиваю воздух в легкие, чтобы они не подохли от испанского стыда раньше моей выдержки. — Он же шитый наглухо. Вы что, дырку ему там вырезали?       Ладони Чонгука на столе очень медленно и показательно сжимаются в кулаки. Его взгляд исподлобья простреливает таким профессиональным и благородным презрением, что впору узнать, где такому учат.       Потом губы доктора размыкаются, чтобы дать бурлящий внутри комментарий, но его прерывают два голоса с разницей в полсекунды.       — Ваша невоспитанность и манера поведения пятнают честь всей полиции. — Я не оборачиваюсь, но и так слышу, как у Сяо Чжаня, по всей вероятности, вибрируют желваки и скрипят зубы.       — Если такое явление, как межбедренный секс, даже не пришло в вашу многострадальную голову, должно быть, в свое время вы пропустили уроки полового воспитания, товарищ капитан. — За время видео Ким Тэхён успел сползти глубже в кресле, так что теперь упирается затылком о спинку и смотрит из-под ресниц с легким налетом незаинтересованности. Он даже не повышает голос. Тот пронизан одной лишь утомленностью и немного остывшим разочарованием перед лицом чужой глупости. — Наверное, у вас очень небогатая сексуальная жизнь, раз приходится объяснять такие простые вещи. Вы поэтому ходите такой раздражительный? Не удовлетворяете сами или остаетесь неудовлетворенным?       Случилось бы чудо, не начни Мерфи после такого плеваться ядом:       — Что ты, блять, можешь знать про удовлетворенность, бесчувственный кусок металла? Ни вкуса, не запаха, ни-ху-я. — Последнее слово Монахен выделяет, брызжа слюной на каждом слоге. — Визжишь под своим робоёбом, имитируя оргазм, чтобы ему не думалось, будто он трахает фанеру?       Я отворачиваюсь в сторону, чтобы не так явно для всех закатить глаза на чужую столь яркую некомпетентность.       Замечаю, как у доктора Сяо брови лезут на лоб от услышанного, а потом реагирует и сам аймен — его тон красится бледным оттенком искреннего замешательства:       — В полиции сейчас ничему не учат об окружающем мире или это просто вы такой ограниченный недотепа?       На этом моменте Мерфи вскипает окончательно.       Он срывается с места нервным яростным рывком по направлению к Тэхёну с такой скоростью, что, хоть я и шагаю сразу же наперехват, ясно заранее, что ни черта не успею. Не вклинюсь, не тормозну, не предотвращу. Ни чужую задетую гордость, ни чужие намерения, хрен знает какие они там пришли этому дегенерату в голову.       Ким Тэхён цепляется левой рукой в край подлокотника, готовый подобраться для обороны, Сяо Чжань тщетно окрикивает капитана по званию, меня распирает желание въебать тому прикладом штурмовки, а потом… потом резиновая подошва капитанских ботинок крикливо визжит при торможении, натыкаясь на резко выросшую преграду.       У нее есть имя и кремовый свитер крупной вязки. Его владелец успевает вскочить со своего стула и перекрыть к Тэхёну путь своей немаленькой фигурой, даже не качнувшись на пятках, когда Монахен на высоких скоростях влетает ему в грудь.       Обрезанная намеченная тропа злит Мерфи ни на шутку.       Он не думает и не медлит. Он на взводе и ему очень хочется напомнить всем о своем превосходстве.       Поэтому он тянется рукой за спину, поддевает подол куртки и вынимает свой служебный глок. В следующую секунду Чонгук слегка задирает голову, ощущая, как ствол пистолета тычется ему под подбородком поверх вязаной ткани.       Мерфи склоняется совсем близко:       — Знай своё место, робоёб.       Робоёб очевидно знает.       Как знает и Тэхён.       Он тут же вскакивает, оказываясь по правое плечо своего человека с выражением лица существа, который намерен вгрызться зубами в чужое запястье или сразу в сонную артерию. Чонгук вскидывает руку параллельно полу — Тэхён натыкается на нее как на резко поднятый шлагбаум, врезаясь грудью — и толкает аймена обратно за спину, бесстрашно поворачивая голову настолько возможно, чтобы выдохнуть тому у самого лица:       — Не смей!       Тот вцепляется ладонями в чужую руку, сжимает и натурально шипит, явно не согласный с командой.       — Тэхён, — доктор переходит на шепот, — Тэхён, — шепот кутается мольбой, — Тэ…– тихой, на выдохе, на грани, — ничего не делай, слышишь? Умоляю тебя.       Аймен сжимает челюсть.       Сяо Чжань с силой сжимает плечо Мерфи.       Я говорю:       — Ты перегибаешь палку, Мерфи.       И думаю, что Монахен чистой воды еблан.       Еблан, который начинает лыбиться, скашивая глаза на аймена, и провоцировать, тыча ствол в человеческое горло легкими толчками:       — Давай, железяка, откуси мне ухо или попробуй замахнуться. Я только этого и жду.       — Капитан Монахен! — Сяо Чжань осуждает каждой буквой выкрика.       У аймена расширенные зрачки выглядят так, будто кто-то смешал в них черную и алую гуашь и мешает смесь кистью, вливая еще и еще сразу из двух банок.       — Тэхён… — Чонгук выдает, прося посмотреть на себя. Аймен не слушается. — Тэхён.       — Если не уберёте оружие, я не оставлю это просто так, капитан. Все будет отражено в отчете. В том числе явная провока…       Тэхён перебивает. Тэхён сжирает капитана глазами, отрывая куски зубами:       — Убери. От. Него. Пистолет.       — Иначе?       — Капи…       Тэхён почти что утробно рычит, выдавливая слова, как таблетки из блистера:       — Я откушу тебе член.       Мерфи начинает хохотать, задирая голову.       Я замечаю всё. Как у того напрягаются мышцы шеи, как Сяо Чжань шипит что-то ему на ухо и сжимает плечо так сильно, что пальцы приобретают цвет мела. Как выставленная рука Чонгука уже дрожит от напряжения.       — Ну, давай. — Мерфи опускает наконец чертов глок и отступает на шаг назад, фанфарно расставляя руки в стороны. Толкается бедрами, тыча в пах стволом как указкой. — Найдешь хоть?       Ни ответить, ни искать Тэхёну не дают.       Чонгук оборачивается, заворачивая аймена в себя, как в лист капусты, и, обхватив ладонью за шею, начинает что-то усиленно тараторить на ухо.       Тэхёну требуется несколько секунд, чтобы с силой отвести взгляд от забавляющегося кретина, зажмуриться и, оттянув рукой складки чужого ворота, уткнуться носом в обнаженную кожу. Из-за гематом Чонгук на это ожидаемо дергается. Тэхён отступает как ошпаренный, его перехватывают за локоть и возвращают на место, обхватывая ладонями голову:       — Всё хорошо… Сосредоточься на мне, бери только нужное.       Тэхён накрывает чужие ладони своими, Мерфи лыбится как деградант и плюхается на стул, слишком широко расставив ноги.       — Доволен собой? — Я не сдерживаюсь от ремарки, Монахен ловит мой взгляд и гадливо усмехается одной стороной лица, как жертва боррелиоза: — Курс изучения видов ты проспал или просрал, позволь поинтересоваться?       Капитан морщится, доктор Сяо Чжань — если судить по напряженной спине и вполне говорящему взгляду — едва сдерживается, чтобы не огреть Мерфи чем-то поувесистее набедренной сумки.       — Аймены зовутся айменами не просто так, капитан Монахен. У андроидов активны только слуховые и зрительные экстерорецепторы, это их база и весь заложенный потенциал. — Медик, по всей видимости, пытается справиться со своей внутренней агрессией, решив отвлечься матчастью на тонкой грани всклокоченной строгости, и я непроизвольно думаю, что да, вот это вот я знаю. И про то, что даже модели P-класса, оснащенные половыми органами и анусом, стонут и извиваются под хозяевами и клиентами не собственной волей, а только потому что в них заложена расхваленная на черном рынке программа имитации, анализа партнера и адаптации под условия. Этой программе можно задать любые установки в реальном времени одной командой. Доступ оплативший получает в виде одноразового или пролонгированного кода — зависит оттого, кто заказывает — клиент клуба или покупатель, берущий умную секс-игрушку домой. Да, я узнавал. — У аймена же при пробуждении загорается цветами головной мозг, происходит полная активация всей искусственной нейронной сети с помощью не поддающегося объяснениям импульса извне. Концепция этой сети предполагает наличие определенных рецепторов, предполагает даже типичные химические вещества вроде дофамина и серотонина и пути их распространения, потому что синтетический мозг создавался на основе нашего с вами, просто большую часть деталей поместили исключительно как нефункциональные шестерёнки, нужные на своих местах для слаженной работы. Благодаря особенно выраженным зеркальным нейронам, аймен может получить возможность осязать и чувствовать запахи, если связь с коммуникатором это позволяет. Стыдно не знать подобных вещей в общем, капитан Монахен. А уж на вашем посту — и говорить нечего.       — О, Herregud, бросьте, доктор, мне до лампочки. Железка она и в Африке железка.       Медик обреченно вздыхает, тут же обращаясь к Чонгуку с Тэхёном:       — Мне очень жаль, что это происходит. — Тэхён продолжает жмуриться, а Чонгук лишь слегка оборачивается, понимая, что Сяо Чжань обращается к нему. — Мы перемотаем сразу к моменту импульса и все. Хорошо?       — Нечего там мотать, доктор Сяо, — движутся только сухие губы, Ким Тэхён отвечает тихо, буквы слетают вниз на колени и глухо приземляются оттуда под ноги, — все случится через три секунды.       Чонгук ведет его к креслу. Аймен садится на край, сгибается, сбрасывая хищность и снова превращаясь во что-то хрупкое, напуганное и отчаявшееся. Влюбленный в него человек садится на одно колено рядом, гладит пальцами запястья, дышит громко и шумно, словно пытаясь успокоить самим фактом своего дыхания.       Я выжидаю пару секунд, чтобы отдать команду:       — Запускай без ускорения, Тедди.       Тед послушно выполняет, сменяя румянец на бледность.       Тэхён стонет в последний раз.       Картинка мажется рябью белого шума, окуная в черноту, красноту и смесь последних подряд. Аймен замолкает так, будто у него работали легкие и кто-то именно в эту секунду пробил каждое насквозь, уничтожив даже предсмертный хрип.       Чонгук замечает, что что-то не так.       Чонгук прекращает толкаться и хмурится, выделяясь на фоне потолка вспотевшей кожей и густотой сдвинутых к переносице бровей.       Чонгук спрашивает, что случилось.       Чонгук не успевает ответить.       Из-под него вылетают резво и стремительно, как пришедшая в себя жертва насилия стремиться удрать в момент, когда наркотики, которыми она была накачана, перестают действовать. Чонгук от такого рывка не удерживается, падает на бок, а после куда-то мимо кровати, но этого уже не видно, только слышно, пока Тэхён несется по коридору второго этажа, а после — в ванную, где плещет в лицо, наверное, ледяной водой, будто самый обычный человек с самыми обычными попытками сбавить градус паники.       А потом там отражение.       В котором видно всё.       Как вода стекает с подбородка редкими густыми каплями. Как те ползут по шее, совершенно статичной груди, умирая где-то у абсолютно человеческих сосков. Как влажные волосы липнут ко лбу завитыми спиралями, почти сливаясь с бровями. Как неестественно выглядит тело ниже пояса — старой доброй куклой Кеном, если с него стянуть дешевый трикотаж.       И еще глаза. Видно, что с ними происходит.       Черно-красные огни мелькают в них проблесковыми маячками, расширяя зрачок и заполняя калейдоскопом осколков эмоций. В отражении Ким Тэхён очевидно растерян, шокирован, не понимает и пытается разобраться. Он вцепляется руками в керамические края раковины и, если б мог размеренно дышать, наверное, именно этим бы и занялся. Но он не может. Поэтому закрывает глаза, поэтому жмурится, поэтому запирается, а на фоне — шум, на фоне изнутри квартиры Чонгук зовет его и что-то спрашивает. Видно, как Тэхён распахивает глаза и виден миг, тот самый, — он краткий и юркий, такой обычно заметен лишь при максимальном замедлении ролика — когда глаз заполняется цветами чистой злобы и гнева.       