Love the Sin & the Sinner

      Паркер с самого начала знал, что Честера необъяснимо тянет ко всему тёмному и таинственному. Можно даже сказать, что именно благодаря тьме, кипящей глубоко внутри самого Паркера и очевидной для Честера и только для Честера, их тянуло друг к другу, как два мощных, неподвижных магнита.       Им было по шестнадцать, когда они встретились.       Да, они не учились в одной и той же средней школе. Это ложное и достаточно распространённое заблуждение, учитывая их близость и многочисленные фотографии в социальных сетях, которые они делали, будучи подростками. Они были одногодками, избирали одних и тех же Регентов и сперва готовились к экзаменам, а затем к поступлению, но никогда не были одноклассниками. Честер был обычным, немного безрассудным школьником, Паркера же без лишних разговоров отправили в католическую школу для мальчиков. Они встретились в месте, которое, по сути своей, являлось домом с привидениями.       Или, вернее сказать, церковью с привидениями.       Нет, Паркер приехал сюда не ради «острых» ощущений на Хэллоуин. И не за тем, чтобы найти и вычислить какие-то паранормальные аномалии. Он вообще не осознавал, что это место кишит призраками, пока не появились Честер и ребята, с которыми он был. Эта церковь была частью обычной школьной экскурсии — последней остановкой в десятичасовом списке исторических мест. Когда он взглянул на крошащиеся каменные стены, он увидел руины и печальные остатки Божьего дома, бывшего пристанищем для верующих и грешников, а не для каких-то там призраков.       Но другая группа ребят приехала по своим причинам: их фургон появился вместе с закатом, под самый конец экскурсии. Паркер глядел на парней примерно своего возраста и не замечал, что в глазах некоторых из них церковь была местом печали, потери или даже зла, но никак не поклонения. Сперва они осмотрели храм снаружи, а когда ночь стала подступать и оставила лишь парочку светлых и безопасных мест, оказались внутри.       Случайная встреча экскурсоводов закончилась жаркой перепалкой: двое мужчин — один пожилой и одетый слишком консервативно, другой — молодой, покрытый татуировками и с пирсингом в носу, — спорили в течение пяти минут, пока не согласились проводить экскурсии в разных комнатах, сменяя друг друга. Но даже так Паркер отвлекался на голос, доносящийся из-за стены. Пока его собственный гид рассказывал историю здания: говорил, как возводились стены, кем были лидеры, ведал про старую реликвию, которую когда–то хранила церковь, — он только и слышал, как татуированный мужчина взволнованно описывал смерть прихожанина, который, как было известно, вёл себя слишком развязно в церкви в одно утро, а к вечеру того же дня скончался в своей постели.       Сдерживая вздох, Паркер поднимает руку и ждёт, когда на него обратят внимание.       — Мне нужно в уборную.       — Ох, примите мои извинения, — говорит пожилой мужчина, улыбаясь ему, — но в этом месте нет никаких удобств. Не могли бы вы подождать, пока мы не вернёмся в школу?       — Нет, я не могу, — невозмутимо отвечает Паркер, мастерски сдерживая улыбку. — Могу я… просто пойти в лес, если это приемлемо?       — Просто будьте осторожны, чтобы вас никто не заметил, — произносит мужчина, давая разрешение.       Паркер совершенно не чувствует присутствие приведений, когда отходит от своей группы, однако в этот же момент голос второго, «призрачного гида», громко и чётко ведает о монахине-самоубийце. И эта история звучит гораздо интереснее всего того, чему его научили в школе. Он хотел бы знать, правда ли хоть что-нибудь из этого рассказа, или это обычная легенда, байка? А может, этот парень придумывает всё прямо сейчас, на ходу?       Внимательно выслушав часть своей экскурсии, Паркер знал, что в старые времена эта церковь была местом общих собраний поселенцев, поэтому ничуть не удивляется, когда замечает проход на кухню из вестибюля. Мельком заметив несколько незнакомых ребят, слонявшихся по окрестностям, он поворачивает в противоположную сторону, чтобы пройти к святилищу и поближе взглянуть на алтарь.       Там он и находит Честера, который сидел на одной из ветхих деревянных скамеек: его руки были раскинуты по спинке, а голова поднята к потолку. Паркер вытягивает шею, чтобы посмотреть в верх, который разглядывал парень, и у него чуть не перехватывает дыхание при виде красивых, но незаконченных гравюр над головой. На них были слабые следы потрескавшейся и выцветшей краски, которые больше походили на штрихи наброска, чем на часть готового произведения. Наверное, здесь должны были изобразить небеса с чудесными ангелами, смотрящими сверху-вниз на последователей Бога. Интересно, почему гид Паркера никому не сказал посмотреть наверх, когда они проходили здесь? Всё дело в блёклой краске? В трещинах?       Среди множества лепнин на фреске только одно лицо было чётким и нетронутым сколами так, что можно было различить отдельные черты — голубые глаза, светлые волосы, губы в форме лука Купидона. Остальная же её часть была слишком повреждена, поэтому нельзя было сказать, принадлежало это лицо Михаилу, Гавриилу или Сариэлю; это мог быть и общий образ серафима, если учитывать его положение на гравюре.       Услышав скрип сдвигаемого дерева и шарканье кроссовок по потрескавшемуся камню, Паркер быстро опускает взгляд и видит точную копию лица с потолка — те же голубые радужки, светлые локоны и губы луком Купидона. Ошеломлённый и потерявшийся в пространстве, он на мгновение растерянно моргает. Как ангел появился перед ним?       — Я Честер, — говорит парень и протягивает руку в знак приветствия.       Придя в себя, Паркер делает несколько шагов вперёд и сжимает ладонь в ответ. В этот миг вся мистика и сказочность разрушается. Верно, не каждый голубоглазый и светловолосый незнакомец является ангелом.       — Паркер, — представляется он в ответ.       — Классное имя. Не хочешь пойти и поцеловаться в исповедальне?       Совершенно сбитый с толку Паркер какое-то время смотрит на парня в немом шоке. Он не знает, чего ожидал от него, одиноко сидящего на скамье в святилище, но точно не подобных слов. Они всё ещё были в церкви. Пусть и заброшенной, но всё ещё в церкви. Разваливалась она или нет, земля под ней оставалась священной. Делать здесь что-либо отдалённо сексуальное было бы святотатством. Грешно. Стоило ли говорить, что гомосексуализм выступал бы вишенкой на торте? Паркер никогда не целовал другого парня, он даже никогда не думал об этом, не говоря уже о том, чтобы делать это в исповедальне. Ошеломлённое, решительное «Нет» почти сорвалось с его уст.       — Конечно, давай.       Он бы солгал, если бы отрицал, что никогда ранее не фантазировал о пошлостях и шалостях в исповедальных кабинках. Не в заброшенной, церкви, конечно, но в той, которую он посещал вместе с родителями или в школе. Он хотел тех острых ощущений, которые появляются, когда ты знаешь, что тебя могут поймать в любой момент. И в глубине души Паркер был уверен, что все парни-подростки фантазируют о подобных вещах. По крайней мере, католические. Нет ничего сексуального в разговоре со священником, когда между тобой и ним есть деревянная стена исповедальной комнаты, но в неизвестности есть что-то провокационное, вызывающее. Не раз, когда Паркер сидел там, ожидая, когда священник поприветствует его, он мечтал о таинственной женщине, которая ждала его и его исповеди. Красивая, соблазнительная женщина с большой грудью и пухлыми губами, желающая показать юноше новые ощущения, новый мир.       Честно говоря, Паркер девственник почти во всех отношениях, поцелуи — одно из немногих исключений. Нервничая из-за того, что этот парень незнакомец, а ещё, ну... парень, Паркер всё же чувствует себя немного уверенным в своих способностях.       