Живое сердце

Ночь. Над островом Наруками плывут фиолетовые облака, закрывая луну. Чайльд идёт по песчаному побережью рядом с островом Амакане, готовясь к разговору. Буквально в тридцати-сорока метрах от него из кустов покажется неприметный вход в пещеру под землёй. Он уверен, что Сказитель там. Десятилетия назад уже бывший коллега Тартальи коротал там дни во время уничтожения Райдэн гокадэн. И теперь, скрываясь с гнозисом, решил вернуться в старое пристанище. Ничто человеческое не чуждо, да? Скарамучча сидел за невысоким столиком в пещере, записывая в некое подобие дневника произошедшее за последние дни. Освещение слабо подходит для письма — электрический барьер от подземелья священной сакуры да свеча — но куклам можно не бояться испортить зрение. Услышав шаги, беглец хотел затушить свечу, но узнав походку гостя, передумал. Бессмысленно. — Не спится? — Тарталья хотел эффектно появиться, но не учел положение пещеры. Пока тот скрипел верёвочной лестницей, Скарамучча убрал листы бумаги и перо, готовясь к сложному разговору. — Я не отдам тебе гнозис. Более того, не могу. — Замолчи. Я не об этом пришел поговорить. Скарамучча не потерпел бы такую дерзость в свою сторону, если бы не любопытство. Что же за тема может быть важнее гнозиса? — Почему ты ничего не сказал? — Ты умом двинулся? Может, ещё открытки надо было разослать? — Я не говорю про всех предвестников. Мне можно было сказать? Тарталья явно был зол. Он считал Сказителя почти семьёй, при том, что не особенно ладил с другими предвестниками, а он даже не удосужился послать весточку. Ожидал предательства? О таком думать ещё обиднее. — Я тебя искал. И искал бы, даже если бы мне это не поручили. — Если это все, уходи. Нашел, доволен? Про гнозис я уже сказал. Глаза Чайльда немного привыкли к темноте пещеры, и он смог внимательнее разглядеть собеседника. Шляпа лежит на другом косоногом столике, в ней — привычная одежда. Скарамучча стоит напротив, скрестив руки, немного освещенный лунным светом из входа в пещеру. В неприметном халате по моде инадзумских деревень и сандалиях гэта, без шляпы кажется ещё миниатюрнее. Чайльд невольно улыбается. — Что смешного? Тарталья не отвечает, делая шаг навстречу. Старший одновременно с этим делает шаг назад, но упирается в столик. Чайльд подходит ближе, берет его за руки, заставляя сесть на стол. — Аякс, хватит. Настоящее имя как гром среди ясного неба. Оно немного отрезвляет своего владельца, но он не хочет сдавать позиций. — Куниз. Куникудзуши. Бровь инадзумца подпрыгивает от удивления. За годы совместной работы Аякс как только не коверкал его настоящее имя. — Специально выучил? — Нет, всегда знал. Просто нравилось тебя злить. Начавший было отходить Сказитель снова нахмурился. — Отпусти. — Не хочу. — Тарталья свёл его кисти рук вместе и перехватил ладонью. Тонкие запястья Скарамуччи с небольшими шарнирами при желании можно держать одной рукой. На удивление, кукла почти не злится. Это сердце Райден так влияет? — Кстати, куда ты дел сердце бога? — Сказал же. Куда дел, оттуда уже не достать. — Скажи. Или я сам додумаю — Чайльд шутит, пытаясь разрядить атмосферу. — Вживил в себя. Скарамучча плавно высвобождает одну руку из хватки Тартальи. Верхние пуговицы халата, расстегнувшись, открывают худую грудь с торчащими ребрами и большим квадратным шрамом. — Ты просто вставил его себе в грудь? Так нельзя! — Но работает же. Скарамучча потянулся застегнуть халат, но его остановила рука Аякса, отпустившая второе запястье куклы. Он осмотрелся по сторонам и, приподняв Куникудзуши, бросил под него листы бумаги, явно не веря в гладкость столика. — Это мой дневник. Был. Пропустив эти слова мимо ушей, Тарталья потянул за ворот халата, спуская с худых плеч. Он не спеша раздел старшего, будто зная, что не встретит сопротивления. Будто его здесь ждали. Контрольный вопрос. Чайльд поднимает глаза, встречаясь вопросительным взглядом со Сказителем, на что получает лёгкий кивок. Во взгляде сине-фиолетовых глаз читается усталость. Кажется, гнозис принес не только радость обретения сердца. Пещера быстро наполнилась звуками. Шуршание одежды о голые бедра, тихие стоны и скрип столика. Тарталья сильно сжимает руку Скарамуччи, переплетая их пальцы. Наверное, это больно, но сейчас плевать. Кукла тихо стонет под младшим. После получения гнозиса его голову стало разрывать от самых разных мыслей, хотя раньше они шли ровным строем и не мешали друг другу. Из-за этого Скарамуш и начал вести дневник — чтобы не потерять счёт времени. Но сейчас рой мыслей ненадолго затих, он был здесь и сейчас, и телом, и душой. Ощущал прерывистое дыхание Тартальи на своем плече и его член внутри себя. Тело ритмично подпрыгивает, шурша отросшими волосами. И Скарамуччу прорывает. Все эмоции, пришедшие с гнозисом — боль, страх, беспокойство, вина и. Любовь. Все рвется наружу. Сказитель кладет голову на чужое плечо. И Тарталья с изумлением чувствует, как оно мокнет. Кукла плачет, нет — рыдает. Тихо, почти беззвучно, сжимая тонкими руками спину Чайльда. Он медленно сбавляет темп, не желая тревожить Скарамуччу. Останавливается, покидает дрожащее тело и теснее прижимает к себе. Солнце катится по небосводу Тейвата. Скоро рассвет. Тарталья не торопится уходить из неприметного грота на побережье. Возможно, это их последняя встреча.