Rain

Юноша вздрагивает - слышится очередной раскат грома. Босой, абсолютно продрогший, он стоит перед тяжелой дубовой дверью на влажной ковровой дорожке. Сезон дождей выдался сильным и, кажется, чудом это место ещё не начала поедать плесень - отсутствие света и постоянная влажность были главными качествами узкого коридорчика. Постоянный запах хлорки. Запах антисептика от Дазая, привкус железа вместе с запекшейся кровью под местами обломанными ногтями. Мокрая насквозь одежда слоями опускается на пол. Плащ, пиджак, брюки - юноша раздевается в общем коридоре совсем не стесняясь. Он сверлит пустым взглядом стену, неспешно расстёгивая пуговицы липнущей к телу рубашки, точно зная: этот этаж не посетит сегодня больше никто. Их босса никто не потревожит. … Сакуноскэ не спешит оборачиваться на скрип двери: он смолит красиво и вкусно, неспешно пуская ленивые облака дыма в открытое нараспашку окно. В кабинете совсем холодно, голый белый кафель кажется колюче ледяным - Дазай примерзает к нему практически испуганно, не позволяя себе лишнего шага, сопровождаемого мокрым шлепком. Замерший в ожидании дикий зверёк. Сигарета заканчивается и вскоре, следуя за небольшой паузой, начинается вторая. Рёбра выпирают на судорожном вдохе, когда Осаму, стиснув зубы, мелко дрожит - и вместе с тем втягивает запах табака, принесённый вместе с порывом ледяного воздуха. Он выглядит почти потерянно посреди бездушного интерьера огромного кабинета. Огромные, тёмные глаза, мокрые волосы - с них до сих пор капает на плечи - и полное отсутствие одежды, отсутствие бинтов. От этого человека… нет смысла скрывать. И в сочетании с этой потерянностью наконец-то совершённый шаг кажется чем-то диким. Нереальным. Юноша приподнимается на носки пальцев, стискивает зубы и даже дышит тише, обходя рабочий стол. Безвкусный, но крепкий, проверенный не раз - а сейчас совершенно неудобно заваленный документами. Он прижимается к нему бёдрами, прикрывая глаза - и, сжав пальцы на краях тёмной столешницы, замирает каменным изваянием. Не думает: старательно абстрагируется от окружающего его холода. Не чувствуется, как стало теплее - Сакуноскэ закрывает окно, затушив сигарету прямо о тонкую оконную раму. Ярко ощущаются ледяные пальцы мужчины, большие ладони на шее, когда он медлительно окидывает юношу взглядом: так, будто чужое появление в таком виде является абсолютно нормальным, наскучившим даже. Осаму, кажется, не сможет привыкнуть никогда: он вздрагивает, жмурясь, силясь не смотреть - и, только услышав снисходительное, хрипловатое „умница“, позволяет себе глянуть исподлобья, встречаясь взглядами: уставший, ленящийся озорничать, он не допустил ни одной ошибки - и, дождавшись чужого внимания, Дазай знал точно: этот взгляд не оторвётся от него на этот вечер. Едва ли он сможет проследить: грубые, оставшиеся холодными ладони опустились на талию, когда юноша, вздрогнув, не сдержал прерывистого вздоха - и, кажется, не успев, да и не пожелав противиться, оказался перевёрнут. Романтики не хотелось. Сакуноскэ, кажется, вовсе её не переносил, а Дазай… был слишком измотан, желая простой компании - он не был даже возбуждён, прогибаясь в пояснице, прижимаясь грудью к ледяной поверхности. Едва ли ему хотелось этого. Юноша в принципе не мог вспомнить, когда в последний раз был возбуждён изначально: с Одой это стало способом общения, простым удовлетворением потребности. И, сейчас, оба не были настроены на прелюдию: она была у них полчаса назад, когда Одасаку, отвернувшись, курил - а шатен, сгорбившись, покорно ждал. Щёлкнула крышка лубриканта, когда Осаму, затаившись в ожидании, прикусил губу: только затем, чтобы прерывисто охнуть и кратко зажмуриться, почувствовав чужие, холодные пальцы. Растяжение было резким и дискомфортным, болезненным - чистое, ничем не разбавленное жжение. Не успевший возбудиться хотя бы самую малость, Дазай поджал губы, старательно сдерживая вздохи: и, отпустив момент, подался бёдрами назад, насаживаясь. К чёрту. Казалось, что Сакуноскэ практически намеренно избегает приятных ощущений, совершенно не отвлекает от растяжения - не дав времени привыкнуть, он добавляет третий палец: и, только услышав тихий, сдержанный скулёж, наклоняется, оставив поцелуй на лопатке: притирается, жмётся, тычась носом в шею. И, впервые за вечер, наконец-то, правильно сгибает пальцы: Осаму резко сводит лопатки, округляя глаза, трётся о грубую древесину грудью - до болезненных, жгущихся следов. И, чертовски смущающе, - сжимается вокруг пальцев. За спиной слышится смешок, когда Одасаку щурится, мурчит бархатно: –Нетерпеливый.