Несмешные шутки и их последствия

Чжоу Цзышу в ярости. Он послушно бредёт в центр зала, стараясь не показать, что яд в вине уже начал действовать, и чувствует, как взгляд Хэньлянь И прожигает его насквозь. Цзышу сжимает зубы, чтобы не спросить, за что государь поступает с ним так. Отравил и ослабил, а теперь явно задумал что-то неприятное, и у Цзышу только два варианта: покориться, надеясь на благоразумие нетрезвого принца, или попытаться отбиться, рискуя жизнью и положением. Второй вариант хоть и привлекательнее, а всё же сложнее в исполнении: голова слишком уж кружится от отравы в вине, вокруг не только собственные люди, но и дворцовая охрана вперемешку с вооружёнными приближёнными гостей, — он только опозорит себя попыткой сопротивления. Впрочем, когда у основания шеи внезапно оказываются тонкие парализующие иглы, Цзышу жалеет, что не выбрал этот вариант. Он пытается сосредоточиться на словах принца, но сквозь бушующую в ушах кровь может разобрать только отдельные фразы, из которых он вычленяет лишь «потрясающая преданность», «дорогой друг» и «демонстрация». Цзышу хочет убивать, но не может пошевелиться. Глава дворцовой охраны приближается к нему и с насмешкой смотрит прямо в глаза. Цзышу не скрипит зубами только потому, что тело не слушается. Вместо этого он вкладывает всю свою ярость во взгляд, и Сун Цзычжэнь заметно вздрагивает. Однако его загребущие ручонки всё равно тянутся к вороту его плаща, и мысленно Цзышу обещает ему все кары небесные, если тот к нему прикоснётся, но Цзычжэнь не понимает (ведь вряд ли ему бы хватило смелости проигнорировать угрозу, заметь он её). Длинные, сильные пальцы уверенно развязывают сложный узел, и плащ тяжёлым грузом падает на пол. Цзышу холодеет, отчаянно пытаясь вспомнить слова правителя, чтобы хотя бы предположить, что его ждёт. Но все силы организма уходят на преодоление слабости и попытки стоять ровно, будто бы он добровольно позволяет делать это с собой. Хотя рано или поздно гости поймут, что он всё равно не в состоянии пошевелиться, сейчас он предпочитает делать всё, на что способен, чтобы сохранить иллюзию контроля. Когда Цзычжэнь, уже потеряв уверенную издёвку в изгибе губ, но всё ещё лучась очевидным превосходством, начинает развязывать его пояс, Цзышу пытается угрожающе выдохнуть, но это едва ли выходит. Кожаные ножны с Байи падают поверх плаща, и только это заглушает их звонкий лязг. Следом за ними отправляются наручи, и Цзышу малодушно надеется, что его таким образом просто публично разжаловали из главы наёмников. Стараясь отвлечься от происходящего, он перебирает в голове последние события, пытаясь найти причину такого поведения принца. Сказал ли Цзышу лишнего за столом? Вряд ли: привычно молчал, сидя по правую руку от него, не нарушил этикет ни лицом, ни жестом. Даже послушно выпил заведомо отравленное вино, не желая оскорблять брата отказом перед лицом потенциальных военных союзников. Двигаться в воспоминаниях дальше становится сложнее, когда жёсткие, уверенные пальцы развязывают атласный пояс поверх форменного шэня. На лице Цзычжэня уже отражается примерное понимание того, что с ним сделает глава Чжоу, обретя возможность шевелиться, поэтому движения становятся медленнее и опасливее. До ужина? Что сделал Цзышу раньше, кроме как отчитался о результатах наблюдения за наместником Мо? Поклонился не выше положенного, ни словом, ни жестом не выдал своего отношения к бессмысленному приказу позже. Был вежлив с гостями, оставаясь рядом с братом, но чуть позади, как подобает верному солдату. Отчего тогда такое оскорбление перед посторонними? За размышлениями он пропускает, как шэнь оказывается на полу, и Цзышу остаётся перед пятью правителями и семью наместниками всего в двух слоях одежды, словно бесстыдный простолюдин. Стыд припекает шею, кулаки сжимаются вопреки силе обездвиживающих игл и дурманящего