Но поцелуй с Честером не похож ни на что, что с Паркером когда-либо происходило.       В какой-то момент ему приходит в голову, что Честер если не ангел, то самый настоящий демон. Он уверен, что будь он сам демоном, ищущим молодого человека, чтобы соблазнить его на грех, именно так бы он и сделал: искал бы его в пристанище для грешных душ. Запретный плод сладок, пусть и ядовит. Но он заходит слишком далеко, когда эта мысль приходит к нему в голову, поэтому у него нет и секунды, чтобы немного подумать о последствиях или пожалеть. Честер целуется просто великолепно, и он настолько полон энергии, что ему не раз удаётся силой своих поцелуев ударить Паркера головой о деревянную стену. Вполне ожидаемо, учитывая его преимущество в росте. И пусть он ничуть не выше Паркера, если они вдруг встанут рядом, но сидя верхом на его коленях?..       Паркеру приходится тянутся, чтобы достать до губ Честера своими. Он пьянеет от чувства беспомощности, когда над ним берут контроль.       Честер целуется как мужчина, которого давно отвергли. И застенчивые и неловкие поцелуи, которые Паркер делил с девушками, ни за что не сравнятся с этим. Даже в те немногие разы, когда ему перепадали французские поцелуи, он старался быть деликатным, нежным, осторожно обхватив мягкую щёку ладонью. Он старался быть джентльменом. В прикосновениях Честера нет нежности. Его пальцы запутались в густых волнистых волосах над ушами Паркера, и он держится за него, как за дикого жеребца, которого нужно обуздать; удерживает на месте, пока они оба давятся слюной и нехваткой кислорода.       Даже так, Паркер вовсе не жертва чужой страсти и не равнодушный наблюдатель. Его собственные руки скользят под рубашку парня, и он чувствует, как гладкая, перегретая кожа натягивается на бок и обнажает выпуклые и угловатые рёбра, а за ними — тугие мышцы спины. У него никогда не было возможности просто так прикоснуться к другому парню, и он удивлён, насколько это естественно и приятно.       Честер на вкус, как дым. Ещё одно доказательство его возможной демонической сущности. Но, скорее всего, он просто пристрастен к сигаретам. Паркер никогда не думал, что ему понравится целоваться с курильщиком, ведь обычно его отталкивал один только запах. Но сегодня он кажется менее ужасным. Он даже не задумывается о том, что ощущает на языке вкус чего-то, кроме табака, пока несколько часов спустя Честер не протягивает ему первый в его жизни косяк. Он удивлён собственным стремлением попробовать парня вновь, даже сквозь дым, и смущён, когда он, вздымаясь вверх от желания, чувствует, как клацают зубы. Облегчение накатывает, когда Честер смеётся ему в рот и снова ударяет головой о стену, толкая его вперёд бёдрами. Паркер не привык бороться за доминирование, но он и представить себе не мог, насколько это может быть чертовски приятно.       У обоих кружится голова от мысли о том, что ни один из них не хочет прекращать их поцелуи и странные заигрывания, но этому головокружению не суждено быть вечным. Паркер слышит, как его экскурсовод зовёт его по имени, ища снаружи, за пределами исповедальни, и не знает, что делать. У него стоит; он чувствует, как возбуждение Честера упирается в его живот, и не знает, стоит ли им как-то решать эту проблему. Поцелуи хороши — чуть небрежнее и агрессивнее, чем он привык, — но не сильно отличаются от поцелуев с девушкой. Дрочка — это совсем другое дело.       — Нам лучше прекратить, — говорит он, задыхаясь, когда его пальцы сжимаются вокруг изгиба талии парня. Кожа скользкая от пота, духота кабинки поглощает тепло их тел, как крошечный, но всё ещё адский котёл. — Будет нехорошо, если нас найдут здесь.       — Меня не волнует, если нас поймают.       — Я знаю.       — Почему ты ведёшь себя, как невинный католический школьник? — спрашивает Честер, ухмыляясь ему сверху-вниз. Он отклоняется назад, к коленям Паркера, так что они больше не прижимались друг к другу, и Паркер видит, как глаза напротив сверкают в темноте кабинки. В большой комнате они бы были прозрачно-голубыми, но при таком освещении в них было что-то тоскливое, похожее на осенний утренний туман. Такой разительный контраст с яркостью его зацелованных красных губ. — Где твой галстук? Я бы мог использовать его, чтобы связать твои запястья и запереть тебя здесь со мной на вечность.       Паркер без галстука. На экскурсию он, как и любой нормальный подросток, надел только рубашку, которая сейчас прилипала к его коже. И всё же, эти слова почти заставляют его пожалеть, что их заставили носить форму за пределами школы, потому что он не отталкивает Честера, когда тот наклоняется, чтобы снова поцеловать его. Его губы болят и распухли, но сейчас Паркера это не волнует. Он протягивает руку, чтобы схватить парня за волосы: они мягкие и длинные, как у девушки. Ему даже становится интересно, будут ли эти локоны пахнуть так же сладко, если уткнуться в них лицом?       Отстраниться от Честера во второй раз ещё труднее, но им действительно нужно уходить, пока взрослые не начали волноваться из-за их отсутствия. Честер прикусывает его нижнюю губу, пытаясь прервать поцелуй, и в последний раз чмокает в губы, отчего у Паркера начинает покалывать рот.       — Я здесь, — кричит он в разбитое окно. Осколки стекла обрамляют края, явно намекая, что здесь когда-то был прекрасный витраж. — Я более внимательно изучал детали…       — Мы уезжаем через десять минут. Пожалуйста, немедленно вернитесь к автобусу, — отвечает голос за стенами исповедальни.       Паркер облизывает губы, всё ещё ощущая на языке прикус чужой слюны и дыма. Он тянет руку, чтобы провести по своим волосам, пытаясь привести их в порядок. Ему не нужно было зеркало, чтобы понять, что выглядит он неряшливо: ловкие пальцы Честера спутали его пряди и завязали их узлами.       — Хочешь присоединиться и провести оставшееся время со мной? — спрашивает Честер и наклоняет голову вбок, чем напоминает золотистого ретривера, который был у Паркера в детстве. Его глаза вновь кажутся голубыми, хотя ещё пару мгновений назад они были темнее. Всё дело в возбуждении? Или, может быть, в том, что солнце уже почти село, и комната утопала в тенях? — Мой друг Майк бросил нас, так что у нас есть ещё одно место, за которое мы уже заплатили, и оно пропадает даром…       — Я на экскурсии, — напоминает ему Паркер и хмурится. На самом деле, он хотел остаться здесь. Тур с приведениями звучал намного интереснее, чем возвращение домой. Возможно, по приезде, он, как и всегда, проведёт вечер с родителями за просмотром ситкома прямиком из восьмидесятых, а после займётся своим домашним заданием, которое он постарается закончить раньше, ведь его мать любит строгий режим и соблюдает его. И пусть однообразная жизнь звучала очень «привлекательно»… сейчас он не готов уйти от этого странного парня. По причине, которую он не может объяснить, Паркер чувствует, что он совершит огромную ошибку в своей жизни, если расстанется с Честером прямо сейчас. — Они не отпустят меня просто так. Экскурсии так не работают.       — Скажи им, что я твой двоюродный брат, — говорит Честер и поправляет копну своих пушистых, грязных, светлых волос. Взъерошенные локоны кажутся гигантским облаком, которое сдувается, словно шарик, стоит парню поправить косую чёлку. — Мы заставим Шарлин сказать, что она твоя тётя.       — Шарлин?       — Она бродяжничала на парковке Вегмана, когда мы подобрали её, — объясняет Честер, ухмыляясь. Паркер наблюдает, как он поворачивается и хватает свой брошенный рюкзак, оставленный на скамье. Он был чёрным, в булавках и, наверное, в чём-то ещё, но Паркеру не удалось разглядеть, в чём именно, ведь комната почти полностью погрузилась во мрак. Вскоре парень перекидывает рюкзак через плечо. — Несовершеннолетним нельзя посещать этот тур без сопровождения взрослых, поэтому мы платим ей, чтобы она сыграла маму Лукаса на эту ночь. И чтобы она купила нам выпивку. Давай… я скажу всё за тебя?       — Но… — начинает Паркер, поворачиваясь, чтобы увидеть, как Честер уже бежал к выходу. Булавки на его рюкзаке звонко загремели. — Постой!..       Честер — отличный врун. Шарлин почти так же хороша. Потеряв дар речи, Паркер стоит в стороне, позволяя этим двоих убеждать его экскурсовода и, конечно же, его самого. Она настоящий мастер лжи. И где они только взяли эту женщину? Да, Честер говорил, что на стоянке Вегмана, но… кто она такая, и почему она знает, как себя вести?       — Я буду хорошо заботиться о своём племяннике, — обещает она, сжимая щёку Паркера в материнской манере. — Мы приехали в гости на каникулы, ведь я не видела его целую вечность. Честеру будет так приятно поиграть со своим двоюродным братиком. Они были так близки в детстве.       — Ну, если вы уже связались с его матерью… — колеблется его экскурсовод, глядя на поддельное сообщение на дешёвом телефоне Шарлин.       Стоя в сухой, жёлтой, высокой, почти по колено траве, Паркер смотрит, как отъезжает школьный автобус. Смеясь, Честер обнимает его за шею и ведёт обратно в церковь. Голоса эхом отражаются от высоких стен, а звуки голубей, порхающих на стропилах, кажутся смутно зловещими. Во что только вляпался Паркер? Он не из тех, кто лжёт своим родителям и учителям. Он не из тех, кто водится с правонарушителями, которые, к тому же, курят и пьют алкоголь.       Он не из тех, кто целуется с незнакомыми парнями сразу после первых минут знакомства.       — Мне просто нужно, чтобы ты подписал этот бланк ответственности на случай, если ты умрёшь от страха, чел, — говорит гид, протягивая Паркеру бланк и ручку, которые он достаёт из кармана. Помимо кольца в носу, на его языке болтается шпилька, которой он щёлкает по зубам, пока Паркер подписывает документы. — Отлично! Давайте отправимся на кладбище!       Эта экскурсия абсолютно не похожа на школьную. Во-первых, у всех, кроме гида, был с собой алкоголь. У всех, в том числе и подростков. Ещё, их было всего около двадцати человек, четверо из которых — друзья Честера. Небольшая компания с энтузиазмом приветствует Паркера и втягивает его в свои объятия, будто он был старым другом, с которым они не виделись несколько лет. Они спрашивают, где Паркер познакомился с Честером, и Честер без тени стыда говорит:       — Пятнадцать минут назад, в церкви. Мы целовались в кабинке для исповеди.       Подступает паника, глаза Паркера расширяются, прежде чем он успевает сдержать волнение. Но остальные — три парня и одна девушка, — просто смеются. Один из парней хлопает Честера по спине и называет его рогатым псом, а спустя пару секунд ребята спрашивают Паркера, сколько ему лет и в какую школу он ходит.       Остальная часть группы состоит из старших — двадцатилетних, а некоторые выглядели и на тридцать. И никто из них даже глазом не моргнёт в сторону подростков, пьющих ядовито пахнущую жидкость из своих тонированных бутылок от Налгина. Единственное предупреждение они получают от гида, который прошептал девушке из их группы, чтобы она была поосторожнее с содержимым своей бутылки.       — Если я не вижу, что ты пьёшь, значит, это просто Доктор Пеппер, — говорит он, открывая ворота кладбища.       Бутылка воды Честера на четверть наполнена чем-то сладким. По вкусу оно напоминает то ли торт, то ли глазурь, если сверху полить спиртом. После первого же глотка Паркер кашляет, чувствуя, как алкоголь обжигает горло и нос. Честер ухмыляется и пинает его ботинок своим, будто шутит, но он не смеётся и не дразнит.       — Ты странный, — говорит он вместо издёвки и забирает бутылку обратно. — Я вижу, что в твоих глазах есть что-то опасное. Эта мрачная дымка… но ты даже никогда не пробовал ароматизированную водку, — на следующей остановке он берёт бутылку Пепси и добавляет, чтобы разбавить ей алкоголь. Теперь Паркеру легче. Водка всё ещё жжётся, но она становится слабее из-за пузырьков, а её вкус напоминает ванильную колу.       Никто из группы: ни подростки, ни взрослые, — не является католиком. По крайней мере, они никогда не ходили в католическую школу. Когда они прогуливаются по кладбищу, экскурсовод указывает на определённые символы на надгробиях и тут же размышляет о их значении. Паркер не может удержать языка за зубами и, перебивая, начинает рассказывать, что это за символы на самом деле. Пока он говорит, он пытается вспомнить значение каждого. Однако, он далеко не эксперт по надгробным знакам восемнадцатого века. И пусть на многих могилах использовалась основная католическая символика, другие её элементы остались без объяснений Паркера.       — Так ты действительно католический школьник, — дразнится Честер, когда они остаются немного позади группы, и вкладывает свою руку в ладонь Паркера. Он не был уверен, но чувствовал, что Паркер, как и он сам, не любил проявлять чувства на публике. Паркер сжимает руку парня в ответ и подходит ближе, чтобы скрыть замок из их ладоней одеждой.       — Чел, ты видел мой класс.       — Ну, да, — кивает Честер и толкается своим плечом. На самом деле, он был не очень высоким, где-то на пятнадцать сантиметров ниже Паркера; парень же остаётся на своём месте, не позволяя сбить себя с пути. — Но я не знаю… я думал, что это была уловка. Знаешь, когда я увидел тебя в той жуткой церкви, я немного испугался. Ты выглядел стрёмно, особенно с этими тёмными кругами под глазами. А ещё казалось, что ты появился из ниоткуда. Я подумал, что ты призрак. Один из тех юных пасторов, который умер в церкви во время службы.       — А я подумал, что ты демон, — отвечает Паркер и слабо смеётся внутри себя. Пальцы парня в его ладони были влажными от запотевшей бутылки. Ранний осенний вечер уже начинал окутывать цепенящим холодом, и Паркер думает о том, чтобы достать свою толстовку из сумки. Он решает дождаться, когда они вновь окажутся в фургоне. — Но ты не он, верно?       — Серьёзно? — спрашивает Честер, похоже, польщённый от такого сравнения. — Я был настолько страшным, что ты посчитал меня настоящим демоном? Тогда почему ты согласился целоваться со мной?       — Эта мысль пришла мне в голову уже в кабинке, когда ты поцеловал меня, — признаётся Паркер и чувствует, как его щёки начинают болеть от такого количества улыбок. В следующий раз, когда Честер толкает локтем, он толкает в ответ. Жёлтые листья хрустят под ногами, а где-то вдалеке останавливается их группа, чтобы осмотреть несколько могил. Парни замедляют свой неуклюжий шаг, когда подходят к остальным. — Ты целовался так умело и страстно; казалось, что ты не можешь быть обычным человеком.       — Да, мне говорили, что мой язык волшебный, — соглашается Честер и радостно взмахивает руками.       Паркер наблюдает, как он пинает кучу хрустящих листьев.       — Если ты думал, что я призрак, то почему предложил мне эту затею? — спрашивает он и слабо усмехается. Он считал, что демоны могли существовать, но, возможно, он так думал, лишь потому что потратил слишком много времени на изучение бесов, чёртов, суккубов и других приспешников Ада.       — Я хотел трахнуть призрака, — пожимает плечами Честер. Затем он вытягивает свою руку и поворачивается, делая шаг назад, чтобы встать к Паркеру лицом. Паркер осматривает землю позади него, проверяя, не было ли на ней опасности, которая могла бы поджидать его нового «друга». К его счастью, тропинка оказывается широкой и хорошо притоптанной. — Как в «Американской истории ужасов». Звучит сексуально, не так ли?       — «Американская история ужасов»? Серьёзно?