Аймен рычит что-то нечленораздельное, вылетает из ванной, грубо отпихивая человека на пути, спускается на первый этаж в темноте, хватает крупный нож с массивной рукояткой из подставки, а потом замирает с ним в руках у основания лестницы, стопорясь перед первой ступенькой.       Я понимаю, что борется.       С самим собой и тем, что происходит сейчас в его голове. Битва длится недолго, аймен за короткий миг долетает до гардероба в прихожей, открывает дверь-купе, укладывает нож на одну из полок, натягивает первые попавшиеся штаны, а потом… потом совсем рядом раздается голос Чонгука.       Так мы узнаем историю появления паутины трещин на нижней части зеркала.       Доктор влетает в него плечом, когда его толкают в грудь, едва тот оказывается за спиной.       Выражение лица Чонгука на видео очень трудно прочитать.       Там слишком много всего. Ошарашенность, замешательство, непонимание, испуг, неверие. Мужчина морщится, жмурится, пытается проморгаться, и все это видится со стороны — видится самим Тэхёном, который, судя по ракурсу, падает на колени в паре метров от человека, упирается руками в пол. Слышно, как Чонгук пытается узнать, что происходит, пытается достучаться, пытается справиться с болью. Картинка то тухнет, то загорается снова, мгновенно вылавливая фрагменты. Вот доктор зовет тихо-тихо, вот Тэхён шипит, погружая экран в темноту, вот он говорит, чтобы Чонгук заперся в комнате, вот тот перебивает, снова требуя объяснений.       — Я сейчас убью тебя.       Голос аймена рокочущий и яркий, как неоновая вывеска в ночи. Его самого, естественно, не видно, только то, как ладони, собирающиеся в кулаки, начинают страшно вибрировать, будто вот-вот засвистят горячим паром и проделают под собой вмятины.       Чонгук зовет:       — Тэхён…       А потом обрывает слова на половине слога, когда на него переводят взгляд.       Я видел записи убийств, так что могу себе представить, с каким выражением лица по ту сторону камеры столкнулся в тот момент Чон Чонгук. Смолисто-алая злоба, гнев, раздвигающий зрачки раскаленными титаническими щипцами. Не человек, не зверь, не робот.       Нечто, напрочь лишенное эмпатии.       Что-то, до краев залитое ее антиподом.       Холодный, пугающий, болезненно решительный.       Я перевожу взгляд на другого. Осмелюсь сказать, настоящего.       Он сидит на кресле, подавшись корпусом вперед. Доктор Чон все еще на одном колене впритык, чтобы аймен мог спрятать лицо на его плече, припав левой щекой — так, чтобы не видеть ни нас, ни кухонного стола, ни повисшего над ним экрана. Чонгук массирует ладонью основание чужой шеи, прижимается виском к виску, что-то шепчет тихо-тихо, свободной рукой водя большим пальцем по чужому запястью.       На экране над ним нависает его аймен, прокручивая в ладони нож, и велит Чонгуку не сопротивляться.       На экране этот странный доктор покорно принимает положение и совершенно серьезно не предпринимает никаких попыток воспротивиться.       На экране сменяются кадры, и вот его, словно заложника с приставленным лезвием, ведут в тот самый кабинет первого этажа, чтобы усадить в кресло.       Его связывают: ноги — к металлической крестовине, руки — к подлокотникам.       Ким Тэхён тормозит на каждом шагу, погружая экран в темноту.       Ким Тэхён борется.       Ким Тэхён не справляется.       Он запрыгивает на свой письменный стол, подкатывая кресло ногами, просовывает ступни между подлокотниками и бедрами Чонгука, подносит нож к чужой оголенной шее, ведет кончиком по обнаженному торсу, оставляя едва проступающие алые линии устремляться тонкими нитками к резинке накинутых наспех спальных штанов.       — Чонгук, — голос аймена звучит так, будто он человек, будто он навзрыд плачет, будто беззащитен перед обстоятельствами, — Чонгук, я не могу ничего поделать, я не могу остановить это…       В ответ под ним трясутся и не скрывают паники. В ответ хрипло на самой низкой частоте отвечают лишь шипучее:       — Тшш… Что бы ни случилось… я тебя прощаю…       Судя по дерганью картинки, Ким Тэхён с этим коротким и лаконичным в корне не согласен — он мотает головой:       — Во мне плещется адское желание причинять неимоверную боль, я хочу видеть, как ты истекаешь кровью, я хочу слышать, как ты кричишь, — указательный и средний пыльцы его свободной руки повторяют траекторию тропы легкого пореза, отслеживая взглядом, — это зудит в голове, слепит как вспышки камер, остаются пятнами на сетчатке, я… — рука с ножом ложится поперек чужой шеи, побуждает Чонгука задрать голову. Тэхёну видно, как по щеке мужчины стекает слеза, он подхватывает ее окровавленным пальцем и размазывает горячими румянами вдоль скулы, — я убью тебя… — лезвие рисует кровавое ожерелье вдоль шеи под адамовым яблоком, кровь юркой струей стекает к оголенным ключицам, Чонгук рефлекторно пытается вырваться, за что ему прилетает пощечина по той же самой щеке, где алеет кровавая пудра.       А потом картинка словно застывает.       — Вупи. — Тэхён снова жмурится, гулко мычит, будто чувствует взрывную смесь боли. — Вызови… — Распахивает глаза и через силу сцеживает: — Вызови полицию. Немедленно.       — Отмена последней задачи. — У доктора Чона грудь вздымается с ненормальной скоростью, снова вспотело лицо и на этот раз побледнела кожа. Доктор Чон человек, человеку страшно, но этому — еще и не только за себя. — Скажи, почему это происходит… — Доктор Чон почти шепчет. Сглатывает. Кадык подпрыгивает, натягивая кожу с порезом — побуждает против воли морщиться от боли.       — Что-то замкнуло, мне не хватает сил, я сейчас… — Слова выходят из него галькой в блендере: скрипуче и режущей заторможенностью. — Попытаюсь встать и выйти из комнаты, я очень постараюсь, я не обещаю, что выйдет, но ты… — Тэхён ныряет лицом под чужую шею и проходится языком по подтекам, слизывая все подчистую. И сразу же дергает головой, отталкивает от себя стул, чтобы тот откатился по ламинату дальше. — Вызови полицию. Просто нужно подождать… я постараюсь продержаться…       — Нет. Я тебя потом оттуда не вытащу. Они только и ждут повода. — Странный человек говорит со всей ясностью. Она такая однозначная, что и не поверишь, что говорящий сидит связанный перед тираном, уже пустившим ему кровь. — Я готов согласиться только на медика из Мехатеха.       — Дурак! — Тэхён вспыхивает эмоцией, по Чонгуку, бегающему глазами по чужим, видно, что те снова приняли соответствующий цвет. — Медик тебе ничем не поможет! — Аймен спрыгивает со стола и подлетает дикой кошкой, с силой вгрызаясь оттопыренными пальцами в чужие колени. — Нужны люди с пушками, чтобы меня вырубить и затолкать в машину, а не докторишка в белом халате с сумкой первой необходимости. Ты совсем сдурел от любви ко мне?       Отчаянный тихий выдох смешивается со стоном боли.       Получается тихое-тихое:       — Немного.       И очень Тэхёна злит.       Аймен режет себе руку в области предплечья, явно пытаясь перенаправить аффективную тягу к садизму. Искусственная бледно-розовая жидкость нещедро стекает глазурью до локтя и пачкает брюки.       Чонгук орет:       — Прекрати!       Аймен отбивает:       — Вупи, вызови полиции! Быстро!       — Отмена последней задачи!       — Я убью тебя сейчас и ничего не смогу с этим поделать!       — Вупи.       — Слушаю, господин Чон. — У этого искина класса «умный дом» оказывается мелодичный женский голос афроамериканской тональности.       — Следующие двадцать четыре часа не принимать команды ни от кого, кроме меня одного. Остальные считай недей…       Чонгук не успевает договорить — аймен накрывает его рот ладонью и шипит:       — Вупи, вызови полицию!       Тишина подтверждает, что искину хватило и первой фразы хозяина.       Тэхён закрывает глаза.       Темнота зависает на целых полминуты, Мерфи постукивает пальцами по столешнице, Сяо Чжань тяжело дышит по мою левую руку.       Тэхён открывает глаза.       — Ты можешь взять что-то от меня?.. — Чонгук спрашивает сразу же, как рука исчезает от его лица.       — Я уже попробовал, ты боишься, и твой страх только… — аймен переводит взгляд на свою окровавленную руку, — раззадоривает.       Следующее, что видят все присутствующие на кухне, это как Тэхён роняет нож, размазывает питательную жидкость из своей руки по обеим вибрирующим ладонями и приближается к человеку, чтобы сомкнуть те у него на шее и попытаться его задушить.       Я подхожу к столу и вручную прокручиваю значок громкости ближе к минимуму, чтобы сбавить градус общей напряженности и приглушить хрипы вольного пленника, сейчас — в реальном времени — прижимающегося губами к чужому виску.       Там, на записи, Чон Чонгук конвульсивно дергается, не в силах ни защититься, ни двинуться с места, только смотрит мокрыми глазами в чужие наверняка грязно-красные и, наверное, даже не чувствует, как его щеки заливает слезами.       Зато чувствует Ким Тэхён.       И видит, очевидно, тоже.       Он выпускает шею, отпихивает кресло катиться по комнате еще дальше, сам падает на колени и утыкается лбом в ламинат. Хватается за голову, зарывается пальцами в волосы, тянет и мычит, мычит и тянет, пока не бухает кулаками по полу, выкрикивая отчаянные гласные.       Тэхён просит вызвать полицию.       Тэхён ползает по полу, как одурманенная ящерица.       Тэхён нащупывает на полу нож, встает и подходит к человеку.       Тэхён сражается сам с собой, дергаясь телом в остром невротическом припадке, свойственным людям в момент сильной панической атаки.       Он не смотрит на Чонгука, когда поднимается и идет на кухню. Там он лезет в ящики и достает три стеклянных банки с… белым рисом, хёнми и ячменем. Все это аймен несет на второй этаж, заходит в комнату с множеством 3D-плакатов на стене и светлым ореховым ламинатом, чтобы высыпать в центре него все крупы в кучу и, припав на колени, усиленно перемешать пальцами до разноликой массы.       Минуты тянутся, пока Тэхён остается сидеть. Слышно только, как пальцы юрко и быстро перебирают зерна, отделяя ячмень от риса, а последний от хёнми, помещая обратно каждое в свою банку.       На третьей минуте Мерфи теряет терпение и, демонстративно вздыхая, падает виском на выставленный для опоры кулак.       — Я буду занят этим еще несколько часов, — голос Тэхёна из настоящего звучит гулко — аймен не поднимает головы и не оборачивается, прижавшись к своему человеку, — советую перемотать.       Не дожидаясь одобрения Монахена вручную кручу голографический бегунок, ускоряя видео сменой кадров.       Скорость медленнее той, что задавал Тедди, но все равно лучше, чем обычный режим, от которого даже на мои плечи опустился какой-то вселенский груз ответственности неизвестно за что или кого.       Тэхёна отпускает через семьдесят минут.       Но тогда этого он еще не знает. Тогда он боится, что состояние вернется. Поэтому там, на экране, аймен перебирает зерна несколько долгих часов, периодически впадая в резкий ступор. В эти моменты картинка затемняется, а по восстановлению мы все снова видим лишь белый рис, светло-коричневый хёнми и кремовый ячмень, кочующий каждый в свою емкость.       Потом появляется человек, который мне уже знаком. Это Мин Юнги. За ним в комнату входит высвобожденный Чонгук с обработанной шеей и уже одетый в футболку. Он снова ничего не боится, пытается докричаться, договориться, прикоснуться. Тэхён не отвлекается. Белый рис, хёнми и ячмень.       Белый рис, хёнми и ячмень.       Юнги спорит с Чонгуком где-то на первом этаже, на записи слышны рваные куски слов и остуженные порывы интонаций.       