Полёты мыслей во сне и наяву

Фф «Silentium!»             Пролог От этого мира, полного чудовищ разных, Я давно уже прячусь за дверью крепкой, Не веря, что снаружи так всё прекрасно. Мне в скорлупе своей уютно, поверьте!             1 В олимпийках синих из темноты вышли двое, И захотелось мне пройти мимо них поскорее. Оказался бессилен против пьяных подонков, А просить о пощаде не стал я, и они озверели. Но разогнать эту парочку явился вдруг третий, В лицо моё разбитое очень внимательно глядя. Поговорить пытался со мной на языке жестов, А я не ответил, на асфальт без сознания падая…             2 Всю ночь и ещё полдня я проспал в квартире чужой, За прогул — увольнение несправедливое и ожидаемое. На колене тихо лежал чёрный пёс вислоухою головой, И молча в глаза заглядывал, будто меня успокаивая…             3 Новый знакомый говорил со мной откровенно: Рассказал о семье своей, что вырос в детдоме. Нашёл во мне собеседника-молчуна, наверное, И на работу помог пристроить меня вот такого.             4 Он пиццу купил — я её разделил на двоих. И в каморке моей вместе музыку слушали, Сидя рядом бок о бок и позабыв о других, Привыкая друг к другу одинокими душами.             5 Устами младенца, считают, глаголет истина: — Если любишь, не обижай, — категорично. Усмехнувшись, он ответил, похоже, искренне: — Не буду… И я перестал вдруг бояться его привычно.             6 Если не рядом вдруг мы — мне тебя не хватает… Уже в ожидание превратились мои понедельники, Что в каморку придёшь и, как всегда, поболтаем, Или поспишь тихонечко на неудобной кушетке. В парке частенько с тобою и псом теперь мы гуляли: Звонкий собачий лай я слушал или весёлый смех, День за днём незаметно вместе мы быть привыкали. Неожиданно близким ты стал для меня человеком… Выбирался из клетки я ржавой недоверия прошлого, Вы оба мягко душу мою лечили, людьми затравленную, И боялся: вдруг окажется наше общение розыгрышем, Но мы крепче лишь прикипали друг к другу контактами.             7 — В детдоме тряслись мы от ужаса, всё время молчали. Как одно большое стадо овец, шагающих на заклание, Жили в страхе вечном, не расслаблялись даже ночами. (Ты с головой окунулся в свои мрачные воспоминания) — Было бессмысленно в одиночку бороться с нападками, И я скорешился с подонком, который вчера тебя избивал. Он и раньше был вот таким же жестоким и неадекватным. (Я слушал тебя, рукою держа за запястье — не отпускал) Даже в сумраке комнаты я заметил глаза печальные И белки красноватые: ты с трудом еле слёзы сдержал, Но вот голос тихим и ровным по-прежнему оставляя, Замолчал, понимая: пугаешь тем, что тогда вытворял. — С ним паренька мы однажды избили жестоко. Эпизод этот прочно засел в моей дурной голове, Я просто чудовищем стал со своей лютой злобой. Совсем не такого будущего мама хотела бы мне… По щеке твоей всё же сорвалась слеза, потекла, И трясло уже так, будто болен был, в лихорадке: — Я от грязи отмыться хотел, куда себя и втоптал. Стать хорошим мечтал, доказать — я в порядке… — Не хочу теперь, чтобы в прежний кошмар я попал Стать мечтаю хорошим, и мама бы мною гордилась… (Я тебя приобнял, ты этого не заметил и продолжал) — Как думаешь, попытаться, чтоб у меня получилось? Не щадящий себя, грубый, с характером вспыльчивым, Как пацан неотёсанный, остёр на язык и чёрств внешне, Ты оказался на самом деле самым добрым и искренним: Ребёнком покинутый, просто выжить пытался, конечно. Потом мы дурачиться начали, возиться неосторожно, Боролись шутливо, будто дети, копошились забавно. Из-под толстовки вдруг показался след ожога на коже, И к отметине розовой неожиданно припал я губами… Увидев раны на торсе, я не мог словами всё выразить: Захотел губами собрать твоё одиночество и боль старую, Поцелуями красноречиво чувство и доверие выказать, Но удар получил, услышав: — Не приближайся ко мне, ненормальный!             