снадобья. Как он смеет! Сун Цзычжэнь смотрит куда-то за плечо Цзышу, словно спрашивая: стоит ли остановиться? Цзышу не видно, но, судя по побледневшему главе охраны, ответ отрицательный. Господин Сун (которого Цзышу никогда больше не назовёт господином в лицо) обходит его, чтобы удобнее развязать ленточки на нижнем пао. Он не удосуживается хотя бы отпихнуть упавшие на пол одежды, а идёт прямо по ним, игнорируя даже те крупицы уважения, которые мог бы проявить в обход приказа. Когда и этот предмет одежды оказывается на полу, Цзышу сжимает зубы и чувствует, как стыдливый, яростный румянец поднимается с шеи на скулы. Цзычжэнь бледный, словно полотно, когда отводит взгляд от неподобающего вида главы Чжоу, и его сильные пальцы заметно подрагивают. «Только посмей, — думает Цзышу, от гнева почти не видя ничего перед собой, — только посмей оставить меня без нижних одеяний, и первое, что я сделаю, освободившись, это переломаю тебе пальцы». Сун Цзычжэнь словно слышит мысленные угрозы и смотрит на принца почти умоляюще. Тот даёт какой-то сигнал, и Цзышу сначала видит мелькнувшее облегчение на лице человека напротив, но затем всё становится только хуже: Цзычжэнь судорожно сглатывает и переводит взгляд на гуань, удерживающую волосы главы Тянчуан в строгой форменной причёске. Цзышу вскипает окончательно, отчего ослабляющий яд по венам растекается только быстрее. Голова тяжелеет, веки почти слипаются, но нельзя позволить себе упасть! От яростного тока крови в ушах Цзышу не понимает разговоров вокруг, зато вдруг отчётливо вспоминает, как днём ранее неосторожно высказался о юморе брата. «Вот так ты пытаешься доказать, что умеешь шутить?!» — гневно думает Цзышу, с отвращением и ужасом наблюдая, как явно дрожащие руки Цзычжэня тянутся к его заколке. Будто в подтверждение его мыслей за спиной раздаётся предвкушающее пьяное хихиканье, и в нём несложно узнать голос принца Цзина. «Только посмей! Только посмей, Сун Цзычжэнь, я!..» Как в липком, тревожном сне, он чувствует, что шпилька с тихим скрежетом выскальзывает из крепёжных отверстий. Пальцы Цзычжэня не торопятся, ведь их обладатель знает, какую ошибку совершает, следуя приказу. Но всё же хватка разжимается, тугое натяжение на голове ослабляется, и волосы медленно стекают под своим весом вниз, готовые рассыпаться по плечам. Цзышу запрещает яростным позорным слезам показываться даже в уголках глаз, несмотря на то, как стыдно ему осознавать, что он вот-вот окажется простоволосым в присутствии стольких людей. Вдруг чьи-то руки перехватывают почти освободившуюся копну и ловко, почти без единого лишнего движения возвращают её в мягкое подобие прошлой причёски. Цзычжэнь окаменело стоит напротив Цзышу, сжимая в руке золотую шпильку, похищенную из его гуани, и напуганно смотрит на того, кто помогает главе Чжоу сохранить хоть каплю собственного достоинства. — Ну хватит, господа, мне кажется, увиденного более чем достаточно, — почему-то отчётливо слышит Цзышу. Голос его спасителя вкрадчивый, в нём слышится хитрая улыбка, но вопреки этой доброжелательности лицо главы Сун теряет остатки красок, и он сам, коротко поклонившись, практически испаряется из главной торжественной залы. Шпильку он, забывшись, уносит с собой, но у Цзышу нет сил поднять руки, чтобы проверить, чем теперь закреплены его волосы. Впрочем, это уже не имеет значения. Парализующие иглы из его шеи пропадают так внезапно, что ему едва удаётся удержать равновесие. Ослабляющий яд словно циркулирует свободнее, потому даже просто продолжить стоять прямо, не позволяя плечам сгорбиться, а коленям подогнуться, — огромный труд. Об эффектном уходе с собрания речи и вовсе не идёт. Перед ним вдруг возникает Вэнь Кэсин — нынешний правитель Долины Призраков. Весьма видная политическая фигура, на сотрудничество с которой Хэлянь И делает ощутимую ставку. Сильный, дерзкий, безжалостный, как