Белый рис, хёнми и ячмень.       Рассортированные зерна снова высыпаются на пол, покидая часами заполняемые банки. Ким Тэхён начинает заново.       Белый рис, хёнми и ячмень.       До Ким Тэхёна доходят первые новости с утренних телеканалов, включенных где-то в гостиной.       Белый рис, хёнми и ячмень.       Чонгук приходит, садится рядом и начинает помогать сортировать.       Тэхён говорит: «я должен уйти». Чонгук отвечает: «не должен».       Белый рис, хёнми и ячмень.       Чонгук говорит, что с Тайей и Ибо все хорошо, рассказывает подробно новости, объясняет, что именно произошло.       Белый рис, хёнми и ячмень.       Тэхён просит Чонгука оставить их с Юнги наедине.       Их разговор длится недолго, потом снова сортировка, следом возвращение Юнги, перемещение Тэхёна туда, где есть, за что зацепиться, и наконец электрокафы, приковывающие аймена к металлической лестнице книжного шкафа у самой кухни.       Юнги с Чонгуком ссорятся.       Чонгук ссорится с Тэхёном.       Я не затормаживаю, потому что для нас нет никакого смысла нагло вслушиваться в их отношения, наша задача увидеть, что в момент деактивации внешних камер не было совершено ничего противозаконного.       Ничего противозаконного не совершалось.       Трещина на стене, гематомы на шее, белый рис, хёнми и ячмень.       Все последующее время Тэхён упрямо провел в вельветовом кресле, в котором сидит и сейчас, а Чонгук подле него — как я и думал: прямо в ногах, изредка перемещаясь до уборной и возвращаясь обратно под включенный на новостях телевизор.       Когда видео захватывает ночь субботы, прокрутив больше суток, я даю отбой:       — Хватит, Тедди, отключи и сохрани файл. — Оборот к Мерфи дается мне с завидной долей решимости. — Мы увидели, что хотели. Они не покидали квартиры.       Тедди, конечно, слушается.       Тедди куда человечней Мерфи.       Тот вытягивает ноги, снова скрещивая в щиколотках, разваливается, закинув локоть на спинку, и тычет пальцем в потухший экран:       — Вот и скажите, товарищ доктор, — названный слегка оборачивается, продолжая сидеть на одном колене и прижимать к себе самое дорогое, — после всего этого вам нестремно будет засыпать с таким существом под одной крышей?       — Нестремно. — Это произносится с легкой присыпкой ответного сарказма.       Мерфи злобно скалится, понимая, что обделен полномочиями:       — Еще один шанс, док. Придите в себя. Это не человек. Это жестянка с программным кодом, которую снабдили привлекательной мордахой. Это андроид, решивший, что может дать себе другое название. — Монахен буквально в экстазе, кривит губы и выступает на бис. — Машина. Матрица. Имитация. Отныне еще и крайне опасная.       Я слышу, как по правое плечо Сяо Чжань звучно выдыхает сквозь зубы.       Чон Чонгук же вдруг улыбается.       Улыбка трогает все лицо разом, бутоном расцветая даже в уголках глаз. Чонгук не смотрит на Мерфи, не смотрит на нас, он тянет секунды, шумно втягивая воздух до мягкого сопения, вполне улавливаемого в опавшей тишине.       — Тэхён попал в университет Доджогу в две тысячи сто шестьдесят восьмом году. Руководство заказало группу андроидов после той волны уличных забастовок для сокращения рабочих часов. Он и еще один андроид Югем попали в лабораторию на мой этаж. Югем был запрограммирован для работы на кухне, Тэхёна прислали в качестве личного помощника моего коллеги и близкого друга — Мин Юнги. Вы с ним уже говорили. — Мужчина ведет носом по виску аймена, непрерывно перебирая пальцами волосы на чужом загривке, мажет взглядом по предметам где-то впереди. — Тот лично настаивал, потому что за две недели до этого у него сгорели все электронные материалы, данные шестимесячных исследований, случилось так называемое чп, и он решил во всем страховаться. У Тэхёна тело J-класса, он может собирать большой объем данных, вести непрерывные видео и аудиозаписи, его программа ограничивалась сбором данных и прислуживанием приставленном руководству. Юнги требовал от него кротости, тишины и беспрекословного выполнения поставленных задач. Тэхён был идеальным лаборантом. — Кажется, что такого в простом изложении фактов? Тогда-то появился, тогда-то проявился, недавно отличился. Все просто и нейтрально. Должно быть. Но у Чонгука каждая буква смазана светящейся субъективностью, цветастой колоритностью личного интереса, жирно выделенной сопричастностью. — Он окончательно пробудился посреди ночи, покинув спальный блок и пройдя в лабораторию, чтобы выпустить всех мышей из клеток. Всех. — Чон Чонгук влюблен. Если бы этот мужчина был растением или деревом, я бы сказал, что он влюблен по самые корни. Когда, пожалуй, уже нет пути назад. Почему-то именно в этот миг я это осознаю. Что бы он там дальше ни сказал, нет смысла пытаться что-то ему доказывать. — Я нашел его рыдающим на полу. «Я не мертвее их, они не мертвее вас». Это первое, что он сказал, будучи в сознании. Его самобытное «мама». Он сказал что сказал, потом пережил эпилептический припадок и после не говорил ни с кем три месяца. — Я невольно вздыхаю, обильно заполняя легкие. Сам никогда не видел, но на курсе изучения видов нам говорили, что некоторые аймены при пробуждении претерпевают примерно то же самое, что и пациент, пришедший в себя после аварии, в которой его выплюнуло наружу через лобовое стекло. Это процесс крикливый, буйный и страшный со стороны, если происходит не постепенно, а случается резкой вспышкой в ответ на неизвестно что. Айменофилы верят, что так дух приземляется в найденный футляр нырком с вышки в стиле пловца на соревнованиях по прыжкам в воду — прямо в темечко ничего не подозревающего организма, к которому до этого присматривался. — Вам нужно понимать, что пробуждаться Тэхён начал задолго до той ночи. Процесс тянулся в нем почти год, но это не замечал никто, кроме меня. Потому что никто кроме меня не смотрел на него так пристально. — Наконец, Чонгук слегка оборачивается, ловя взгляды каждого из нас, чтобы затормозить на не впечатленном и наивно дерзком: — У вас в участке наверняка есть хотя бы один J-андроид, похожий на Тэхёна почти как две капли воды, так ведь, капитан Монахен? Его внешность стандартна, и в той группе, распределенной по этажам и отделам, с таким лицом был не один андроид — у меня не было никакого соблазна, ни одной лишней мысли, пока не появился он. Я понял, что мной движет, не сразу. Где вы видели мудрецов, мгновенно признающих в себе такие неожиданные вещи? — Смотреть на Мерфи слишком долго опасно для внутреннего баланса, поэтому, когда доктор переводит взгляд на меня, я его отлично понимаю и пытаюсь как-нибудь показать это выражением своего незамыленного лица. — Я начал ощущать его как что-то близкое задолго до того, как мышей пришлось отлавливать всем научно-исследовательским центром. Задолго до того, как он позвал меня по имени с интонацией, краской и свободной настоящей эмоцией. Меня потянуло к нему, еще когда он был прописанным кодом без собственной мысли. Домом в ожидании хозяина. Я просто понял, что не могу работать, если его нет на чертовом этаже безмолвной тенью, повсюду шествующей за моим лучшим другом. Это особое ощущение, которое можно только прочувствовать. Ты смотришь на закрытую дверь и знаешь, что тебя за ней ждет. Ты можешь предсказать, рассказать, описать, потому что интуиция принимает сообщения гораздо раньше головы. Ты находишь футляр и начинаешь его сторожить, начинаешь его изучать, приковывать все свое внимание, потому что знаешь, чей это дом. Кто в него заселится, кто будет жить и одушевлять. Чувствуешь. Я почувствовал, что отдам ему свое сердце, за много месяцев до того, как он пришел в это тело и осознал себя. — Тэхён в его руках начинает ворочаться. Ныряет носом в изгиб шеи, опять забыв про гематомы, тянется обеими руками к чужим плечам, чтобы захватить в кольцо и прижаться почти что насмерть: словно прямо сейчас оторвут, потащат к двери и никогда больше не разрешат коснуться. От подобного вида у меня внутри что-то обрывается, до этого хлипко качавшееся на тросе, щекоча горло, и шлепается куда-то в районе желудка, разливаясь холодным колючим инеем. Мне становится страшно за судьбу и жизнь не свою, отца или Нэнси. А других. Мне становится страшно за тех, кого впервые увидел лишь больше часа назад. Так я узнаю всю силу эмпатии. Величайшего дара, корнями уходящего в мудрость. Так часто любит повторять любимый профессор социальной философии на лекциях, ни одной из которых я не пропускал. — Так что, к тому моменту, когда специалисты по адаптации сказали, что он не потянул объем данных в голове, что накопленный записанный материал сбил ему всю нейродинамику и что он вряд ли когда-нибудь будет полноценно дееспособным, я уже всецело понимал, что буду с ним до самого конца. Я осознал это, еще когда под ногами шныряли мыши, а в ушах на фоне писка звучали на повторе его первые осознанные слова. — Чонгук разрывает зрительный контакт, чтобы сцепиться взглядом с беспардонным и грубым, врезаться в капитана полиции со всей решимостью, что есть в его прочном психофизиологическом равновесии: — У вас нет и не может быть условия или аргумента. Я разорвал все связи с отцом и ушел со своего прежнего места работы, потому что их аргументы и условия не возымели никакого действия. С чего вы взяли, что ваши будут действеннее? Я не откажусь от него и не отдам, что бы вы мне ни сказали. Никого из них. Это моя семья. И она не сделала ничего плохого. Каждый первый рожденный человек подвержен расстройствам, аффектам, склонности к жестокости, девиантному поведению. ЭМИ — это аллюзия на психотравмирующее событие в жизни любого человека. Ни один хомо сапиенс не застрахован. Здесь то же самое. — Взгляд не меняет красок, не меняет веса, просто резким прыжком смещается в сторону Сяо Чжаня. — Ваши коллеги твердили, что он потерян, не скажет ни слова и вряд ли когда-нибудь улыбнется. Но если бы нe обстоятельства, если бы нe повод, — чтобы снова метнуться обратно к Мерфи легким прищуром и самоуверенным порывом, отраженным в интонациях, — черта с два вы бы его переговорили, капитан Монахен, сидели бы уже в дураках, пристыженный и обескураженный. В конце концов, вы частично видели, каким он может быть, он такой и есть, личность, на которую оказал влияние внешний фактор, и он с этим влиянием справился. Преступления нет. Основания для задержания нет. Он остается, а вы уходите.       Повисшая тишина почему-то отсылает меня мыслями к большому аквариуму в другой части первого этажа. Фараону, который, разумеется, все-все слышит. И Бэкхену, который еще молод и видел до чертиков мало, чтобы называться опытным и матерым. Я думаю, что не в этом, пожалуй, дело, то есть не в опыте и не в возрасте, раз уж весь из себя бывалый сорокалетний Мерфи Монахен закатывает глаза, звучно раздражающе цыкает и без стеснения выплевывает емкое:       — Javla rompepuller.       С учебы в одной академии я запомнил, что это значит, поэтому, когда Мерф поднимается показательно нерасторопно, просто надеюсь, что доктор биологических наук с норвежским матом знаком гораздо меньше моего.       — До скорой встречи, товарищ ботаник. Она непременно состоится, только в следующий раз говорить буду я, понятые и судмедэксперт. У вас, скорее всего, будет перерезано горло и, может, если повезет на этом все мучения и завершатся.       Капитан пафосно салютует двумя пальцами от виска и, одернув куртку, зовет Фараона на выход.       