***

      Честер был первым для Паркера во многих отношениях и во многих ситуациях. Он был первым парнем, которого он поцеловал. Первым парнем, с которым он держался за руки. Первым парнем, с которым он перепрыгнул через забор и вломился в заброшенное здание. Первым, с кем он делил выпивку и косяк. В ту ночь на кладбище он не пил впервые, но маленькие глотки вина, которые ему позволяли делать раньше, сильно отличались от четырёх унций водки, которую он выпил тогда. Кроме того, он впервые прикоснулся к самой бутылке. Позже он впервые попробовал марки, мет и грибы. Честер слишком наслаждался сексом, будучи под веществами, так что Паркер не мог его разочаровать.       Да, Честер был первым парнем, человеком, с которым он переспал. Не в ту же ночь, но очень скоро, что многие сочли бы скандальным и неразумным. Он не знал ни дня рождения Честера, ни его второго имени, ни того, были ли его глаза серыми или, на самом деле, голубыми, но менялись в зависимости от освещения и окружения.       Но Честеру это всё не казалось важным. Он потерял девственность в тринадцать и не чувствовал угрызений совести за то, что сблизился с кем-то, кого едва ли знал. Их первый раз был слишком быстрым, второй тоже. Третий оказался немногим лучше, пусть Паркеру и не хватило умений, и Честеру пришлось доводить себя до разрядки самостоятельно. Паркера грызли эти мысли, несмотря на то что Честер неоднократно заверял, что их следующий раз обязательно получится лучше:       — Люди, которые говорят, что размер имеет значения, врут. Просто подожди, пока ты не научишься пользоваться им правильно. И тогда ты станешь грёбанной неудержимой машиной.       Честер стал его первым парнем, когда Паркер узнал, что он всё ещё путается с другими парнями и некоторыми девушками. Ещё Честер стал первым человеком, на котором Паркер оставлял видные засосы, что через некоторое время сходили в яркие синяки.       Первым, кого он взревновал.       Он нашёл их в том заброшенном доме, где Паркер потерял свою девственность. Они сидели на надувном матрасе в одном нижнем белье, передавая друг другу косяк. Парень, с которым Честер был в тот раз, был шире и больше Паркера. Ему было далеко за восемнадцать, и это означало, что он воспользовался несовершеннолетним, ведь Честера никак нельзя было назвать взрослым. Да, возраст согласия в Нью-Йорке составляет семнадцать лет, но до дня рождения Честера оставалось ещё целых три месяца.       Паркер хотел разорвать того парня на части. Но ограничился лишь рыком, давая понять, что парню стоило убрать свои грёбанные руки от Честера. Незнакомец, почувствовавший себя неловко, быстро извинился и ушёл. Ему пришлось обойти Паркера, ведь тот стоял прямо у выхода и отказывался двигаться с места.       Всё ещё сидя на матрасе, пропахший сексом, травкой и дешёвым виски, Честер спросил, что Паркер вообще забыл в этом доме. Они не договаривались о сегодняшней встрече. Что Паркер должен был на это ответить? Что единственная причина, по которой он здесь, заключалась в том, что Честер отказался брать свой грёбанный телефон, и он пришёл сюда в надежде поймать его? Поймать на измене?       — Это не было изменой, чувак, — отрицает Честер и наклоняется вперёд, чтобы положить остатки косяка в пустую жестяную банку из-под гороха, которую он использовал в качестве пепельницы. — Мы не встречаемся, мы просто друзья с привилегиями. И я могу трахаться с кем захочу, а не только с тобой.       Паркер борется с желанием сомкнуть пальцы на горле Честера и прижать его к стене. Вместо этого он хватает его за руку и сжимает её так сильно, что синяки в форме пальцев сойдут не раньше, чем через неделю, если не больше. От Честера воняет спермой другого парня, и Паркеру трудно удержаться от рвотных позывов.       — Я не хочу тебя делить. Я хочу, чтобы ты был моим.       — Чувак, я твой. Я никуда не собираюсь уходить.       — Нет, я хочу, чтобы ты был только моим, — настаивает Паркер, а его пальцы сжимают тонкую кожу на запястье сильнее. — Всё изменилось с тех пор, как ты появился в моей жизни. Ты как… ты как… ты манишь, притягиваешь. Ты как сказочная мечта, которая сладко оседает на языке. И я хочу, чтобы ты был таким только со мной.       Он заставляет Честера согласиться стать его первым парнем, а затем, всего через несколько минут после этого, он становится первым человеком, с которым Паркер переспал без резинки, и первым человеком, кого Паркер вдавливает в матрас с особо злобной страстью. Он думает о человеческом члене, когда входит в Честера особенно грубо. О том, как он развивался и стал настолько внешне непохожим на член какого-либо животного. Головка похожа на маленькую лопатку, чтобы вычерпывать семя соперника. Паркер представляет, как вычищает чужую сперму полностью, хотя знает, что тот мужчина не кончал в Честера. Всё дело в запахе. В этом чёртовом запахе спермы.       Паркер хватает парня за горло, но не сильно, не чтобы причинить боль или перекрыть кислород, а чтобы удержать Честера на месте. Когда Паркер наклоняется для поцелуя, он чувствует, как под его губами что-то отслаивается. Этот урод кончил Честеру на лицо? Что ж… может, между ними, «друзьями с привилегиями», и вправду было что-то особенное? Когда Паркер кончает, он убеждается, что он похоронен в себе и своей неуверенности гораздо глубже, смотря на то, как Честер дрожит под ним, и ничего не делая, чтобы помочь. Парень же с ленивой улыбкой говорит, что Паркер наконец освоился со всеми деталями секса.       — Прости, я был слишком груб, — тихо извиняется он и касается отметин на худом запястье. Солнце начинало уплывать за горизонт, и бледная кожа Честера, сверкая под редкими лучами, начала покрываться мурашками. — Когда я увидел, как он прикасается к тебе… я подумал, что убью его, если бы он не ушёл. Или, если бы он не был таким огромным. Я не знаю. Это впервые, когда я чувствую себя так, и мне это не нравится.       Он клянётся больше никогда не быть таким: быть настолько разгневанным и злым. Он твердит Честеру, что никогда бы на самом деле не убил бы человека, потому что хочет быть лучшим парнем, лучшим мужчиной для него.       Он нарушает это обещание менее чем через пять лет.       В первый раз Паркер убивает человека ради Честера.       На самом деле, он готов сделать всё ради Честера. Да, даже убить кого-то.       Но он не хотел этого делать. Это было ошибкой, просчётом. Случайным событием. И всё же, виной всему был Честер. Красивый, озорной, способный манипулировать людьми Честер. И он сумел найти те ниточки Паркера, за которые нужно тянуть, так же просто и непринуждённо, как и с множеством людей до этого.       Иногда Паркер не уверен: дело ли в ужасном чувстве юмора его возлюбленного, или же в глубине души Честера есть что-то большее, что так и жаждет наказания за эти «шутки». Возможно, причина, по которой ему нравится провоцировать других, заключается не только в том, чтобы посмотреть на их реакцию, но и в том, чтобы заставить их наброситься на него в ответ. Всё, что он делает, в большинстве случаев похоже на некий вызов, будь это вызов против системы, общества или самого Паркера. Каждая секунда, проведённая ими вместе, — это отличная возможность сразиться и показать себя. И пусть в повседневной жизни у них обыкновенное здоровое соперничество, но в постели…       Иногда секс просто ужасен.       