сообщает о нём повсеместная молва и шпионские донесения. А ещё безоговорочно прекрасный и, судя по этому его поступку, — весьма благородный. Цзышу пытается вложить во взгляд что-то кроме гнева и ярости, хотя бы толику благодарности, но Владыка Вэнь, кажется, и без того доволен увиденным. — Мы достаточно воспользовались преданностью главы Чжоу, — произносит он, обставляя всё так, словно вынесенный позор является лишь добровольным исполнением приказа. Разглядеть в его пальцах вытащенные иглы невозможно, ведь руки мужчины уже прячутся в рукавах его плотного шёлкового дачана. Вэнь Кэсин окидывает Цзышу длинным, оценивающим взглядом, но не так, как смотрят на рыночный товар, а будто пытаясь понять, почему освобождённый им человек не двигается до сих пор. Видимо, придя к какому-то выводу, он наигранно жалостливо всплескивает руками: — Ваши одежды совсем затоптаны! Цзышу ожидает, что тот сделает знак прислуге, но вместо этого Владыка Вэнь спокойно скидывает с себя дачан, будто не видя в таком разоблачении ничего постыдного, и протягивает его Цзышу. — Могу я одолжить вам свои? Глава Чжоу с трудом вспоминает, как шевелить онемевшими конечностями, но со стороны (он уверен) выглядит абсолютно спокойным, когда принимает дар и надевает его со всем возможным достоинством. — Благодарю, — давит он и почти даже не хрипит. В это слово он вкладывает гораздо больше, чем простое «спасибо» за прекращение пытки унижением. Таким широким жестом Вэнь Кэсин продемонстрировал всем, что глава Тянчуан контролирует своё тело, а не беспомощен и жалок. И, кроме того, никто не посмеет теперь осуждать неприличную раздетость воина, когда сам Владыка Долины Призраков одет не полностью. Вэнь Кэсин позволяет лёгкой понимающей улыбке изогнуть его губы. Впрочем, страдания Цзышу всё ещё не окончены, ведь на полу, среди затоптанных форменных одеяний, лежат ножны Байи, замаскированные под обычный пояс. Он не может просто оставить их лежать посреди торжественного зала или даже позволить убрать общей грудой куда-то в недра служебных помещений. Но нагнуться, чтобы поднять их, — выше его сил, ведь головокружение и позорная слабость от наркотика всё ещё изводят его тело. Знал ли Вэнь Кэсин прежде о его скрытом вооружении или догадался сейчас, проследив за взглядом? Наверное, Цзышу никогда не удастся узнать верный ответ, однако не то чтобы он ему сильно требуется, когда Владыка сам поднимает кожаный пояс с пола, делая вид, будто просто заинтересован красивым предметом гардероба. — Занятная вещица, — сообщает он лениво, а потом добавляет что-то ещё, что ускользает от рассеянного внимания главы Чжоу. — Спасибо, — повторяет он тихо, борясь со слабостью в попытках завязать ножны поверх чужих одеяний. Этот дачан плотный, вопреки всем канонам, а потому вполне может сойти за тонкое верхнее пао, так что даже не будет смотреться как-то слишком возмутительно. Ну, разумеется, исключая то, что добрая сотня людей уже видела, как его раздевают. Вэнь Кэсин говорит что-то ещё, и его витиеватая речь сливается в сознании Цзышу единым потоком, пока сам Владыка кружит вокруг него ярким ветром, создавая цветовую суматоху и отвлекая внимание от слабых почти до дрожи рук, едва справляющихся с поясом. А потом Цзышу отводят к столику подле Вэнь Кэсина. Вероятно, оправдание этому было в той длинной пёстрой речи, откуда отравленное сознание выхватило только уверения в абсолютном восхищении главой Тянчуан, типичные вежливые формулировки и лесть в адрес принца. Сам Цзышу, к слову, до сих пор так и не решился взглянуть на брата, опасаясь, что убьёт его взглядом на глазах стольких свидетелей. Сидеть с ровной спиной за столом, когда веки тяжелые, а тело ватное — то ещё испытание. Однако позволить себе слабость нельзя, а потому расфокусированный взгляд уверенно впивается в стену напротив. Мысленно перебирая