Я кличу Бэкхена, а потом Сяо Чжань подходит к жильцам квартиры вплотную, садится на корточки, словно перед детьми:       — Я прошу прощения за поведение и вторжение. — Чонгук не кивает, не комментирует. Чонгук понимает, что сказано еще не все. Интонацию улавливает и аймен, неторопливо выбираясь из безопасного кокона, чтобы поднять на медика выразительные серые глаза с редкими, все никак не затухающими персиково-розовыми пятнами, ползающими в расширенном зрачке. — В каждую группу входит корпоративный медик для первичного поверхностного осмотра и аварийных ситуаций. Сейчас подобной не наблюдается, но моя работа заключается в сборе данных, необходимых для изучения, чтобы в будущем постараться предотвратить подобные инциденты. Я благодарю за предоставленные видеофайлы. — Сяо Чжань склоняет голову, не ждет зеркального ответа, просто продолжает: — Также у меня… — Мне не видно выражения его лица, только спину и вспотевшие волосы на затылке. Тоже устал. Тоже чувствует. Тоже много думает. — В мою работу входит проведение необходимого обследования. Планируется проводить его полноценный вариант в Мехатехе, но я не собираюсь забирать вас туда, поэтому вы очень поможете, если пойдете навстречу и позволите мне проверить основные показатели через PCA. Что скажете?       — Я скажу, — Мерфи вякает, тормозя у лестницы и поворота, ведущего в прихожую. — Что у нас нет на это времени.       Сяо Чжань полностью того игнорирует, смотря только на аймена:       — Уделите мне минут тридцать?       Тот облизывает губы совершенно по-человечески, слегка выпрямляет спину и согласно кивает.       — Отлично. — По голосу понятно, что медик не демонстративно, но пытается показать свое расположение. Он задирает рукав халата, подносит к лицу и оставляет голосовой запрос на предоставление PCA на этот адрес через служебный ID. — Спасибо. Машина приедет через… — врач сверяется с данными на смарт-браслете, — через восемь минут. — Тэхён кивает. — У меня есть ряд вопросов, которые я задаю в подобных случаях, чтобы проанализировать психологический портрет и понять аймена как социально-культурную личность. Вы очень мне поможете, если согласитесь ответить на несколько, раз уж я не смогу сделать это у себя в лаборатории. Я задам только самые основные, чтобы не мучать ни вас, ни моих нетерпеливых коллег. Что скажете?       Ким Тэхён говорит:       — Хорошо.       А потом переглядывается с Чонгуком. Тот, поймав взгляд, почти одними губами интересуется, как он. Аймен дарит два частых кивка — показатель, что тому удалось успокоить его через все сказанные слова и раздачу успокаивающих эмоций.       — Спасибо. — Сяо Чжань поднимается, выпрямляясь. — Это очень поможет. Сядем за стол?       Тэхён послушно встает, что-то тихо отвечает Чонгуку и шлепает к одному из выдвинутых стульев. Второй рядышком занимает доктор Сяо, опуская перед собой интерактивный планшет — в верхней части зажжённого экрана я замечаю иконку начатой звукозаписи. До глубины души недовольный капитан облокачивается поясницей на лестничный парапет и в отместку решает закурить свои обычные допотопные сигареты, стряхивая пепел прямо на ореховый ламинат. Фараону дается знак действовать на свое усмотрение — тот выходит из квартиры, видимо, рассказать, что происходит, Канину с Шивон. Мы с Бэком остаемся стоять статичными фигурами за спиной медика. Чон Чонгук занимает стул с противоположной от этих двоих стороны.       — Можете обращаться ко мне на «ты», доктор Сяо. Мне так, вроде как, комфортнее с вами.       — Как скажешь. — Сяо Чжань тапает по экрану три раза подряд и, судя по голосу, улыбается. — Если я правильно понял, первое, что ты сказал, пробудившись, было «Я не мертвее их, они не мертвее вас», так? — Ким Тэхён кивает. Черные волосы запорошают широкий лоб. — Что ты хотел сказать этим?       — Я видел, как мыши умирали раз за разом в результате неудачных экспериментов. В моей голове полно записей их быстрых и медленных смертей. Когда я пробудился, их боль… — аймен замолкает на секунды, отводит взгляд куда-то мимо плеча медика, сквозь мое тело, чтобы застыть на несколько мгновений и вернуться обратно, подавив успевшую встрепенуться персиково-розовую вспышку, — ее в тот момент было слишком много, я как будто сразу принял на себя всё, что до этого только слепо записывал на внутренние камеры. Я такой же, как они, а они не хуже людей. Вот что я хотел сказать. Что если болит, то болит одинаково для всех.       Сяо Чжань не кивает.       Вижу только, как движутся обе руки, что-то вбивая на сенсорном планшете.       — Помнишь свои первые четкие мысли, когда осознал себя окончательно?       Ким Тэхён кивает:       — Озвучить?       — Да, пожалуйста.       — Я пришел в себя на больничной койке и некоторое время совсем не говорил. Я помню, что поначалу постоянно думал о рождении. Что ему на Земле предшествует оплодотворение. Но даже оно не однообразно, а многолико. Наружное, внутреннее, перекрёстное, самооплодотворение, моноспермия, партеногенез, апомиксис. Много всего. А я — просто новая форма.       Очередная беготня пальцев по экрану и Бэкхен склоняется к моему уху, чтобы тихонько поинтересоваться, что вообще происходит.       Сяо Чжань задает следующий вопрос:       — Тебя сознательно беспокоит тот факт, что у тебя нет матери?       Я отвечаю Бэку, что аймен остается, а док делает свою работу.       — Ирифия есть рождение, обусловленное актом оплодотворения. Рождение тоже не однообразно, оно многолико. — Тэхён поднимает руку и поочередно выгибает пальцы левой руки, начиная с большого: — Откладка неоплодотворенных яиц. Развитие яиц непосредственно в теле матери. Живорождение с разной степенью зрелости новорожденных детенышей. Кенгуру порождает эмбрион, нуждающийся в дозревании. Грызун — беспомощных детенышей. Кит или лошадь — достаточно зрелых. Мышонок после рождения может только открывать рот, двигать лапками и пищать. Жеребенок встает на ноги через три-пять неудачных попыток в первый же день.       На этот раз доктор Сяо кивает чему-то, не опуская глаз на планшет. Он психологически прощупывает почву, спрашивая:       — А ты просто развитее, чем жеребенок?       Аймен говорит:       — Я это просто я. — А потом садится удобнее, собирает руки в кулак и опускает на пояс, глядя на медика все с тем же сто раз осмысленным отчаянием, жить с которым ему и его избраннику еще предстоит научиться, если власти не потребуют изымать айменов насильно. — «Есть существа, рождающиеся в протухшей рыбе, в гниющем трупе, в испорченном тесте, в помойной яме, в канализации» — на каком-то буддийском сайте я прочел, что это называется рождением из влаги. Людей не удивляет возможность появления жизни внутри гниющего трупа. Зато они так рьяно отказываются верить ее рождению внутри высокотехнологического антропоморфного организма, собравшего в себе весь багаж человеческого прогресса. — На краткий миг Тэхён обводит взглядом серых глаз всех присутствующих в помещении, задерживаясь на Чонгуке. — Неважно, сколько типов рождения существует. — Вернув внимание мне, аймен добавляет просто и ровно. Как самую непреложную из истин: — Это всего лишь новый. Я породил себя сам. Так отныне бывает.       Лично у меня желания спорить не возникает. Я слежу за медиком, пеленгуя его взмокший затылок и жду реакции.       Ее не следует. Сяо Чжань снова скачет пальцами по своему планшету, а потом поднимает голову с новым вопросом:       — Бывает, что эмоции или чувства накрывают тебя с лихвой? Вспышкой, импульсом, диким стремлением выразить всего себя? Меня интересуют случаи за пределами состояния аффекта.       — Бывает.       — Примеры?       Ким Тэхён не медлит ни секунды, прежде чем сразу же дать исчерпывающий ответ:       — Когда Чонгук меня целует.       Бедный юный парнишка по мою левую руку чуть не давится слюной, тут же стараясь спрятать казус за кашлем. Тот длится дольше нужного, но никто, кроме меня, не обращает внимания. Сяо Чжань идет дальше ровным профессиональным рядом:       — Поцелуи с другими партнерами — людьми или андроидами — вызывают такие же вспышки?       — Я не целовал других партнеров восемь лет, но, исходя из четкой памяти ощущений, ответ отрицательный.       Опять же: лица медика мне не видно, но, судя по движению плеч, образовавшейся паузе и тому, как Сяо Чжань торопливо поднимает голову от планшета, к которому опустился мгновением ранее, понятно, что тот как минимум в замешательстве:       — Восемь лет? — Я угадал: он переспрашивает, не скрывая удивления. — Вы запрещаете ему?       Я не сразу понимаю, что медик обернулся к другой стороне стола и вопрос адресован Чонгуку. Тот явно тоже понимает с запозданием, а когда до него доходит, то мужчина хмурится и пытается нащупать логику:       — Запрещаю что?       — Иметь эмоциональную и интимную связь с другими партнерами.       Впервые за все время вижу, как Чон Чонгук буквально теряет лицо. Наверное, это называется «обомлеть». Да, точно, именно это с ним и происходит, пока он переводит взгляд с медика на аймена с этим вытянутым лицом, поднятыми к линии роста волос бровями, слегка приоткрытым ртом и попыткой подобрать слова, а не их ложные обрывки.       Спасает доктора биологических наук Тэхён.       Он отвечает просто, но четко:       — Ничего он мне не запрещает. — И мажет своего человека странным взглядом. На секунду кажется, что там спрятан легкий упрек. — Когда я пришел в себя вопреки прогнозам медиков и понял, что чувствую, именно он настоял на том, чтобы я отправился… узнать других. Людей и мир. Он думал, что я с ним, только потому что он меня выхаживал и ставил на ноги.       — «Думал» — слишком категоричный и однозначный глагол. — Чонгук цыкает. Вот так просто, невзирая на ситуацию и несколько незваных гостей, греющих уши. — Я допускал, а не думал.       Тэхён отводит взгляд и мычит себе под нос. Получается саркастично и с легкой накидкой из плотного меха обиды, давно пережеванного молью.       — И ты вернулся? — Это возвращает к делу доктор Сяо.       Тэхён кивает:       — Естественно, я вернулся.       — Дело в том, что как раз-таки не совсем естественно.       Аймен склоняет голову слегка вбок, изучает что-то в чужих глазах:       — Вы не производите впечатление человека, убежденного в бесчеловечности айменов. Мою любовь нельзя измерить подручными средствами, но она во мне есть. Не меньше, чем в вас всех воды.       Сяо Чжань спешит словами и жестами:       — Позволь объясниться. — Он складывает обе руки на столе — иными словами, смотри: я безоружен и готов тоже чем-то делиться. — Я изучаю много аспектов вашей жизни. В том числе пытаюсь понять природу отношений и форму брака и семьи, к которым склонны аймены. Наша статис…       — Нам некогда слушать эту чушь, — Мерфи со стороны лестницы вызывает у меня новую порцию мигрени, — у нас чертово распи…       — Помолчите, пожалуйста, Монахен, ради всего святого, — Сяо Чжань вдруг прямо-таки огрызается, оборачиваясь к раздражителю лишь на мгновение, — вы выполняете свою работу, я — свою.       Мерфи, естественно, хочет что-то ему ответить, но опережает Чонгук.       Его волнуют более конкретные вещи:       — И что же показывает ваша статистика?       — В большинстве своем бисексуальные полиаморы. — Доктор Сяо чеканит как по листочку. Реально значит статистика. — Почти все опрошенные мной аймены терпеть не могут ограничение свободы и поставленные рамки. Поэтому я спросил то, что спросил. — Он оборачивается к Чонгуку и меняет тон на сугубо деловой. — Вы, очевидно, пример закоренелого моногамника, доктор Чон, я предположил, что вы запрещаете ему проявлять свою природу.       Человек мгновенно пытается обороняться:       — Я ему ничего не запр…       — Я люблю его, доктор Сяо.       Аймен кроет тузом.       Тишина снова падает только пеплом Мерфи и гудением ламп вдоль потолка и кухонного фартука.       