8 Всю ночь в бессоннице, как в бреду, я метался… Мысли разные, запутываясь, в мою голову лезли: Неужели в тебе так серьёзно я всё-таки ошибался? И решил извиниться, сказав, что был нетрезвый. Но нигде не сумел найти тебя, как ни старался: Ни в училище, ни в парке с псом, ни на улице, Я даже кричать под дверью квартиры пытался. На другое утро возле каморки моей ты сутулился. — Ты мне должен… помочь, — белый как мел, — —Пёс мой пропал, — голос вдруг хрипло сорвался. В одиночку к подонкам я тебя отпускать не хотел, И вместе с тобой идти за собакой смело собрался. Снова мы оказались возле старых тех гаражей, Где по осени избивали жестоко меня те уроды. Неужели не избежать судьбы крутых виражей? Был ими предложен обмен за собачью свободу…             9 В твою порядочность, как глупец, я наивно поверил: Никогда и не думал, что жестоко ты можешь предать. Ведь даже собака, глядя, взвыла раненым зверем! Рассыпались в прах все слова, что хотел я сказать… А впрочем, кто я такой, чтобы жизнью питомца верного Можно жертвовать было бы, меня оставляя нетронутым?.. Вот и стал для тебя лишь молчаливой разменной монетой. Неужели, и правда, в этом мире я меньше собаки стоил?.. От этой мысли, что я, действительно, был тебе безразличен, Стойкость моя привычная вдруг в пыль легко разлетелась: И бороться уже не стал даже мысленно, как делал обычно. От никчёмности собственной теперь лишь убиться хотелось… Я понял, что все беды в жизни нелёгкой моей уж давно Терзали всегда оттого, что был я таким вот дефектным, И видели все во мне лишь безмолвное жалкое существо. Как же я обманулся наивно, однажды тобою пригретый! Я так надеялся ужас закончить этот — умереть поскорее, Мечтал, чтоб меня нещадно убили после предательства… Пора положить конец этой жизни среди толпы зверской: Сил уже нет терпеть столько лет все эти издевательства! Палач, растерзавший тело живое и душу мою, зарыдал… Совсем не нужны мне слёзы твои истеричные запоздалые, Ведь ты не противился злу: что сказали тебе, то ты и взял! А теперь тихо прощенья просил, сиплым голосом завывая. Я остался живым, сам себя теперь уже презирая, И существовал уж скорее попросту, а не жил: Равнодушие тлело вокруг, заживо меня прожигая, В алкогольном дурмане боль я всё чаще топил…             10 Кто я?.. Где я?.. Жив ли всё ещё или нет уже? Всё возможно: Я допился «до ручки», в прострации на полу у двери валяясь. Вот кто-то под руки взял меня и уложил на кровать осторожно, — — Что же я сделал… — мелькают белым черты, расплываясь. Долгих два дня я потом в себя с трудом приходил, А предатель за мной, как за младенцем, ухаживал. Я содрогался в душе от касаний и жгла боль обид. Неужели переживал за меня или снова обманывал? Поведение казалось мне издевательством настоящим: Сердце моё было разбито, я себя презирал откровенно, Мне не нравился мир вокруг и люди, его населяющие, И доверие уничтожено, и пущены чувства мои по ветру. Но потом ты винить себя начал, будто бы исповедовался, Выворачивал нутро, плача, что слабый, и всё повторяя, Что нуждался во мне, и одиночество победить надеялся: — И плевать мне, поверь, слышишь меня, что ты парень… На бледном лице твоём уже отчаянье какое-то расплескалось. — Забирай собаку свою и убирайся, — я громко вдруг заорал, Сильно дёргая ручку и неожиданно грубо к двери тебя толкая. — Я впервые голос твой слышу… — заикаясь, ты прошептал. В бешенстве я не заметил даже, как мысли вылетели, Заевшей пластинкой крутившиеся в голове уверенно. С губ моих обветренных они сорвались выстрелами, Вмиг обескровив до цвета бумаги лицо растерянное. Гнев мой вскоре сменился истерическим хохотом, А ты за плечи схватил меня и прижал к себе ближе. И в до одури желанных объятиях я примолк немного. За подбородок схватив тебя, губами к губам припал: — Ненавижу…             11 На две тёмных недели я выпал из жизни