все проклятия, которые мог бы послать на голову принцу, Цзышу удаётся не шататься из стороны в сторону, но обида и стыд всё равно грызут где-то внутри. Всего три мельком брошенных слова, вырвавшиеся от усталости и раздражения, и вот он почти полностью обнажён перед лицом высокопоставленных гостей, собственных подчинённых, коллег и мелкой дворцовой прислуги?! Пока Цзышу без особого энтузиазма выискивает причины простить венценосного родственника и остаться у него на службе, на периферии зрения возникает служанка с кувшином вина, а с другой стороны сам Владыка Вэнь подкладывает ему в тарелку несколько мясистых кусочков говядины и пару баоцзы. Цзышу понимает, что наркотик быстрее выйдет из организма, если он будет есть, но мысль о том, чтобы на глазах у всех любопытных держать еду дрожащими от слабости палочками приводит его в ужас. Поэтому он гордо смотрит перед собой, стараясь подобрать слова отказа, которые не оскорбят его благодетеля. Однако все они вылетают из головы, когда служанка тянется наполнить его чашу. — Не надо вина, — давит он тихо, но даже эта короткая фраза утомляет. Вэнь Кэсин двигается на своём месте, наклоняясь вперёд, и Цзышу может разглядеть выражение его лица, даже не поворачивая головы. Владыка выглядит внимательным и вежливо сосредоточенным, но очевидно не находит подсказок в ненахмуренных бровях или несжатых губах. Затем он опускает взор ниже, на уже подрагивающие от слабости пальцы, и, кажется, всё понимает. — …воды, — говорит он служанке. Цзышу слышит только одно слово сквозь наркотический шум, но уже безмерно благодарен за него. Девушка послушно меняет кувшины и наливает в его пиалу чистой прохладной воды, а сам Вэнь Кэсин укладывает рядом с тарелкой главы Чжоу керамическую ложку. Плошку с говядиной вдруг заменяет порция горячего супа. На благодарность не остаётся сил, но его облегчённый выдох, судя по последовавшей за ним улыбкой Владыки, принимают за неё. Теперь все силы Цзышу уходят на неторопливое питьё и еду, а также на поддержание приемлемой — уже не идеальной — осанки. Представления сменяют друг друга: после позора главы Чжоу следуют танцовщицы, затем шпагоглотатели и жонглёры. Принц смеётся, но Цзышу так и не находит в себе сил посмотреть в его сторону, от гнева хочется стереть несчастную ложку в пыль. «Это не смешно», — сказал он Хэлянь И в тот день. Сказал в ответ на очевидное веселье и бестактную шутку в адрес уничтоженного по приказу принца клана. Чужая смерть не может быть весёлой, но венценосный родственник, судя по всему, окончательно перестал считаться с человеческими законами, раз позволил себе обидеться на этот упрёк. Да, Цзышу не должен был быть так неосторожен со своей откровенностью. Нет, он не собирается прощать брата за такую выходку над собой, потому что угрюмый ответ — не повод унижать того, кто убивает и умирает за твоё место под солнцем. К концу вечера Цзышу уже абсолютно уверен в своём намерении подать в отставку и уехать в гуевы дали от войн за престол. Со временем приглашённые из вежливости вассалы расходятся, бессмысленная прислуга и охрана — тоже. За столами лишь потенциальные военные партнёры и их ближайшее окружение. Все они слегка в подпитии, лёгкие довольные улыбки украшают их лица, когда не менее расслабленный принц, наконец, формулирует основную тему встречи. Боевой альянс, взаимная защита, общая армия, чёткие границы — таково предложение Хэлянь И к гостям. Нет никакого сомнения в положительных ответах: хорошо накормленные, вдоволь повеселившиеся и знатно набравшиеся люди склонны любить и поддерживать хозяина вечера, а потому этот обмен любезностями и согласием — не более чем формальность. У Цзышу сводит зубы от приторности выражений и поклонов. Однако Вэнь Кэсин его удивляет. Он встаёт со своего места медленно и чинно, его одежды, пусть и без самого верхнего слоя, красиво колышутся