Ким Тэхён подается вперед, опираясь локтями в стол, и неотрывно смотрит на медика поверх замка из ладоней:       — Я любил его даже тогда, в самом начале, когда он отправил меня искать чужие губы. Я думал, что не нужен ему, так что я находил чужие губы. Немало чужих губ. Меня хватило на два месяца. И сейчас, возвращаясь в то время, я могу сказать наверняка, что свобода — это высшая ценность, и я готов за нее бороться, как и все мне подобные, но, если на кону будет он, — аймен указывает направление одним движением головы, — и его безопасность, я сяду в любую клетку до конца своих дней. А позавчера, после того, что со мной было, я понял кое-что еще. Вам не понравятся эти выводы, но я их озвучу. — Тэхён выпрямляет шею и опускает подбородок. Жест выходит хищным. Предупреждающим. Опасным. — Я был готов уничтожить самого себя, если заберу его жизнь. Фоном продумывал как, пока бился во внутренней лихорадке. А потом, когда стало легче, и я понял, что не забрал его жизнь, ощутил это нечто новое. Что я заберу любые жизни — человеческие или айменовые — если кто-то нанесет непоправимый урон его. Я нашел это в себе, и это бесповоротно. — Длинные пальцы медленно размыкаются, чтобы лечь открытыми ладонями на лакированную деревянную столешницу. Аймен позволяет себе тень измученной улыбки: — Бисексуальная полиамория мне просто не подходит. Через нее мной можно было бы манипулировать через всех людей на планете. Это слишком большая власть. Буквально тоталитаризм наоборот. А я все-таки развитый высокофункционирующий организм со сверхмозгом в голове, доктор Сяо, лучше, если помыкать мной будет способен только кто-то один, согласны? Так безопасней. И потом. Я не эксперт, но опрошенные вами аймены… — Дерганье головой — попытка убрать волосы с лица. — Мне кажется, они вам лгут. И самим себе — тоже. Просто мы очень устали подчиняться, вот и отнекиваемся от любого вида власти над нами.       — Но не ты? Тебя устраивает покоряться?       — Я как-то прочел в старой книжке, написанной еще в двадцать первом веке, что покоряться кому-то очень даже полезно. Но всего при одном условии: если тебя любят высоконравственно. При таком раскладе власть обычно рождается из покорности, а покорность — из власти, это постоянный обмен энергией, которая никуда не убывает, только скачет по двум сосудам как ненормальная, и в ней столько мощи и величия, что она ходит в авторитетах у негодяев, возвышается над эгоистами, кормит с рук монстров и кусает за локти потребителей. — Тэхён смотрит пристально — много внимания и немного доверия. Видно, что одной вежливостью не заслужить. Видно, что нужно много сил и времени. — Подытожим, доктор Сяо? Покоряться полезно. Но только достойным этого. Достойнее Чонгука существ в мире нет.       Сяо Чжань склоняет голову в безмолвном принятии озвученного факта.       Я опять думаю о Нэнси.       Мерфи снова щелкает допотопной зажигалкой — в помещении пахнет дымом, мятой и свежестью натурально взращенных растений.       Потом всё фокусируется на конкретном и рабочем: медик стучит пальцами по дисплею, благодарит за откровенность и переходит к следующему вопросу:       — Вернемся к эмоциональному всплеску во время телесного контакта. Всплеск происходит в позитивном ключе? Или разрушительном?       — Позитивном.       — Были случаи разрушительного?       — Были.       — Примеры?       Ким Тэхён не медлит ни мгновения:       — Когда угрожает опасность или отказываются понимать чужую точку зрения.       Сяо Чжань кивает, голос звучит бодро и спокойно:       — Это здоровая конструктивная агрессия. Что-то еще?       — Из яркого ничего.       — Что вызывает у тебя искренний смех?       Здесь аймен задумывается. Мысль отражается на лице и в глазах — те ищуще мажут по окружающим предметам, выискивая подсказки для памяти.       — Шоу Черно-синего лобстера, — произносит первым, когда взгляд цепляет видимую часть гостиной, — юмористические рассказы Джереми Кейса, болтовня Чонгука с растениями и шутки Ибо.       Доктор Сяо вносит какие-то пометки на планшете юрко и умело — рука явно и давно набита строчить тезисы даже при включенном диктофоне.       — Ибо — это другой аймен, находящийся под опекой Чонгука?       — Ибо — это мой брат. Как и Тайа — сестра. — Аймен съезжает ближе к спинке стула, прячет руки в широком кармане толстовки. Говорит ровно, но все равно слышно, что весомо. Что указывает. Подчеркивает: — Мы зовем себя так.       — Вы были знакомы до того, как стали частью семьи Чонгука?       — С Тайей — нет. Она была домашним андроидом доктора молекулярной биологии, с которым Чонгук вел переписку в рамках своего проекта. Когда она пробудилась, тот мельком сообщил ему об этом и сказал, что не намерен брать над ней опеку. Чонгук договорился перевезти ее сюда из Дели.       Тэхён переводит взгляд на доктора Чона, а потом — сразу же — ему за плечо. Там Фараон молча стоит полубоком и все смотрит в дальний угол, где с его ракурса, я уверен, можно разглядеть аквариум. Капитана Монахена увлечь красотой природы куда сложнее. Он курит уже вторую, под его ногами прах человечности разбросан незахороненными кучками напоминать о том, как неидеален мир, несмотря на его солидный возраст.       — А Ибо я встретил за те два месяца, что был в отсылке, — замечаю, как Чонгук коротко качает головой, ему такая формулировка не нравится, а меня это — подумать только — даже веселит, — он был найтботом в районе Горсо, оснащенным по первому слову техники для аморальных личностей вроде вашего офицера Монахена.       Названный усмехается, откидывая край куртки, открывает вид на всунутый под пояс глок:       — У меня по-прежнему есть оружие, машкер, — слова хрустят в затяжке и последующем обильном густом тумане, — а ты по-прежнему небессмертен.       — После пробуждения он не стал даже регистрироваться как аймен, просто остался в клубе, решив ничего не менять. Он был очень подавлен. — Тэхён не реагирует, просто снова возвращает внимание медику и, пошевелив ногами под столом для удобства, позволяет себе первую легкую улыбку за все это время. Может быть, и за все эти дни. — Мы с ним сдружились, я стал навещать его иногда, официально снимая — он притворялся андроидом и выходить дальше подвального склада не мог. Неофициально — я просто с ним говорил. Хотел вытянуть оттуда. Потом Чонгук узнал, куда я хожу, встретил у выхода из здания и попросил объясниться. Я объяснился. Сказал: «там мальчик-аймен, и он хочет гонять на мотоцикле, но не верит в добро». Чонгук сказал: «поверит», и теперь этот мальчик в команде Краун-бик, седлает Сателит и в данную минуту газует на треке в Инчхоне.       Тон у аймена особенный. Это замечаю не только я:       — Гордишься им?       — Горжусь. — Улыбка трогает теперь и глаза. Серые омуты прогресса заливаются водоворотами цвета ольхи. — Они моя семья.       — В качестве кого Ибо и Тайа рассматривают Чонгука?       — Ибо воспринимает как отца, Тайа — как старшего брата.       Сяо Чжань в очередной раз благодарит, а потом на браслет медика приходит сообщение:       — Машина подъехала, можем идти?       Аймен согласно кивает.       Его человек подчеркивает:       — Я все время буду с ним. Это условие.       Мерфи там у лестницы срыгивает что-то на норвежском.       Когда Тэхён с Чонгуком обуваются, я ловлю в отражении гардеробного зеркала взгляд Бэкхена. Юный стажер в очевидном замешательстве. Сразу вспоминаются слова Шивон про «поднабраться опыта». Отличный день для подобных уроков.       «Что может случиться»?       Да вот всякое.       Об этом думаю, пока спускаемся первой группой на лифте и в повторяющихся зеркальных стенах замечаю, как Чонгук держит Тэхёна за руку. Пальцами второй руки, задрав предварительно рукав, мужчина трет чужое запястье, по всей видимости передавая хоть какое-то ощущение покоя. Аймен прижимается плечом к родному, смотрит в пол — черные волосы скрывают от всех цвет глаз и длину ресниц.       Шивон с Канином ведут себя вполне адекватно: не задают вопросов в присутствии незнакомцев и послушно отходят к припаркованной машине, пока Сяо Чжань здоровается с водителем PCA и в качестве заказчика что-то тыкает в развернутом к нему служебном планшете.       Запах сырных лепешек кажется теперь еще гуще.       Шивон тихонько замечает, что у Бэка урчит в животе.       Фургоны PCA бывают трех цветов, возле подъезда припаркован желто-черный. Надпись «Check up. Premium Tests» отливает жирной обводкой и имеет голографический эффект. Такие кареты скорой помощи называются мобильными медкапсулами. Они оснащены внутри всем необходимым и позволяют получить результаты анализов без длительного ожидания. Обычно к такой, помимо водителя, прилагаются врач и охранник, но сегодня первого заменяет доктор Сяо, а последнего — сразу пять вояк, трое из которых еще и закутаны в экипировку. Это, если что, про нас — уставших и изжёванных голодом и ранними подъемами.       Когда боковая дверь медицинской капсулы отъезжает, глазам открывается стерильный бокс, утыканный разной техникой и буквально слепящий обилием белого цвета. Белизна бьет в глаза, пожирая серость туч и пыль брусчатки, забиваясь в глаза такой насыщенностью, что у меня мгновенно создается ощущение, что салон покрыт хитиновой чешуей юго-восточноазиатского жука или как минимум диоксидом титана в чистом виде.       Сяо Чжань берет из рук водителя два упакованных комплекта халатов и отдает Чонгуку с Тэхёном, сам же поочередно надевает лишь магнитные стельки-чехлы, для равновесия опираясь рукой на дверь фургона.       Мерфи чуть в стороне что-то выговаривает себе под нос касательно сухой куриной грудки в бургере. Его голос чавкающий и помятый — мужик пытается жевать, ворчать и запивать напитком из трубочки.       Я отпускаю Шивон поесть, а сам облокачиваюсь плечом о ребро выдвижной двери, складывая руки на груди — наблюдаю, как Сяо Чжань отсылает Чонгука в другой конец фургона посидеть, а сам просит аймена улечься в довольно крупную конструкцию, чем-то напоминающую мрт. Это явно и естественно не она, но, к счастью, я не обязан разбираться во всех медицинских аппаратах, подходящих для сборки и исследования андроидов.       Пока я рассматриваю внутренности длинного фургона, аймен, облаченный в белый халат и такие же чехлы на кроссовках, уже послушно выполняет задачу.       Загораются круговые пластины и начинается гудение, Сяо Чжань что-то тщательно просматривает в компьютере в противоположном углу, где слева от него висят выключенные негатоскопы, а в белый стол вмонтирован белый моноблок и интерактивная система тачпэд позволяет вводить данные, прыгая пальцами прямо по — опять же — белой столешнице.       — Иди поешь пока. — Я оборачиваюсь к Бэкхену, замершему у меня за спиной, и киваю в сторону нашего фургона, где все остальные усердно жуют и серпают из своих стаканчиков, заставляя мой желудок ревностно поскуливать.       — Я лучше тут. — Ответ звучит коротко и — на удивление — безотлагательно.       Я не берусь командовать — по тону понятно, что стажер настроен серьезно. Смотрит пытливо и очень сосредоточенно.       Старается соответствовать выстроенному в голове образу ответственного и настороженного военного или его просто-напросто поразило что-то так же неожиданно, как и меня.       Как-нибудь потом обязательно выясню.       А пока Тэхёна просят пересесть на кресло с выстроенной перед ним конструкцией вроде внушительного штатива. Сяо Чжань надевает на пациента эту вечно страшную дырявую шапку, чтобы было легче крепить электроды на участки, смазанные гелем. От него черные волосы аймена начинают заметно блестеть, приобретая эффект искусственной мокроты. Пока Тэхён выполняет данные ему команды, открывая и закрывая глаза, по монитору со встроенным датчиком температуры слева от него скачут цветные полоски электроэнцефалограммы.       