Какое-то время, в самом начале их отношений, Паркер подозревал, что, возможно, у Честера были какие-то странные «наклонности». Порой их интимные встречи были отдалённо похожи на БДСМ. Отдалённо, потому что Честер боялся попросить о чём-то или даже рассказать Паркеру, чего ему хотелось на самом деле. Поэтому довольно часто он отдавал странные команды, такие как: «Дай мне пощёчину», — или: «Трахай меня в глотку, пока я не перестану говорить».       Требовать этого было немного жёстко для шестнадцатилетнего Паркера, который до недавнего времени никогда не целовался с парнем. Он не хотел причинять боль Честеру, он хотел обнять его, поцеловать в закрытые веки и сделать так, чтобы ему было хорошо. Но, чаще всего, когда Паркер не выполнял эти странные требования, он сам получал пощёчину от своего возлюбленного. Потому вскоре он смирился с этими странными приказами, чтобы самому не получать удары за их невыполнение.       Иногда Честер всё ещё предпочитает давать пощёчины. Иногда ему нравится брать контроль в свои руки.       Однако в конце концов Паркера осенило, что это не имеет ничего общего с садизмом или доминированием. Его парень на самом деле не был заинтересован в доминировании над Паркером, он не хотел видеть его на коленях, съёжившимся перед ним. В основе всего этого был вовсе не Паркер. Он просто искал необычных ощущений от «битвы». Он хотел, чтобы Паркер «сразился» с ним. Он хотел, чтобы Паркер присёк его странные требования и агрессивные нападки. Хотел прилива адреналина, который приходит с опасностью.       Когда Честер начал кусаться, Паркер научился хватать его за запястья и зажимать их над его головой, чтобы удерживать, не причиняя вреда. По ночам, когда он чувствовал, что Честер может попытаться укусить его во сне, он держал наручники под рукой. Он почти всегда был готов пристегнуть Честера к кровати. Парень извивался и сопротивлялся, но к тому времени, как Паркер оказывался внутри него, он превращался в кучу тёплой светлой слизи.       — Странно, — однажды вечером доверительно сказал ему один из старых друзей Честера. — Я никогда не видел, чтобы Честер оставался с кем-то больше месяца. Что ты сделал, чтобы он не сбежал?       «Дал ему то, что он хотел». Паркера так и подмывало произнести эти слова. Вместо этого он просто улыбнулся и пожал плечами. Они бы не поняли. Даже зная, что Честер переспал с двумя из них, они никогда не знали его таким, каким он был с Паркером. Они видели только ленивые улыбки, непринуждённый смех и то, как неуклюже он танцевал при лунном свете тёплыми летними ночами.       Их секс не всегда такой грубый и жестокий. Бывают дни, когда он нежный, медленный и с любовью. Бывают дни, когда Честеру хочется, чтобы его побаловали. Но бывают и такие дни, когда ему хочется вцепиться ногтями в кожу Паркера на спине и кусать его за плечо так сильно, пока не потечёт кровь.       Внезапный удар по лицу обычно является простым способом успокоить Честера. Простым способом, чтобы превратить ненасытного, царапающегося Честера в послушного и мяукающего. Иногда Паркер не знает своей силы, и его парню приходится надевать солнцезащитные очки, чтобы скрыть синяк под глазом.       Иногда Паркер не знает своих собственных сил, и кто-то оказывается мёртвым.       — Он был наркоторговцем, — шипит Честер, указывая на мёртвое тело на цементе. Он не пьян, но в нём уже есть пара бутылок пива, и его голос звучит невнятно и неприятно для ушей Паркера. — Ты не сделал ничего плохого.       — Ты заставил меня это сделать, — шипит Паркер в ответ. Его голос не так спокоен и безразличен. Он почти кричит. Он выпил меньше, чем Честер — он всегда пьёт меньше, чем Честер, — но алкоголь в его организме ничуть не помогает ситуации. — Ты не мог просто оставить этого мудака в покое, хотя бы в этот раз?       — Он пытался ограбить меня! — кричит Честер и вскидывает руку в воздух. Той же рукой он указывает на труп. — Он сказал по телефону, что с меня десятка, и мы едем всю дорогу сюда, думая, что с нас возьмут десять баксов, а на месте с нас пытаются содрать пятнашку за дозу?! Это нечестно!       — Тебе, блять, не надо было покупать у него кислоту! — рявкает Паркер и дёргает себя за волосы, когда подходит ко всё ещё лежащему на земле телу. Он останавливается и глядит на него сверху-вниз, после видит кровь, сочащуюся на бетон, и отворачивается, продолжая расхаживать по комнате. — Ничего не было решено окончательно. Ты мог просто сказать: «Спасибо, но нет». Просто сказать грёбанное «Спасибо» и уйти. Мы могли бы как обычно пойти к Сэму!       — Сэм больше не будет нам продавать, — отвечает Честер. Паркер слышит его звонкие шаги и поворачивается, чтобы посмотреть, как он приближается к телу. Он, кажется, совсем не боится этого зрелища, несмотря на то, что вокруг головы парня продолжает разрастаться лужа крови. Медленно, но от того не менее гнетуще и мерзко.       — Что? — спрашивает Паркер, останавливаясь как вкопанный, чтобы посмотреть на своего парня. Он наблюдает, как Честер наклоняется над телом и начинает рыться в карманах. Паркер чувствует, как под рёбрами роется неприятное чувство, а челюсти сводит от фантомных рвотных позывов. — С каких это пор?       — Наверное с тех самых, когда я перепродал немного из его запасов и не сказал ему об этом? — признается Честер, вытаскивает что-то из кармана чужих джинсов и засовывает найденное в свою толстовку. Он встает и вытирает руки об свои брюки. Парень делает шаг назад и едва не наступает в кровь. — Мне нужны были деньги!       — Я не верю тебе, — стонет Паркер и опускает руки вдоль боков. Он делает глубокий вдох, а затем ещё один. — Нам нужно позвонить в полицию.       — И что ты им скажешь, чувак? — спрашивает Честер, недоверчиво качая головой. Он подходит к Паркеру и тянется к нему одной рукой. Той же рукой, которая только что касалась трупа. Паркер приходит в ужас от этой мысли, но когда пальцы Честера касаются его лица, они оказываются такими же мягкими и тёплыми, как всегда. Длинными, тонкими и нежными. Паркер наклоняется к ладони и мягко, ласково целует её. Когда Честер вновь начинает говорить, его голос звучит тише, чем раньше. — Ты хочешь рассказать копам, что ты впал в один из своих приступов ярости и бил парня головой о землю, пока его голова не раскололась, как печенье с предсказанием? Неужели ты думаешь, что они просто дадут тебе пощёчину и скажут, чтобы ты не совал нос в чужие дела?       Почему-то из уст Честера это звучит ещё хуже, чем есть на самом деле. Паркер хотел бы всё исправить, повернуть время вспять. Он не хотел этого делать. Он никогда не был способен на убийство. Он даже не думал в этот момент, это был обычный рефлекс. Словно по щелчку пальцев. Всё произошло так быстро. Они спорили, потом кричали, потом Честер толкнул парня, а после появился пистолет и всё…       Всё как в тумане. Паркер сорвался, и всё, что он увидел, это грёбаный пистолет, направленный прямо в голову его парня, его Честера. Что он должен был делать? Встать в сторонке и наблюдать, как самого важного человека в его жизни пристреливают, как оленя? Нет. Он сорвался, потому что должен был защитить своего возлюбленного…       Но он не должен был продолжать бить парня головой о бетон, пока она не расколется, как спелый арбуз. Он не должен был позволять ярости овладеть им. Не снова.       