при всяком движении, шёлк и атлас переливаются той заоблачной суммой, которую, очевидно, за них отдали. Поклоны Владыки выверены и безупречны, его голос мягок и льстив. Он благодарит Хэлянь И за еду и развлечения, не забывая указать на самые впечатляющие элементы программы (но ему, как и остальным, хватает такта и чувства самосохранения, чтобы игнорировать произошедшее с главой наёмников). А после вкрадчиво подводит итог. — Что до союзничества, то, боюсь, о нём не может быть и речи. Цзышу едва удерживается от скептически-восхищённого хмыканья, но не справляется с искушением и переводит взгляд на брата. Принц выглядит крайне шокированным и встревоженным, даже будто протрезвевшим. В глазах Вэнь Кэсина тоже нет ни градуса от выпитого алкоголя. — Ещё в начале вечера я был готов встать рядом с вами, но потом… Уважаемые господа, разве не все мы знаем, кто такой глава Чжоу? Большую часть вечера он сидел по правую руку от Его Высочества, что, на мой взгляд, не что иное, как демонстрация безграничного взаимного доверия и высокого статуса Чжоу Цзышу при дворе. Он не смотрит на того, кого упоминает, но не сводит лисьего взгляда с побелевшего принца. Только сейчас Цзышу вдруг понимает, что Вэнь Кэсин тоже зол. Не той опаляющей яростью, что горит в нём самом, но ледяным расчётливым гневом, и это зрелище лучше всякой мести, которую мог бы выдумать Цзышу. — Нам также известно, что глава Чжоу создал легендарный Тянчуан во имя защиты Его Высочества и уже десяток лет умело и преданно руководит им. По залу проносятся шепотки, внимание Вэнь Кэсина на мгновение скользит по гостевым столам, а после полностью возвращается к принцу Цзин, который, кажется, начинает осознавать масштаб совершённой ошибки. — И насколько мне известно, Его Высочество с лордом Чжоу связывает общая кровь и отнюдь не в десятом колене, — он достаёт веер из рукава и лениво им обмахивается, позволяя напряжению вырасти, а потенциальным союзникам — сделать собственные выводы. — Тем не менее, сегодня мы были свидетелями того, как принц Цзин позволил нам увидеть оскорбление его родственника и верного слуги. Более того, стал инициатором подобного развлечения, — он снова делает крохотную паузу, складывая, и вновь раскрывая веер. — Даже если глава Чжоу был столь великодушен и предан, позволив Его Высочеству подобное, можем ли мы доверять тому, кто столь бесчестно обошёлся с ближайшим соратником? Боюсь, что я нет. Он картинно и звонко захлопывает веер, окидывая публику взглядом. После такой речи вряд ли кто-то ещё решит поддержать союзничество с Хэнлянь И. Цзышу мстительно счастлив, хотя, вероятно, это усложнит его выход в отставку. Впрочем, пусть только найдётся тот смельчак, что посмеет попытаться его удержать. Вэнь Кэсин, не торопясь, уходит, несомненно зная о произведённом эффекте. Уже в дверях он останавливается и обращается к Цзышу, повернувшись в его сторону всем телом: — Глава Чжоу. Если решите выйти в отставку, в Долине Призраков замечательные курорты. Его тёмные глаза сверкают в лунном свете, когда он тепло усмехается и всё-таки уходит. Цзышу, воспользовавшись суматохой от поданной пищи для размышлений, выскальзывает следом. Он не собирается следовать за Владыкой Вэнь. Шаг даётся с трудом, но всё же горячая еда и чистая вода помогли его организму справиться с ядовитым дурманом, а потому походка не выдаёт его общей слабости и разбитости. Всё, о чём он мечтает прямо сейчас, — мягкие простыни на родной широкой кровати, да безопасные стены собственной комнаты, где можно распустить волосы, избавиться от чужой одежды и забыться целительным сном. Ему приходится остановиться трижды, чтобы перевести дух, справиться с головокружением и собраться с силами на остаток пути, а потому Хань Ин умудряется встретить его у дверей. — Глава Чжоу! — порывисто говорит юноша. В его голосе всё необходимое почтение, но