– И, оставив прокалывающий укус на загривке - как то совсем по собачьи, - добавляет ещё один палец. Осаму не ожидал. Он напрягает плечи, взволнованно приподняв бёдра, прикусывает костяшку пальца, прислушиваясь к ощущениям. Мужчина, кажется, не против потратить чуть больше времени на комфорт: Осаму хмурится, поведя бёдрами, и тут же резко сжимается вместе с упавшим на нежную кожу шлепком: туго, много - неглубоко. Пальцы, кажется, давят под идеальным углом, всё ещё не оставляя Дазая по настоящему сытым. Слишком яркое ощущение: юноша скулит, уронив голову, и Ода сжимает ладонь, оглаживая след от удара - своеобразное предупреждение. –Тише. Осаму не может ослушаться: самым страшным кажется упустить эти минуты мягкости: мужчина неспешно двигает пальцами, продавливает стенки - и удовольствие успевает плавно разрастись, разлиться внутри тёплым наслаждением, когда он протяжно выдыхает в беззвучном стоне. Отсутствие пальцев незначительно, когда Сакуноскэ убирает ладонь: намного ярче ощущается чужое плавное скольжение внутрь. Это выносимо вместе с четвертью и даже половиной длины, Осаму замирает, округлив губы в беззвучном „о“, широко открывает и без того огромные глазища - и, кажется, даже не дышит. А затем Одасаку входит полностью - и шатен все же на сдерживает гортанного, практически вымученного стона, царапая столешницу, сжимая ладони в кулаки. Это чудится слишком большим и Дазай в какой-то момент осознаёт, что не знает, как принять. Не то чтобы у него было время привыкнуть: Ода ведёт бёдрами, кратко выругавшись за спиной - и, вжав пальцы в поясницу, удерживает шатена на месте, плавно, сильно прижимается, вжимается вплотную к ягодицам. И, наконец, срывается: неспешные фрикции, сопровождаемые тихим, практически животным скулежом Дазая. Он теряется и чуть ли не плачет, смотря огромными, влажными глазами в стол - и, игнорируя горящие от стыда уши, наконец приблизившись к собственному краю, переходит на… тихое нытье - носовые согласные, сопровождаемые прерывистыми вздохами и хныканьем. Так, как умеет только он - чертовски индивидуальная черта. Так, как Одасаку изучил наизусть: он нарочно зажимает основание чужого члена, продолжая вбиваться - и, наклонившись, выдыхает на ухо требовательно: –Попроси. Для юноши это кажется слишком большим, сложным шагом. Слишком унизительным. Он отрицательно качает головой, зажмурившись, и Ода, хмыкнув, зажимает основание ещё надёжнее, резко поменяв угол: он будто намеренно избегает нужного места, делая оргазм далёким, выслушивая недовольный скулёж. А затем вновь наклоняется к уху, повторяясь: –Попроси. Вторая ладонь опускается под чужую поясницу, оглаживает низ живота, приподняв - с новой сменой угла он попадает идеально: юноша вскрикивает, жмурясь до звёзд перед глазами, а затем ладонь оглаживает головку и он сдаётся. Прогибается в спине, всхлипывая, вновь издавая это протяжное „н-н“ через зубы и… просит. Утыкается лбом в стол, проговаривает несвязно: –Пожалуйста. Ладонь пропадает с головки, вновь возвращаясь на поясницу: Одасаку ускоряется практически послушно, осознавая - завтра Дазаю будет больно. Но сейчас он довольно груб, размашисто оглаживая член младшего: и то, как Осаму, кончая, сжимается, продляет его собственный оргазм. Всё, что остаётся между ними - сбитое дыхание, когда Сакуноскэ, выскользнув из младшего, утыкается лбом в его влажную спину. Пройдет время - и Осаму, собрав вещи, всё также беззвучно уйдёт.