Эта тьма внутри него… та опасная дымка в его глазах, о которой Честер говорил в тот день, когда они встретились. Та часть его самого, которая изначально привлекла к нему Честера. Это то, что он пытается держать в узде, эту ярость, гнев, всегда кипящий под кожей, и он знает что присутствие Честера в этот самый момент — это самое худшее, что может быть. Потому что Честеру нравится эта его часть. Часть, которая связывает их и не даёт и мизерной возможности уйти. Честеру нравится наблюдать со стороны, как эта первобытная, ничем не связанная часть его самого высвобождается. В такие моменты он чувствует себя зрителем в кинотеатре, когда на экране не просто фильм, а самое настоящее отражение твоей жизни.       Как бы Паркер ни ненавидел это чувство, как бы сильно он ни хотел, чтобы этой дымки не существовало, он знает, что без нее Честер давным-давно оставил бы его. Бросил бы, как надоевшего щенка или котёнка.       — Я знаю одного парня, — говорит Честер и сжимает его руку. — Просто иди, сядь в машину и жди меня. Я позабочусь об этом.       Паркер не хочет ждать в машине. Ожидание в машине само по себе та ещё пытка. Он даже не может включить свой телефон, потому что боится, что его выследят. Честер всегда пользуется ВПН, поэтому никто не сможет выяснить, что он стоял всего в нескольких сантиметрах от мёртвого тела, когда звонил сегодня вечером, но Паркер? Он никогда не видел необходимости устанавливать ВПН на свой телефон. Какая разница, если кто-нибудь выследит его? Его уже можно найти лишь по его фотографиям в Инстаграме.       Когда появляется фургон, Честер садится в машину, указывает вперёд и говорит ему ехать.       — Давай, просто поезжай домой. Об этом уже позаботились.       Он моет руки, когда они возвращаются в квартиру, а потом принимает душ. Когда он выходит, Честер сидит на кровати абсолютно голый, смотрит старые повторы «Коровки и Петушка» по телевизору в их спальне и вертит в руках бумажку с ЛСД. Он отрывает маленькую марку с кислотой и велит Паркеру высунуть язык.       — После всего, что случилось сегодня вечером?       — Это поможет тебе расслабиться, чувак. Давай.       В ту ночь Паркер впервые занимается любовью с Честером. Он по-настоящему любит его, потому что только после того, как марка растворяется на языке, а в голову наконец приходит осознание, что Честер избавился от тела, в убийстве которого он, Паркер, и виноват, он чувствует в этом поступке что-то граничащее с духовным. Они утопают в нежной страсти, которая редко возникает между ними: Честер притягивает его ближе, вместо того чтобы оттолкнуть, и шепчет ему на ухо, как сильно он его любит. В каком-то роде этот шёпот похож на монашескую песнь.       — В тот момент, когда я увидел тебя в той разрушенной церкви, я понял, что внутри тебя есть нечто гораздо большее, чем ты когда-либо мог себе представить.

***

      Второй раз он убивает человека спустя три года.       Они оба выпускники колледжа с бесполезными дипломами: Паркер по литературе, Честер — по философии. Паркер уже почти год ищет работу и в минуты отчаяния решает устроиться баристой в Старбакс или согласиться на ночные смены в Волмарте. Качая головой, Честер всегда говорит ему не делать этого:       — Тебе не нужно унижаться, чувак, я всё предусмотрел. Найди то, что тебе нравится. Или возвращайся в колледж и получи докторскую степень по литературе. Я хочу похвастаться, что я замужем за горячим учёным.       Он всё предусмотрел. Паркер ненавидит, как это звучит. Он хочет быть тем, кто поддерживает своего возлюбленного, а не наоборот. По крайней мере, он хочет взять на себя ответственность и большую часть работы, вместо того чтобы сидеть на шее своего парня и жить, как альфонс.       Прошлой зимой они купили дом. Ни у кого из них нет работы, но каким-то образом им удалось купить грёбаный дом. Он небольшой, обычный, но он принадлежит им, и всё это из-за подработки Честера.       — Чем ты занимаешься в Интернете? — спрашивает Паркер, когда любопытство съедает изнутри. Он часто просыпается посреди ночи и обнаруживает, что вторая половина кровати, на которой обычно спит Честер, пуста. Выйдя из спальни, он снова находит своего жениха, сидящим за компьютером и быстро печатающим что-то. Каким-то образом он всегда знает, когда Паркер оказывается позади него. Всегда. Потому, без какого-либо труда, он быстро переключается с Тора на Хром и притворяется, что смотрит видео на Ютубе или просматривает ленту Твиттера. — Да ладно, чел, я просто хочу знать, откуда берутся деньги.       — Это не имеет значения, — всегда говорит ему Честер, улыбаясь. — Просто не забивай голову.       Даркнет. Это совершенно очевидно. Зачем бы ещё Честеру нужен был Тор, если не для незаконного заработка? Для «лёгкого» заработка. Верно, откуда у него оказалось достаточно денег, чтобы купить дом за наличку всего через год после окончания колледжа? Чем бы он ни занимался, он делал это ещё до того, как они оба закончили учёбу. Скорее всего, ещё на первом году обучения, ведь именно тогда Честер подарил Паркеру на Рождество «Ролекс» — экстравагантный подарок, от которого у него перехватило дыхание.       Как люди зарабатывают деньги в Даркнете? Продают наркотики? Оружие? Торгуют органами? Нет, Честер не стал бы делать что-то настолько плохое, верно? Может быть, он просто хорошо разбирается в криптографии…       И всё же, чем больше Паркер размышляет об этом, тем больше его волнение и страх. Если Честер делает что-то настолько плохое, чтобы скрыть это от своего парня, тогда это должно быть что-то чертовски ужасное? Паркер знает о трупе, от которого избавился Честер. Честер, в свою очередь, знает о парне, которого убил Паркер. Они связаны убийством и содействием. Что может сравниться с этим?       Однажды, когда Честер уходит в Мак и оставляет своего парня одного, Паркер залезает в его компьютер и пытается разобраться во всём, что так давно не давало покоя. Но когда он открывает Тор, там его встречает абсолютное ничего. Ни истории, ни закладок. Ничего.       Ну, в этом и заключается смысл использования Тор, верно?       Он выключает компьютер задолго до возвращения своего возлюбленного.       И всё же теперь, когда он сделал первый шаг, чтобы попытаться раскрыть тайну, повернуть назад или оступиться просто нельзя. У них есть пара цифровых камер, крошечных, которые они использовали для съёмок, когда катались на сноуборде, горном велосипеде и совершали дальние поездки по стране на мотоцикле Паркера. Они достаточно малы, чтобы быть незаметными с небольшого расстояния, и даже если Честер их заметит, ничего не случится. Честер знает об их существовании, поэтому Паркер может сказать, что он просто проверял батарейки в камерах и забыл их выключить.       