на поклон он времени не тратит. — Его Высочество в ярости требует вас к себе. — В ярости? — выразить возмущение и удивление не хватает сил. — Гости разошлись, осталось лишь двое союзников, но и те держатся лишь потому, что дали согласие до речи Владыки Вэнь. Они боятся отступить от данного слова, но ясно, что с утра они оправдаются опьянением и откажутся поддержать Его Высочество. Цзышу вздыхает. — Это я понял. Причём здесь я? Хань Ин слегка краснеет, хотя ему особо не за что: во время «представления», ни один из воинов Тянчуан не поднял глаз от пола, Цзышу видел это и был им безмерно благодарен. — Он считает, что это ваша вина, и намерен призвать вас к ответу. Цзышу повторяет тяжёлый вздох. Странно, но ни гнева, ни обиды от предательства он больше не чувствует: только усталость. — Аргументы? — Не могу знать, — Хань Ин падает на колени. — Господин!.. — Молчи, глупый, — Цзышу не знает, что собирается сказать его верный соратник, но это что-то наверняка потянет на государственную измену, если кто услышит. Он кладёт ладонь на его преклонённую голову, и с тёплой улыбкой качает головой, тратя на это и без того скудный запас сил. — Ты доставил мне приказ, я его принял. — Но!.. — Отправляйся к Его Высочеству, передай это. Хань Ин вскидывает голову и вглядывается в его глаза, силясь рассмотреть там ответы. На его лице написаны надежда и непокорность, отчаянная верность и желание бросить себя на алтарь во имя господина. — А вы?.. — Иди. Он не станет отвечать, чтобы не поставить жизнь и будущее Хань Ина под угрозу, но видят боги, он и не позволит наказать себя за то, что алкоголь отключил принцу рассудок. Цзышу вымотан, оскорблён и зол, но всё же дожидается, пока Хань Ин скрывается за поворотом, а после заходит в собственные покои. С сожалением озирается, захватывает несколько важных сердцу мелочей и тяжёлый кошель с серебром, а потом выскальзывает в окно. Вэнь Кэсина он нагоняет на опушке леса. Цзышу видит и лисий прищур, и довольную улыбку, в которой нет ни капли удивления, но и сам не изображает стеснение. Владыка Вэнь саботировал военный альянс, разглядев в опрометчивом поступке принца выгоду для себя, оказал поддержку нуждающемуся и ждал его здесь. А Цзышу признаёт эту ставку выигрышной, но, глядя ему в глаза, уверенно заявляет: — Я не выдам тайны Хэлянь И. Улыбка Вэнь Кэсина не меркнет. Он лишь склоняет голову к плечу, окидывая его оценивающим взглядом, и с поразительной честностью отвечает: — Достаточно того, что все будут считать иначе. На это Цзышу согласен. Вэнь Кэсин делает знак своим людям, и те двигаются в лес, а он сам подъезжает на своём коне ближе и протягивает руку, слегка сгибаясь навстречу. Глава Тянчуан (теперь, пожалуй, бывший) вопросительно вскидывает бровь. Владыка Вэнь мягко смеётся: — Предпочтёшь идти до Долины Призраков пешком? Поблизости уже нет ни единого всадника, да и прежде Цзышу не заметил ни свободных лошадей, ни гружённых походной мебелью повозок, а сил на пешее путешествие у него действительно нет. Голова тяжелеет с каждой секундой, тело всё ещё норовит растечься прямо на ходу, да и в реакциях нет прежней быстроты и точности. В конце концов, рассудив, что принца он уже предал, своих людей покинул, а Владыке доверился, Цзышу, наконец, сдаётся на милость судьбе и принимает протянутую руку вместе с панибратским обращением. Вэнь Кэсин прикладывает ощутимое усилие, помогая ему забраться в седло перед собой, ведь Цзышу едва хватает сил удержаться за чужую ладонь, и о подтягивании речи не идёт. Впрочем, они оба решают проигнорировать этот маленький факт. — Я удержу тебя, если ты уснёшь, — с улыбкой, но без насмешки говорит Вэнь Кэсин почти что на ухо спутнику. Тот хмыкает и закрывает глаза, не в силах больше бороться с неестественной слабостью и отравлением. — Не сомневаюсь, — отвечает он, и позволяет темноте захватить себя.