привычной. К повседневности возвращаться оказалось непросто: Мир мой снова сжался до размеров комнаты личной, С разницей лишь, что не чувствовал я защищённости. Казалось, что стены живо пульсировали и трещали, И готовы были в любую минуту с места сдвинуться, Меня в лепёшку размазывая в смятом пространстве. Разум играл со мной шутку злую, толкая свихнуться… Но преступника за решётку упечь я совсем не желал, Размышляя, что уж не казался ты мне виноватым за то, Что превратила судьба жестокая в загнанного слабака, Сохраняя инстинкт животный — выжить любой ценой. Несколько дней в квартире мы вместе со тобой находились, И я видел страдания твои, на мои собственные похожие: В ещё больше осунувшемся лице, в каждой глубокой линии, В виноватых взглядах глаз твоих покрасневших тревожных. Лишний раз не дотрагивался, будто боль причинить боялся. Прежде вспыльчивый и на язык острый, ты всё время молчал, Руки большие подрагивали, когда всё же ко мне прикасался. Поникшим выглядел и потерянным: ведь сам себя не прощал. Через пару дней, перед тем, как квартиру покинуть, На столе кухонном приличную сумму денег оставил, Новый мобильник с «Пиши» и своим номером вбитым. А я разбирался в себе, от одиночества снова страдал. Я так мечтал остаться один, пока ты со мною был рядом! Но, как только ушёл, спокойствие вдруг быстро пропало: Вспоминал не вечер тот страшный треклятый, вот странно, А эпизоды тёплые с тобой в голове прокручивать стал… С каждым днём становилось всё хуже мне и тоскливее, Незнакомые прежде чувства загоняли в глухой тупик. Если б силы были, я метался бы в клетке зверем диким, Но лежал я безжизненной куклой. Неужели уже привык? Нет! Сам себе обязательно доказать я был должен, Что в порядке всё ещё и дальше могу всё-таки жить! Не хотел возвращаться в былое пьянство ничтожное. На работу вернулся, и тебя словами сумел поразить…             12 Мы обедали в тишине. Ты в тарелку смотрел и молчал, И через силу в себя бульон запихивал отвратительный, Ты почти не моргал и взгляда моего всячески избегал… — Можешь прийти и поспать, — я вдруг тебя удивил. На кушетке ты, как и прежде, пристроился и быстро затих. Вопреки всему, твоё присутствие спокойствие приносило, И я просто рядом без дела сидел, думая о страданиях двоих. Боль моя не утихла ещё, но со временем чуть притупилась… — Ты меня не боишься, мне этого хватит, — всё повторял. Внезапно сполз на пол и Обнял меня руками дрожащими… Позже в каморку мою, чтоб поспать, приходить снова стал, Молчали почти, опять привыкая, но были мы настоящими… *** Вот и ёлка уже наряжена, и салат «Оливье» приготовлен… В последний день уходящего года ты на пороге моём стоял С нарезками разными, детским шампанским и газировками, Как жаль, что друга нашего четвероногого с собою не взял. Скинув с дивана подушки, мы на пол рядом уселись, Салата наевшись и новогодние песни весёлые слушая, А потом разговор по душам всё ж завели откровенный: — Может, выпадет шанс сделать в этой жизни лучшее… Если к целям прежним хорошим ты вернуться сможешь, Тогда и я найду силы в себе за злодейство тебя простить: Мы друг друга спасали уже от одиночества в прошлом. Время расставит всё по своим местам и позволит забыть…

***

                  Эпилог Вот и весна, наконец-то, пришла в этот мир осторожно, Полном разных людей, горя и счастья, удач и огорчений. Мы в яркий свет шагнули, боль забыв в тёмном прошлом, И живем вдвоём теперь, наслаждаясь своей Вселенной. Я за деяние прошлое простил тебя, конечно, не сразу, И говорить полноценно тоже начал лишь постепенно, Но предательством тем не попрекнул тебя я ни разу, Ведь оковы ты сбросил совершённых тех прегрешений. Ты понял душу чистую и услышал когда-то мою тишину, И в глубоком молчании этом узнавал во мне человека. Сердце живое моё понять удалось лишь тебе одному, Буду я благодарен тебе за любовь до скончания века…