Но когда на следующее утро он проверяет камеры, даже небольшое расстояние оказывается слишком большим из-за качества съёмки, и всё, что Паркер видит, это размытый серый экран и такие же размытые буквы на нём. На следующую ночь он придвигает камеры ближе, а на третью — ещё ближе, но идея оказывается слишком глупой, и ему приходится отказаться от неё. Единственный вариант, при котором он сможет что-то увидеть, заключается в том, что он просто-напросто приклеит камеру ко лбу Честера, если только не приобретёт какое-нибудь высококачественное оборудование, которое можно будет спрятать.       Его следующая идея — загрузить какое-нибудь программное обеспечение для отслеживания. Может быть, то, которое записывает всё, что вводит клавиатура, поскольку он вряд ли сможет поместить что-либо непосредственно в Тор. От этой идеи он отказывается даже быстрее, чем от идеи с камерой. Честер просто слишком хорошо разбирается в компьютерах. Паркер умён, но подобные вещи — ВПН, Тор, программное обеспечение для отслеживания — всё это больше относится Честеру. Если он поймает Паркера, пытающегося шпионить за ним, то вряд ли они обойдутся обычной ссорой.       После этих неудачных попыток он возвращается к своему прежнему методу — просто спрашивает Честера, что он делает в Интернете. Как обычно, Честер игнорирует вопрос и вместо этого поднимает тему о том, что Паркеру стоит вернутся в университет.       — Тебе не обязательно сразу получать докторскую степень, — настаивает он, откидываясь на спинку стула и обнимая её руками. — Как насчёт магистратуры? Просто попробуй, а потом подумай, чем бы ты хотел заниматься после.       Два дня спустя он вламывается в их дом.       Ему около тридцати-сорока лет. Он достаточно взрослый, чтобы быть умным, но достаточно молодой, чтобы всё ещё быть сильным и проворным и идти на поводу у собственной ярости. Впервые за всю свою жизнь Паркер благодарен своему мочевому пузырю, потому что незнакомый мужчина врывается в тот самый момент, когда Паркер уходит туалет, и он ещё не понимает, что Честер живёт не один. Именно поэтому он не осматривает дом и не ожидает, что кто-то ещё появится позади него в любой момент.       Паркер, дрожа, стоит в дверях и вслушивается в речь мужчины. Его голос звучит сердито, даже яростно. Он выплёвывает свои слова, большую часть которых Паркер не может разобрать, потому что незнакомец почти шепчет их на ухо Честера. Он улавливает случайные слова, которые, кажется, ускользают и плывут по воздуху: дочь, семья, умер. Миллион мыслей крутится в голове Паркера, но он отмахивается от них всех, как от жужжащих мошек поздним летним вечером. Он не может позволить себе отвлекаться на слова, когда на кон поставлена жизнь его возлюбленного.       Честер глядит на мужчину снизу-вверх широко раскрытыми глазами и дрожит всем телом. Пистолет был прижат к его лбу так сильно, что после наверняка останется неприятный синяк. К счастью, он достаточно умён, чтобы не смотреть в сторону дверного проёма и не выдать присутствия другого человека в доме. Паркер не знает, в курсе ли Честер, что он рядом и пытается найти выход из ситуации, но он надеется, что Честер в курсе, что Паркер сделает всё, чтобы защитить его.       Он и сам не понимает, как в его руках оказывается Ругер. Технически говоря, это пистолет Честера. Паркер любит стрелять так же сильно, как и его парень, но он предпочитает использовать охотничьи ружья вместо пистолетов. Но Ругер рядом, буквально за углом. Он спрятан в верхнем ящике комода, который стоял рядом с дверью в ванную. Паркер двигается медленно: достаёт пистолет, пригибается и пытается быть незаметным. Незваный гость настолько обезумел от злости, что каким-то образом пропустил равномерное движение ящика, скользящего своим деревянным каркасом по деревянной стенке комода.       Когда Паркер стреляет, он не думает. Он спускает курок и следит за тем, как мужчина падает. Он падает назад, немногим дальше от Честера, но не сверху. Ловкость рук и никакого мошенничества. Честер мгновенно вскакивает с дивана и давится рванными, паническими вдохами. Он бросается в руки Паркера, а его губы прижимаются к его губам так сильно, что он, возможно, выбил своему возлюбленному зуб. В этом поцелуе нет ни капли сексуального и ни грамма любви. Это поцелуй облегчения и благодарности.       Он плачет, когда благодарит Паркера за спасение его жизни, а после и вовсе начинает рыдать.       — Это… это просто шок, — говорит он, когда Паркер трогает его за плечо, спрашивая, всё ли с ним в порядке. — Я думал, что я… что он меня… Но потом ты… Я так сильно тебя люблю.       Паркер держит Честера и прижимает к своей груди, пока он не перестаёт плакать. Затем он, довольно сухо, говорит, что собирается позвонить в полицию.       — Что? Нет, чувак, ты не можешь вызвать полицию!       — Чел, этот парень вломился в наш дом и пытался убить тебя, — невозмутимо говорит Паркер. — На полу нашей гостиной лежит мёртвое тело. Это не как в прошлый раз. Это самооборона.       — Нет! — рявкает Честер и дёргает руку Паркера, в которой тот держал телефон. Поражённый, он роняет мобильник, и Честер быстро прячет его за спину, где Паркер не сможет его достать. — Ты не понимаешь, чувак. Я знаю этого парня. Я знаю, почему он пытался убить меня.       — Ты знаешь этого парня?! — почти кричит Паркер и указывает на труп. — Тогда кто он, чёрт возьми, такой?       — Я не могу тебе сказать, — бормочет Честер, отворачивая голову вниз и влево, чтобы не глядеть в глаза Паркера. — Слушай, теперь всё в порядке, хорошо? Это был всего лишь обезумевший придурок. Я обещаю, теперь мы в безопасности. Никто не будет скучать по нему. Нам просто нужно избавиться от его тела, и всё будет в порядке.       — Я только что прострелил парню его грёбаную голову, чтобы защитить тебя, — говорит Паркер, хватая Честера за плечи, чтобы попытаться вразумить его. — Самое меньшее, что ты можешь сделать, это сказать мне, что, чёрт возьми, сейчас произошло!       Честер только качает головой. Его глаза опущены в пол. Вздохнув, Паркер отпускает его и протягивает руку, чтобы провести пальцами по светлым волосам.       «Хорошо, дыши. Вдох, выдох, вдох, выдох. Успокойся и рассуди. Вы живы. Ты жив, Честер жив. А этот чувак — нет, верно? Нет, он определенно мёртв, ведь чёртова пуля только чудом не вышибла его мозг».       В их гостиной лежит мёртвое тело, а на счету у Паркера теперь два трупа. Дрянная ситуация, но Честер здесь. С Честером всё в порядке. Честер любит его, и он любит Честера. Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Честер… Честер обо всём позаботится, как и в прошлый раз, верно?       — Те парни, которым ты звонил в прошлый раз…       — Я с ними больше не общаюсь, — тихо говорит Честер и замолкает. Они оба молчат ещё некоторое время. — Тебе не обязательно, я могу сам.       — Нет, — отвечает Паркер. — Нет. Я не буду заставлять тебя. Мы сделаем это вместе.       