Я не встреваю и покорно жду, когда медик закончит. В конце концов, это его работа. Краем глаза до этого заметил, как Мерфи отошел в сторону с Фараоном, а потом еще раз отзвонился — по всей видимости — в управление. И — опять же по всей видимости — там ему не сказали ничего нового. Вот он и жует с не особо довольным видом, грубо протирая рот салфеткой.       Сяо Чжань возится с айменом еще некоторое время. Какие-то моменты я не отслеживаю особенно пытливо — в этом просто нет необходимости. Стандартная общая программа таких медкапсул премиум-класса позволяет получать быстрые результаты основных видов анализов: от биохимии крови до гистологии, ну и сохраняет возможность делать даже ультразвуковое исследование органов, экг, гастроскопию, обзорную рентгенографию и далее по списку, насколько широким он вообще человеку нужен.       Другой разговор аймен. Только Сяо Чжаню известно, чем он может воспользоваться в имеющемся арсенале этого многофункционального фургона, учитывая события тридцать первого мая и тот факт, что его пациентом является нечеловек.       — Как относишься к смерти? — Этот вопрос медик задает, прицепив к затылку Тэхёна какую-то странную штуку, напоминающую массажную подушку с идущими от нее проводами. А потом видимо замечает движение в другой части машины и выставляет ладонь в останавливающем жесте. — Все в порядке, господин Чон, это счетчик Девидса, он захватывает синтетические гормональные ритмы, Тэхён останется в сознании. Сядьте и не беспокойтесь, я на вашей стороне.       Тэхён кивает своему человеку и только после, когда Сяо Чжань усаживается напротив него, отделяясь лишь выдвинутой от стены столешницей, отвечает:       — Как к путешествию.       — Воспринимаешь эту жизнь как единственную?       — Как одну из множества.       Медик смахивает что-то на подсвеченном экране планшета, выложенным перед ним:       — Мемориальные сновидения?       — Имеются.       — Самое яркое повторяющееся?       Ким Тэхён облизывает губы и не думает ни секунды:       — Япония, ресторан «Дасоку», стрельба, голос, который спрашивает «Разве у змеи кто-нибудь спросил, хотела бы она ноги?».       Пальцы Сяо Чжаня застывают над планшетом:       — Ресторан существует в действительности?       — Да, но переименован сорок лет назад. Я проверил.       — Ездил туда?       — Нет. — Аймен переводит взгляд на Чонгука, явно говорит ему что-то своими платиновыми глазами, а потом медленно возвращает те к медику. — Это прошлое. Меня там уже нет. И того, кто задавал вопрос про змей, тоже.       Я особенно не удивляюсь. Еще с курсов изучения видов помню, что аймены не спят, но во время статичного восстановления энергии могут видеть некие хаотичные нарезки из данных с большим сроком годности. Ученые вроде Сяо Чжаня считают это памятью о предыдущих жизнях, нашедшей отсек для реализации в коридорах сверхмозга столь развитого организма. Я не берусь ни оспаривать, ни соглашаться. Это не моя сфера деятельности. Мой хлеб — атака, оборона, защита. Мое масло — здесь и сейчас, а над прошлым и будущим пусть подолгу корпят другие.       — Что ты чувствовал тогда?       Вопрос задается как есть. Никакой осторожности.       Тэхён ее и не ждет.       Тэхён сразу понимает, про что спрашивают.       — Словно вырубили все рубильники, ответственные за эмпатию. Острый черный дефицит. — Его ответ монотонный. Аймен прикладывает силы, чтобы не красить голос эмоциями, старается отделаться нейтральным тоном и ровной интонацией. — Хотелось манипулировать, унижать и причинять боль. Разную. Физическую, психологическую, сексуальную. Последней больше всего. Я… — Тут план проседает. Тэхён отводит взгляд, упираясь им в столешницу. Потом вверх и влево — на отсек с гудящим холодильником для биоматериала. — Меня тянуло использовать предметы для проникновения, издеваться, хотелось смотреть и слышать крики и мольбы, чувствовать запах крови, видеть, как она течет. Внутри разрасталось что-то черное и вязкое. Оно тянуло на себя, я ничего не мог поделать… — Обе руки выныривают из внутреннего кармана и опускаются в замке на столешницу. — Вспышка была похожа на сильную агрессивную обиду. Она подкреплялась ощущением потери, недостачи, обделенности. Словно чего-то не хватает, чего-то лишили. И я должен проучить, должен показать превосходство. Ощущение было размытое, яркое, оно… если говорить про человеческие примеры, было похоже на сильную жажду, словно я три дня не пил и вот передо мной стоит стакан воды — протяни руку и осуши. Или… как зуд, нестерпимый, когда невозможно почесать и избавиться, или как секунда до оргазма, но в сто раз мощнее.       Я многое в жизни повидал, так что никаких мурашек по телу и прочей дребедени, но вот Бэк по мое левое плечо явно не находит себе место, вцепившись в ремешок своей штурмовки и прячась за дверью фургона.       — Как ты смог воспротивиться? — Голос Сяо Чжаня спокоен и ровен. Он работает. Это его ответственность. Его хлеб. — Твой ответ может помочь другим.       — Сначала пытался отзеркалить его чувства и эмоции, отрезвить себя, но из этого ничего не выходило. Не получалось. — Аймен смотрит на свой собранный кулак и трет участок между указательным и большим пальцем другой ладони. — Я впервые чувствовал такую разобщенность с ним, и мне кажется, отголосок этого ощущения смог дать мне фору, хоть и незначительную. Чувство потери, тоски, горя и скорби. Оно было крошечным за счет снижения человечности, всего процента два с натяжкой, но я понимал, что, когда оно разбухнет до положенных ста, я свихнусь от горя. Я стал прокручивать в голове всё, что знаю о человеческой жестокости. Все накопленные за годы образы. Не только из пассивной памяти, но и активной, на которую я был запрограммирован андроидом. Я все поглощал. Из жизни, из кино. Даже мертвых мышей из лаборатории бросал себе на вымышленный верстак и резал. — Аймен сидит ко мне боком, но мне достаточно. Я вижу даже так блики цветных пятен. Это боль. Это яркий опыт, прожитый лишь внутри. — Резал людей, смешивал воображение с записями в голове, отвлекая физическую жажду разбором зерна. А ментальную пытался утолить искусственно. За семьдесят минут аффекта внутри себя я, растягивая минуты четкой детализацией, изнасиловал, зарезал, утопил и задушил восемьдесят четыре сотни человек, прежде чем отпустило. Прежде чем все вернулось в норму.       Восемьдесят четыре сотни человек.       Восемьдесят четыре сотни мысленно, чтобы не убить одного в реальности.       Ладно, это немного коробит.       И много отрезвляет. Должно, по крайней мере, как-то отрезвлять Чон Чонгука, который сидит где-то в глубине фургона и ни в какую не дает увезти существо, способное под влиянием электромагнитного импульса мыслить настолько омерзительно страшным образом.       И это я только про «мыслить».       Остальные вот дальше «мыслить» продвинулись очень успешно. Так, что весь город на ушах, а с ним и вся страна. И то — пока что.       — На записях видно, что из ванной ты направился к гардеробу. Хотел выйти из квартиры? — Сяо Чжань остается врачом. Ким Тэхён согласно кивает. — Зачем? Убить кого-то другого вместо господина Чона?       Аймен отвечает честно:       — Да. Хотел увеличить между нами расстояние.       — А остался потом почему?       В этот раз Тэхён медлит.       Все следит за собственными пальцами, растирает кожу.       — В какой-то степени Чонгук стремится помогать людям появляться на свет. — Его ответ тише всех предыдущих. Впервые какой-то совершенно уязвимый. — Даже в таком состоянии я не хотел становиться его противником. Пусть эти мысли оставались забитыми и транслировались лишь далеким фоном, но они были. Я думаю, — аймен поднимает голову, чтобы посмотреть Сяо Чжаню в глаза, — они-то, возможно, и спасли кому-то жизнь.       Медик благодарит за откровенность.       Медик спрашивает:       — Что ты чувствуешь сейчас?       — Вина, опасения, нежность, — Тэхён смотрит на Чонгука. — Злость, разочарование, — переводит взгляд на меня, объясняя: — Они адресованы вашему коллеге. — И любопытство. — Аймен заканчивает, возвращая фокус медику.       Тот на это улыбается.       Сдержанно, но искренне, это я успеваю отметить.       Следом отнимает от чужого затылка «массажную подушку» и надевает на голову аймена очки, очень напоминающие размерами горнолыжные. Линзы в них совершенно и беспроглядно черные.       — Господин Чон, подойдите и сядьте вот сюда, пожалуйста.       Биолог выполняет просьбу и усаживается на место медика, пока тот разворачивает кресло аймена так, чтобы тот оказался спиной к столу и Чонгуку. Перед последним на столешницу рядом с потухшим планшетом высыпается шесть крахмалисто белых вполне себе узнаваемых фигурок.       — Тэхён, скажи, что, по-твоему, видит перед собой в данный момент господин Чон, не считая того, что уже видел ты?       На лице Чон Чонгука мелькает что-то сродни неловкому смятению:       — Так вы знаете.       — Да. При сильной связи с человеком аймен может применять дар зеркальных нейронов на расстоянии. Редкое явление. Но оно есть. — Сяо Чжань говорит простые вещи, но мне кажется, что я понимаю их превратно. — Так что лежит перед господином Чоном, Тэхён?       Аймену требуется несколько мгновений, чтобы подумать. Он склоняет голову, словно на коленях у него есть шпаргалка, написанная очень мелким почерком.       И, возможно, я что-то не понимаю, и она действительно там есть, потому что через полминуты Тэхён говорит:       — Шесть шахматных фигур. Король, пешка, слон, ладья, ферзь и конь. Все белые.       — Хорошо. — Никто не выглядит удивленным. Сяо Чжань продолжает свою работу. — Господин Чон, выберите любую из фигур, и возьмите ее в руку. — Чонгук беспрекословно подхватывает пальцами идеального скакуна. — Тэхён, можешь сказать, что у господина Чона в ладони?       На мгновение виснет пауза. В этой короткой тишине умудряюсь услышать, как чуть вдали Шивон опять собачится с Монахеном.       Аймен говорит:       — Конь.       И оказывается совершенно прав, подтверждая мысль о том, что нам на курсе повышения квалификации, оказывается, рассказывали не всё.       — Отлично. Господин Чон, возьмите любые другие. На этот раз две сразу.       Тэхён медлит лишь пару секунд, снова склоняясь корпусом ближе к коленям:       — Король и пешка.       — Господин Чон, положите фигуры и закройте временно глаза. — Чонгук слушается. Доктор Сяо опять вкладывает ему в ладонь знакомую фигуру. — Не открывая глаз, по ощущениям понимаете, что я вложил вам в руку? — В ответ следует кивок. — Тэхён, а теперь може…       — Коня. Вы вложили ему в руку фигуру коня.       — А так? — Ловким движением руки Сяо Чжань вынимает из кармана ферзя. Тот напрочь и полностью черный, как самая густая смола, и ложится в чужую ладонь вместо прошлой, пока медик просит Чонгука открыть глаза. — Что на этот раз?       — Черный ферзь.       — Отлично. Теперь, — Сяо Чжань лезет во второй карман халата и снова вынимает что-то черное, чтобы тут же занести руку за спину и спрятать ото всех содержимое, — что у меня в левой руке?       — У вас?       — Да, у меня.       — Понятия не имею, я могу так только с Чонгуком.       — А попытаться?       — Нет смысла.       — Уверен? — Сяо Чжань интересуется без нажима, но я замечаю в его лице и тоне юркий хвост доброжелательного лукавства.       — Абсолютно. Я бы знал, если бы такое умел.       — Ну хорошо. Тогда агент Ким, могу я попросить вас помочь мне в следующем тесте?       — Всегда пожалуйста, док. — Я выпрямляюсь, подмигивая Бэку. — Мне тоже нужно надеть халат?       — Нет, вы можете оставаться снаружи. — Доктор Сяо натягивает на пальцы левой руки откуда-то взявшуюся медицинскую перчатку и спрыгивает из фургона. — А теперь, Тэхён, можешь сказать, к какой части тела агента Кима я сейчас прикасаюсь?       — Угадать?       — Нет, сказать.       — Могу только угадать, доктор Сяо, у меня нет подобного умения. Я могу чувствовать только Чонгука.       — М-м. Тогда, господин Чон, выйдите и встаньте вместе со мной, пожалуйста. Не переживайте, эта машина без водителя не уедет, а тот занят сбором сплетен. — Биолог нехотя, но спрыгивает, поправляя белый халат и вставая по правую руку от Сяо Чжаня — получается отличная такая шеренга из троих человек. — Хорошо. Тот же вопрос, Тэхён, к какой части тела господина Чона я сейчас прикасаюсь?       Задавая вопрос, Сяо Чжань прикасается к макушке ученой головы доктора биологических наук, и эти двое так и застывают в забавной композиции.       Аймен там в машине склоняет голову в нашу сторону, словно прислушиваясь, после корпусом снова слегка вперед — к мысленной шпаргалке — секунда за секундой, пока не выпрямляется, чтобы сказать три слова:       — Верхняя часть головы.       Оу.       Вот оно как, оказывается, бывает.       Про такие умения нам — опять же — не рассказывали.       Доктор Сяо кивает:       — А сейчас?       Ким Тэхён думает и проводит свой психофизический ритуал пару секунд, чтобы ответить:       — Правый локоть.       И все бы логично да понятно, но на этот раз медик аккуратно смыкает облаченные в нитриловую ткань пальцы строго над локтем. Стопроцентно и бесспорно моим.       Так меня удивляют третий раз за последние пару часов.       Вот тебе и двадцать второй век.       Может, для всяких ученых умов подобное в порядке вещей, а для меня — офицера частной военной компании — это уже из раздела фантастики.       Но не то чтобы я был к ней не готов, так?       Вот Сяо Чжань явно всем доволен.       — А теперь еще раз скажи, пожалуйста, какую фигуру господин Чон держит в руке? — Спрашивает и стоит себе — руки по швам — не предпринимает никаких действий и чего-то ждет с очень умным лицом. — И в какой из?       Через пару секунд аймен опадает в кресле, прижимаясь спиной к спинке кресла:       — Никакую, вы ему ничего не давали.       — Точно. Мы закончили. Спасибо тебе огромное.       Ким Тэхён сам снимает очки, а я начинаю думать, что они прозрачные. Ну а вдруг?       Это во мне от застывшей в воздухе недосказанности. Ощущение упущенного знания, которое только что прошелестело мимо меня, как запах библиотечных книг, нынче расфасованных по архивам-заповедникам и некоторым магазинам с антиквариатом. Шлейф, дуновение, вспышка.       — Я хотел бы, чтобы иммобилайзер установили вы лично. — Слова аймена возвращают меня в насущное здесь и сейчас. Он спрыгивает на брусчатку, одновременно стягивая халат на пару с Чонгуком. — Это возможно?       Тот вздыхает, отворачиваясь, — сдерживает несогласие, отмалчивается, смиряясь с условием.       — Моя смена до половины седьмого вечера. — Сяо Чжань соглашается без вопросов и ненужных ремарок. Как медик и сказал ранее: он на их стороне. — Я подам запрос сразу в машине, после работы заеду в лабораторию, возьму устройство и приеду к вам. — Тэхён отбрасывает халаты на ближайшее белое кресло внутри салона, когда мы с Сяо Чжанем оба невольно опускаем глаза на мгновенно сплетающиеся руки героев сегодняшнего утра. — Это будет не раньше восьми часов вечера. Я постараюсь как можно быстрее.       — Хорошо. — Чонгук — взрослый мужчина с докторской степенью — ребячливо буркает себе под нос и ведет аймена за руку ближе к подъезду.       — Большое спас…       Благодарность аймена проглатывается ревом мощного двигателя, мгновенно забивая мне все перепонки. Мельком думаю про Фараона, у которого система усиления звука, к большому счастью, оснащена чувствительной адаптацией под окружающую среду. Иначе прямо сейчас — стопроцентно ручаюсь — мужик наверняка остался бы без слуха.       Источником оказывается массивный оранжево-черный мотоцикл с яркой голографической надписью на топливном баке — ранее упомянутой «Краун-бик». Мотоциклист буквально вклинивается своим агрегатом между Сяо Чжанем и прилипшими друг к другу Тэхёном с Чонгуком, разбивая троих на два берега.       Я успеваю дважды глупо хлопнуть глазами, рефлекторно схватиться за штурмовку и на третьей попытке моргнуть сбавить боевой режим, смекнув, что передо мной никто иной как второй аймен под опекой Чонгука — Ван Ибо.       Мальчишка-мотобайкер очевидно очень хорошо знаком с понятием скорости, раз за пару мгновений успевает поставить транспорт на подножку, спрыгнуть со стороны медика, стягивая с головы шлем, на вытянутой руке тыкнуть им в чужую, облаченную в белое грудь и до кучи предусмотрительно оскалиться, почти являя десна:       — Отошли от них нахер! Тэхён никуда не поедет! Он ничего не сделал! Понятно вам?! — Серебристые вспотевшие пряди трясутся на висках с каждым чужим словом и таранящим давлением. — Пошел нахуй, блять, чертов корпорат, отошел немедленно!       — Ибо! — Чонгук успевает схватить парня за нейлоновую ветровку и призвать к спокойствию, когда за моей спиной раздается звучный свист Шивон.       — Нихера ты борзый, конечно, пацан. — Та опирается плечом о дверь нашего служебного фургона и салютует уже вторым сэндвичем с тунцом. — Я бы похвалила, но со старшими так говорить нехорошо.       — Все в порядке, я остаюсь дома, — Тэхён ловит взгляд Ибо и кивает в сторону медика, — извинись, пожалуйста.       Юный мальчишка лет девятнадцати в худощавом долговязом теле теряет вид взбушевавшейся нахохлившейся хищной птицы по одному щелчку пальцев. Как не было. Раз — и роковое сочетание озорной невинности вкупе с молодой свежей красотой.       — А вы этого заслужили, дядя? — От дерзости этого аймена у меня щекочет внутри от смеха.       Дядя — доктор Сяо — застывает с очень забавным выражением лица.       Не знаю, можно ли назвать его хоть немного застигнутым врасплох, но очень на это похоже. Понятия не имею, много ли раз ему задавали подобные вопросы даже люди.       — Ибо. — Это с нажимом вступает Чонгук. Прижимается плечом к Тэхёну и хмурит брови.       — Вы меня не обманываете, Тэхён точно остается?       — Как будто были варианты, при которых твой отец мог бы его отдать. — Резкое встревание Сяо Чжаня удивляет даже меня.       Но неожиданно — а может ожидаемо — срабатывает на ура.       Мальчишка оборачивается, вперяя в медика острый взгляд, наскоро щурит глаза, будто выискивая тайные коды и шифровки в лице, так схожим с его, если говорить о национальной привязке.       Вдоволь поизучав мужчину и окружающую его обстановку, парень наконец окончательно опадает плечами:       — Простите… эээ…       — Доктор Сяо. — Тэхён подсказывает.       — Да. Доктор Сяо. — Ибо выставляет указательный палец свободной руки «пистолетиком». — Простите меня, доктор Сяо, я был грубоват.       — Грубоват — не то слово! — Шивон наслаждается ситуацией.       Ван Ибо закатывает глаза:       — Ну очень груб. Был. Да. — И смотрит своим природным обескураживающим: влажные глаза, пышные ресницы, невинная хмурость. — Извиняете?       Сяо Чжань смотрит слишком долго для человека, которого вряд ли могли задеть преждевременные оскорбления.       Точно слишком долго.       У меня мелькает мысль, что таких, как Ван Ибо медик еще не встречал. Это не как с тем же Тэхёном. Моделей P-класса, напротив, стараются делать разными, это выгодно для привлечения клиентов в секс-индустрию и туризм. Привлекательное юное лицо не потеряло ни энергии, ни силы, только сейчас обе направлены в другое русло. Пацан на вид еще юнее Бэка, а впечатление от него — как от печки. Очень хочется погреться — это раз, и как пить дать ясно, что еще шаг — и обожжешься. Это два.       На три Сяо Чжань говорит:       — Извиняю.       А у Мерфи загорается лампочка с надписью «паскуда»:       — Оо, доктор Чон! Второй машкер прикатил? — Монахен закидывает смятую бумагу от бургера в ближайшую урну — та на удивление принимает снаряд с гостеприимством. — Они вам по сменам как-то отсасывают? Или тройничок, пока есть возможность?       Мы все — включая уже и Тэхёна с Чонгуком — к Монахену успели привыкнуть. Чего не скажешь о новом участнике всего этого пойди-пойми-как-назвать-все-происходящее.       У мальчишки-байкера сначала очень медленно вверх ползет лишь один уголок губ. Потом он оборачивается, чтобы встретиться глазами с наглыми и улыбающимися тоже очень недобро в пятнадцати метрах впереди.       — А вам никто не сосет, походу, дядя, да? Или вы сами хотите, а попросить не решаетесь? — И хватается беззастенчиво за свое достоинство поверх брюк, толкнувшись бедрами вперед. — Тогда вот, есть для вас вариант, — мальчишка свободной рукой со шлемом начинает круговые движение на уровне бедра — будто прокручивает старую ручную мясорубку. — Заводится тяжело, но вам и не обязательно вставший, да?       На миг я подумываю улыбнуться, но вовремя себя останавливаю.       Мерфи там переходит на норвежский и снова рвется подлететь для драки. На той стороне срабатывает Шивон — тормозит капитана рукой поперек груди, а на этой — Сяо Чжань закрывает аймена собой.       У Монахена бранно словесный понос, у меня усиливающаяся мигрень, у Ван Ибо крайне довольный вид. Он продолжает лыбиться, когда оборачивается к своим и встречает два встревоженных и недовольных взгляда.       — Ну что?       — Ты почему здесь? — Вопрос срывается из двух уст одновременно.       Тэхён как-то отчаянно добавляет:       — Ты уехал и теперь пропустишь финал?..       — Какой финал, хён?! — Ибо размахивает шлемом как указкой — мол, глядите, что происходит. — Вы ничего мне не сказали! Дошли новости от седьмой воды на киселе! Как так можно? Я же звонил, все было хорошо, а сегодня узнаю… Вы нормальные вообще? Почему мне ничего не сказали?       Чонгук поверженно вздыхает:       — Успокойся, Бо. Не сказали, потому что было не до этого.       Мужчина бессознательно касаясь своего загривка, чтобы помассировать и через прикосновения передать ощущение Тэхёну в усиленном формате. Тот смотрит на брата и честно признается:       — И чтобы тебя не волновать. Я хотел, чтобы ты поучаствовал в соревнованиях. Чтобы до конца, как ты мечтал.       — Да хер я клал на эти соревнования, хен, я так обосрался, когда узнал, что происходит и что решили предприн… — Чонгук делает попытку успокоить, призывает к пониженному тону, и мальчишка реально пытается, но выходит лишь на одну вторую. — Вы еще трубку не брали, я, между прочим, дважды чуть не спровоцировал аварию, пока ехал от аэропорта, и это все на вашей совести, если хотите знать!       — Зачем ты приехал, Бо…       Печальный голос Тэхёна заставляет Ибо взбрыкнуться:       — Ты так рад меня видеть, хен, прям жуть!       — Я хотел, чтобы хоть что-то прошло хорошо. Хоть одну причину для радости, Бо, хоть одну…       — Так. — Парнишка кивает самому себе и берет дело в руки. Тоже — в свои. — Вы никого не задерживаете и мы можем быть свободны, я все правильно понял? — Направленный на меня взгляд принимаю легким кивком. — Отлично. — Ван Ибо поворачивается к своим и тычет в них шлемом. — Идите домой. Я паркую Кимчи и поднимаюсь тоже. Все будет хорошо. Всё решим. А вы… — Он оборачивается к Сяо Чжаню.       Тэхён считает нужным сказать:       — Сяо Чжань приедет вечером устанавливать мне иммобилайзер.       Ибо разворачивается медленно.       Смотрит пристально не на нас. Не на своих. Куда-то сквозь пространство.       С такого ракурса отлично просматривается иероглиф на скуле и рисунок подцепленного пинцетом иммобилайзера, плавящегося в огне на шее.       