Совместное избавление от трупа никогда не входило в десятку лучших свиданий по мнению Паркера. И всё же, когда солнце начинает лениво ползти вверх, когда они выходят из леса, он не может не думать о том, как красиво очерчивает Честера лёгкая оранжевая дымка рассвета. Даже с кровью на лице и с грязью в его светлых волосах, Честер выглядит потрясающе. Паркер берёт в руки его лицо и наклоняется, чтобы поцеловать. Это нежный поцелуй, в нём не осталось ни крупицы прежнего отчаяния. Честер выглядит усталым. Паркер тоже. Его мышцы жутко болят.       — Что, если его найдут?       — Никто не станет этого делать, — обещает Честер, бросает на возлюбленного быстрый взгляд и снова опускает глаза на дорогу под ногами. Они осторожно переступают через ветви, растения и высокую траву, избегая острых камней на своём пути. — Он из среднего запада. Огайо, или Иллинойс, или Айова, я не помню. Не знаю. Никто не додумается искать его здесь. Кстати, у тебя есть какие-нибудь идеи, где мы находимся, потому что мне кажется, что мы заблудились?       — Я слышу машины, — уверяет его Паркер. Да, они потерялись. Но они могут спастись. Как только они найдут дорогу, они смогут следовать по ней обратно к своему грузовику. — Давай, сюда.       Они всё ещё были в лесу, когда наткнулись на здание. В слабом свете раннего солнца оно казалось домом. Домом с небольшой, остроконечной крышей. Честер прерывает их молчание, замечая, что странно строить дом посреди леса.       — Раньше здесь всё было по-другому, — говорит Паркер, понимая, где они находятся. Он указывает вниз по тропинке, где с лёгкостью может услышать звук движущейся воды. — Там, внизу, раньше была мельница. Лодки плыли вверх и вниз по реке. Это то, что искали старые поселенцы: какой-нибудь водоём, чтобы облегчить свою жизнь и путешествия. Что ещё нужно городу?       — Надворные постройки? — спрашивает Честер, немного ускоряясь, чтобы не отставать от Паркера, когда он устремляется вперёд, направляясь к зданию, которое казалось огромным, стоило им подойти совсем близко.       — Церковь, — бросает Паркер через плечо. — Все города нуждаются в церкви. Церковь — это место, где люди собираются физически, чтобы стать единым целым духовно.       Они стоят вместе в высокой жёлтой траве и глядят на каменное здание. Древний травяной сад отца Джозефа выглядит таким же мёртвым и коричневым, как и всегда.       — Должны ли мы войти? — спрашивает Честер, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Паркера. — Нам можно войти?       — Церкви — это святилища, — говорит Паркер и делает шаг вперёд. Всего через пару секунд он слышит, как Честер шелестит травой позади него. — Здесь жалуют всех.       — Даже грешников?       — Особенно грешников.       Паркер не был в церкви с той самой ночи, когда они встретились. Он не может объяснить, почему, но, скорее всего, дело было в страхе. Он был слишком напуган, чтобы прийти. Он чувствовал, что его застыдят и разоблачат в его грехах, как в одном из тех снов, в которых он просыпается совершенно голым в кабинете английского языка в девятом классе. Слишком много глаз, слишком много благочестивых душ.       Он не знает, почему ему никогда не приходило в голову найти заброшенную церковь вместо действующей. По сути, это всё ещё церковь. Всё ещё святое место, где можно помолиться.       В вестибюле они находят несколько свечей, оставленных кем-то — может быть, такими же грешниками, как они сами. Или невинными, какими они и он, Паркер, в особенности, были раньше. Он поджигает одну, наклоняет голову и начинает читать молитву, которая всё ещё не стёрлась из памяти. Он говорит тихо, так тихо, что даже Честер, стоящий прямо за его спиной, не слышит священных слов. Казалось, что Паркер не шепчет, а просто двигает губами, боясь обратиться к Богу как раньше.         — Ты хочешь побыть один? — осторожно спрашивает Честер. Он пытается быть внимательным, надеясь, что Паркер оценит подобную заботу по достоинству. Он знает, что Честер не понимает и не принимает этого, ничего из этого. Не только католицизм, но и религию в целом. Его воспитали атеистом, и единственное слово, которому он когда-либо следовал, — это его собственное. «У тебя есть только одна жизнь, используй её по-максимуму!»       Может быть, это действительно так. А может, после смерти их ждёт новая, духовная жизнь. Они попытаются пробраться в рай, но их легко стряхнут на несколько кругов вниз. Честера за атеизм и легкомыслие.       Паркера за кровь на его руках и за тьму, которая плещется в нём с самого рождения.       — Нет, — говорит Паркер и поворачивается к своему жениху. — Пойдем, посидим немного. Ты нужен мне прямо сейчас.       Впервые в жизни Честер не сопротивляется и не протестует. Он не возражает против просьбы и не насмехается над ним. Он просто сидит рядом на деревянной скамейке и даже не ёрзает. Он не знает, как молиться, возможно, даже не хочет ни знать, ни делать этого, но он складывает руки между коленями, как бы копируя позу Паркера.       Это комната, где он впервые увидел Честера. Возможно, это та самая скамейка, на которой он сидел в тот день. Память Паркера об этом событии начинает стареть, и мелкие детали начали ускользать, как песок из ладоней сквозь пальцы. Что он увидел, когда впервые взглянул на Честера в лучах заходящего солнца? Ангела. Он думал, что он ангел. Позже ему пришло в голову, что Честер самый настоящий демон.       Сейчас?       Он смотрит в его сторону, и видит, что вместо заходящего солнца светлые локоны облизывает восходящий диск. Глаза Честера сегодня не серые и не голубые, а какие-то зелёные. Может быть, бирюзовые. Он всё ещё выглядит как ангел, но Паркер знает, что скрывается за этой невинной оболочкой. Он знает, что Честера притягивает тьма внутри него, потому что она имитирует его собственную тьму. Ни один из них не ангел, но, возможно, они и не демоны. Они два человеческих существа. Два ужасно ущербных человеческих существа, застрявших в созависимых, токсичных, и в то же время чудесных отношениях, и, несмотря ни на что, Паркер знает, что прямо сейчас предпочёл бы быть здесь, в этой заброшенной церкви, с ним, с Честером, с его Честером, чем лежать в постели с любым другим мужчиной или женщиной.       Не часто бывает так, что человек бросает на вас один взгляд и читает вашу душу. Ещё реже, что он, прочитав вашу душу, решит, что хочет большего. Увидеть, узнать, почувствовать, сотворить.       К тому времени, как он поднимает голову, Паркер чувствует себя намного легче. Пребывание здесь помогло ему прочистить мозги. Он словно вернулся домой, хотя в этой церкви он был всего один раз в своей жизни. В дом своих родителей он возвращался десятки раз после той экскурсии.       Ему легче, но он ещё не осознал до конца, как же сильно он соскучился по этому месту и по церковной жизни. Ему спокойно, но он жалеет, что у него нет с собой чёток, чтобы просто перебирать их, пока он сидит здесь, размышляя о разных вещах.       — Ты всё ещё думаешь, что я призрак?       — Что?       Паркер улыбается про себя и качает головой, глумясь над собственной маленькой шуткой. Он встаёт, и скамья жалобно скрипит. Паркер протягивает Честеру руку и поднимает его на ноги.       — Ты хочешь пойти и поцеловаться в кабинке для исповеди? — спрашивает он и стирает с щеки парня уже подсохшую кровь.       — Серьёзно? Прямо сейчас?       — Ну, на этот раз нас никто не остановит, не так ли?