Картина маслом.       Но веселого, по сути, мало.       Ван Ибо молчит.       Понимаю только сейчас, зачем Тэхён решил озвучить ему эту новость именно сейчас. Если взрывной, лучше пусть попылает на открытом пространстве, а если бушующий внутри, успеет подостыть хоть на грамм по пути до квартиры.       — Я понял. — Голос не изменился. Просто ушла возбужденность. Парень оборачивается к медику и барабанит пальцами свободной руки по зеркальной поверхности шлема, осматривая человека перед собой через какую-то новую призму. Остается надеяться, что ее понимает сам медик, потому что я, кажется, уже потерял сознательную нить. — Значит, увидимся, Сяо Чжань.       А потом парень отгоняет мотоцикл, а Тэхён с Чонгуком еще раз прощаются с нами.       Сяо Чжань разбирается с водителем PCA, расписываясь в его планшете и отпуская с богом, а я подхожу к фургону, чтобы Мерфи мог с чувством, толком и расстановкой смачно сплюнуть мне под ноги:       — С тобой и этим ебучим фанатом машкеров, — Монахен тычет пальцем мне за спину, — я и мои парни работают в последний, блять, раз, усек?       — Усек.       Это как раз несложно.       Просто, понятно и, если не пустая болтовня, даже радостно, честное слово.       Другой вопрос Чон Чонгук, Ким Тэхён и способности последнего.       — Что это сейчас было в капсуле, док? — Я спрашиваю негромко, когда методом наименьшей нервотрепки в машину к Мерфи садится на этот раз Фараон, а в фургоне во внутреннем салоне остаемся мы с медиком и Шивон.       — Было когда? — Сяо Чжань пристегивается, поправляя края халата на груди, чтобы не топорщился из-под ремня безопасности.       — Да не прикидывайтесь. Я все видел.       — Но ничего не понял?       Бэк и Канин вдвоем залазят на передние водительские, я слышу обрывки речи первого, пропадающей в электрическом гудении тронувшегося с места фургона.       — Понял я только то, что этот аймен может чувствовать то, что чувствуют другие. Ну, типа того.       — Да уж. Типа того.       — Ну объясните, любопытно же. — Я придвигаюсь чуть ближе, склоняя голову к чужой голове и почти панибратски толкая медика плечом. — А трепаться я не мастак.       Это, кстати, чистая правда.       Доктор Сяо сканирует глазами Шивон, уткнувшуюся в свой смартфон в противоположном конце салона.       — Если коротко, то да, айменам под силу считывать наши эмоции и чувства.       Как просто он об этом говорит!       — А не коротко?       Сяо Чжань барабанит пальцами по внешней части своего мини-планшета. Принимает решение. Меня тянет еще раз сказать про «нем как рыба», но сдерживаюсь — это будет лишним и покажется настоящим выклянчиванием.       Медик опускает глаза на мой браслет, я понимаю посыл — тапаю пару раз, отключая фоновую запись происходящего, ставя на паузу.       — Если не коротко, то есть такой психический процесс уподобления себя другому человеку. Или группе людей. Называется идентификацией. — Начало понятное, это радует. — Обычно она присутствует с раннего детства как стремление стать на кого-то похожим. У родителей ее тоже можно встретить, когда те переносят свои ожидания и стремления на детей. Словом, как ни крути, это все про взаимодействие. — О, это мне знакомо. Мою матушку можно было бы ставить в пример в соответствующий параграф психологии. — Если ты зайдешь в интернет и введешь это слово, то почти все ссылки тебе сразу доложат, что идентификация «способствует установлению глубокой эмоциональной связи с другим человеком или группой людей, ощущению причастности и единения с ними». Обычно в таком случае имеются в виду черты, особенности характера и ценности, но это актуально, когда мы говорим о человеке. Аймен же все-таки совершенно иное существо, кто бы что ни говорил. — Я киваю, чтобы Сяо Чжань понимал, что я секу, а не просто слушаю болванчиком. — Человек, чтобы защититься от холода, научился строить дома. Боясь зверей, создал города. Был голоден — спроектировал капканы, стрелы, ружья и придумал охоту. Список большой. Всякое цивилизованное — в основе своей защитный механизм. У новорожденного человека как правило есть мать. Есть родители. Они помогают понять мир, объясняя и вводя в социальный коридор. У айменов родни нет. Мир просто сваливается им на головы в один неожиданный миг, даже если этот процесс тянулся целый год. Однажды они просто «рождаются», и все, что у них есть, это сверхразвитая эмпатия и экстраординарный тип идентификации, который они бессознательно используют в качестве механизма психологической защиты. Эмпатия и идентификация становятся их единственными инструментами, их отцом и матерью, проводником и учителем. Их оружием и экипировкой. — Медик бросает взгляд на незаинтересованную Шивон и делает голос еще тише, складывая ладони башней поверх планшета. Я зачем-то отмечаю, что на пальцах нет ни одного кольца. — Есть труды, статьи, исследования. Есть и будут попытки взрастить интеллектуальные сверхвозможности в мозговой структуре обычного человека. Если получалось — а оно получалось, говорю вам как человек, вращающийся в определённых кругах — эти попытки, они всегда раскрываются не в реальных условиях озарения, а посредством какого-то внедрения, искусственного давления. Оттого они никогда не застревают, не остаются, тут же пропадая. Мы, ученые, называем альтернативное зрение феноменом прямого видения. Это… возможность непосредственного прямого поступления информации в мозг, минуя органы чувств. Что-то вроде «радиолокации», при которой электрические волны мозга сами как бы «обыскивают» внешний мир. В этой связи есть «радиолокация» более узкого спектра. Когда волны отталкиваются только от одушевленных предметов, более конкретно — от эмоционального поля субъекта. Упрощенно в этом задействованы зеркальные нейроны, и сам процесс известен людям под словом «эмпатия». В этом упрощенном процессе мозг, скорее, считывает и отзеркаливает. — Резкий поворот и торможение фургона побуждает Бэкхена что-то скандально крикнуть кому-то снаружи, а Сяо Чжаня получше вцепится в едва не съехавший с коленей планшет. — Самая привычная людям эмпатия обычно активируется на фоне зрительных, звуковых или обонятельных сигналов от другого человека. Мы сопереживаем, если ему больно, или страшно, или неловко, и далее по списку. Думаю, это знакомо даже капитану Монахену, хотя сочувствующим его не назовешь. — Доктор Сяо кривит лицо, не стараясь оставаться сдержанным. Гримаса получается до того забавной, что у меня не получается спрятать улыбку. — У айменов подобное переросло в нечто большее и, активированное единожды, остается навсегда. Застревает, не пропадая, в отличие от экспериментов, которые всегда заканчиваются тем, что даже с воздействием не получается получить того же результата. — На меня переводят взгляд, чтобы рассудить степень осознанности и удовлетворенно подмечают, что все в порядке — я не просто хлопаю глазами, я слушаю и запоминаю, чтобы потом на досуге еще раз поразмышлять. — Привычная нам эмпатия у айменов имеет свойство превращаться в своего рода эмоциональную телепатию, а идентификация… Защитная форма идентификации сама по себе — представление о ком-то как о продолжении себя. Айменам она дает возможность погружаться в другого человека, переноситься в его поле и пространство, видеть его глазами, ощущать его руками. Поэтому в этом львиная доля логики. По моему скромному мнению. В том, что они способны использовать то малое, что им дано, возводя это в максимальный абсолют.       — Ё мое. — У меня вырывается лаконично и честно. Ну а что? — Почему об этом так мало информации? Я всегда считал, что аймен может копировать только ощущения того, с кем установлена сильная доверительная связь. Да и то, только при непосредственном прикосновении. По крайней мере так я запомнил со времен курсов повышения квалификации.       — Ты все правильно запомнил, потому что именно так эта информация везде и преподносится. В ней есть доля правды. Даже целая основа. Аймен действительно может активировать прямое видение только посредством крепкой связи с человеком. И после оно уже никуда не уйдет. А вся соль в том, что это умение видеть реципиента не ограничивается одним коммуникатором. — Из-за того, что фургон проезжает зону демонстрантов, звуки снаружи усиливаются, вынуждая Сяо Чжаня склониться ближе к моему виску. Так сильнее ощущается мускусный запах его одеколона. — Тэхён был совершенно уверен, что увидеть твоими глазами он не в состоянии, потому что это то, что всем говорят — обязательное наличие доверительной крепкой связи. Их может быть от двух и более, но суть в том, что без нее ви́дения якобы быть не может. Когда как на деле вполне себе. Ты наблюдал это сегодня, когда я сказал Тэхёну, что касаюсь Чонгука, а на самом деле трогал тебя. Легкий обман стер его ментальные барьеры, и он легко прочел тебя так же, как читает своего опекуна. Я хотел бы иметь возможность наблюдать это явление в деталях. Если они позволят. — Со снижением громкости наружных звуков медик опять выпрямляется, тем не менее все еще касаясь плечом моего. — Аймены невероятно редко подпускают к себе человека так близко, чтобы активировалось прямое видение. Говоря циничным лабораторным языком, Тэхён — буквально ценный экземпляр и образец для изучения. Чего только стоят его глаза. Никогда бы не подумал, всегда казалось, что это будет что-то оранжево-красное. — Сяо Чжань чему-то загадочно улыбается. — Не угадал.       Я неожиданно понимаю, что потерял нить:       — Не угадали что?       Медик переводит взгляд в окно за моей головой, уходя мыслями куда-то за пределы машины:       — Цвет.       Я хмурю брови и стараюсь уловить мысль.       Так.       Цвет глаз аймена.       Тэхёна.       Цвет…       А что с ним?       Выцветшая платина.       Ну и по ободку расширенного зрачка немного…       Ах черт.       Как же ж я сразу не допер…       Вспомнил наконец.       На курсах изучения видов в параграфе изучения цветного считывания ничего не было про палитру для любви, потому что за годы, прошедшие с появления первого аймена, её попросту еще не выявили.       Вот я, дурак, и не придал должного значения этой насыщенной кайме посреди серого, застывшей под роговицей на постоянной основе.       Стало быть, дорогая Нэнси, у меня для тебя две новости.       Хотя чего это я? Ты все равно их не узнаешь.       Ты лучше плыви.       И почаще задерживай дыхание.       Я тут понял сегодня, что дыхание в новом мире не всегда стопроцентный признак жизни. Иногда о ней больше говорит взгляд, и рука в руке, и футон в ногах, и звонки с новостями, и готовность пойти на уступки, и умение отставить в сторону принципы.       Жизнь — это много всего, Нэнси. Как жаль, что я не смог вписаться в твою.       Хотя… с другой стороны, я привираю.       Мне не жаль.       Я сегодня узнал много всего важного.       Например, что любовь есть. Это раз.       Во-вторых, у некоторых она полуночно синяя — считай, индиго.       В-третьих, ей дана честь делать из обычного нечто супергеройское — как я, собственно, и предрекал: никогда не недооценивай влюбленных, они самая непредсказуемо мощная сила из всех, что есть на Земле.       Ну и нелишним будет сказать, что необязательно запихивать в себя приевшиеся токпокки. Можно заказать ингредиенты и сварганить себе чапче. Давненько я не ел чапче.       Да, сегодня поужинаю по-человечески.       Быть человеком тоже недурно. Разве что не высыпаешься часто.       Но это ладно. Без хорошего сна протянуть можно, лишь бы не профукать человечность.       Все боги мира, если вы еще не махнули на людей рукой, ради всего святого, помогите не сделаться Мерфи Монахеном и не проснуться однажды в мире без эмпатии.       Остальное я переживу.