The canvas is getting warmer

Бледная ладонь снова, в наизусть заученном движении, берет кисть, и без простейшего наброска будущей картины приступает к вырисовыванию уже родного лица на жесткой поверхности холста. Образ возлюбленного плотно застывает в сознании и явно не спешит растворяться на едва узнаваемый силуэт, неумолимо рассыпаясь в самой корке подсознания, будто милостиво дает Альбедо больше времени на более выразительный портрет, как мило. Но Альбедо всё равно как можно быстрее пытается отобразить главные и самые выразительные черты, из которых образ будто сам воссоздавался на льнаной поверхности. Блондин, до совсем фантомной боли в суставе ладони, перебирает различные кисти и, не поспевая за собственными мыслями и всё еще терпеливо сидящим в сознании им лихорадочно мешает краски в поисках нужного, правильного оттенка. Всеми поджилками, пальцевыми артериями чувствует: здесь и сейчас у него нет ни малейшего права на ошибку, он не смеет сделать что либо из категории всеобщеприятного «неправильно», когда это «что либо» касается него. Кажись, когда-то это началось ввиду сновидения с его присутствием. А возможно сознание Альбедо решило попросту сыграть с ним довольно обидную шутку, явно зашедшую за рамки разумного. Считанные волоски кисти почти невесомо очерчивают лимб роговицы, придавая глазу чуть более яркого оттенка на самом его краю. Зрачок всегда был немного заострен в четырех местах, так и норовящимся назваться формой четырехконечной звезды, Блондин сам не до конца понимал, почему раз за разом придает этой части глаза такую форму, это просто казалось правильным, особенно во время самоотдачи холсту, когда разум и здравое мышление ускользают в небытие. Альбедо самозабвенно прорисовывает каждую малейшую деталь роговицы, теперь совершенно не беспокоясь о затраченном времени или собственных силах. Возможно, он бы даже мог весь последующий год посвятить тому, чтобы довести до идеала детализацию одной лишь радужки, будь у него такая возможность. И он ни в коем случае не посмеет скоротить процесс на замешивании сотни оттенков синего. И он так же ни в коем случае не позволит себе облегченно вздохнуть, когда самым кончиком ставит яркую точку блика где то в промежутке зрачка и радужки, про себя отмечая, что глаза опять вышли до ужаса живыми, так и норовящими посмотреть на художника через плотную ткань холста с фантомной теплотой. Это пугало. Впервые он предстал перед Альбедо совсем размытым пятном, но мученическое, будто первобытное желание разглядеть, изучить глазами образ личности, чей силуэт так не давал покоя, напрочь отпечаталось на сетчатке глаза и медленно осело на подсознании, не давая ни единой минуты внутреннего покоя. В сновидении Альбедо обреченно гнался за любой относительно четкой деталью: будь то отросшая сзади прядь, аккуратно очерчивающая широкое плечо или едва заметные родинки на открытой взору шее, преимущественно на правой ее стороне. Однако левая часть лица никогда не была чем либо четким, даже когда с относительной легкостью можно было заметить обкусанные губы и тонкий длинный шрам, огибающий линию скулы. Лишь иногда замечался тонкий ремешок черной повязки, упрямо не дающей взглянуть на хотя бы размытые очертания левого глаза. Каждую напрочь запомнившуюся родинку аккуратно прорисовывает поверх смугловатого лица и шеи, каждый раз не сдерживая в себе порыв оттойти на два шага назад от мольберта и оценить общую ситуацию. И каждый раз прийти к выводу что с каждым малейшим штрихом «что-то» потаенное, скрытое от всякого здравого мышления, показывающееся только во время процесса воссоздания его лика, отзывается в где то внутри совсем тихим, скребущим стоном. «Оно» так и норовит назвать его кем-то намного большим, чем просто «родным», будто этого слова попросту не хватает. Так и скрежет подкорку мозга будто старается что-то вспомнить, что-то, за пределами его нынешней, Альбедо, жизни. Что-то так умело ускользающее прямо из рук каждый раз, когда здравое мышление постепенно возвращается к блондину. Альбедо мог покляться: все материалы которые когда либо у него имелись — все, хоть раз, но принимали участь в воссоздании его портрета. И Альбедо ни в коем случае не постыдиться сказать, что большая часть его стипендии уходит как раз таки на пополнение любимых материалов, которыми, по неизвестным даже самому Альбедо причинам, было намного приятнее и правильнее вырисовывать именно его образ. Да и блондину было ни одной минуты не жалко в очередной раз тратиться, если позже он сможет снова нарисовать столь излюбленный образ, будто это уже стало подобно долгожданному глотку свежего воздуха среди нескончаемой его нехватки. И с моральной точки зрения это уже действительно стало личной зависимостью Альбедо — блондин банально не мог уснуть пока дрожь на самых кончиках пальцев снова толкает в самую пропасть, откуда уже какого-то четкого выхода не виднелось. Заставляет снова браться за заостренно заточенный карандаш и вырисовывать острые черты излюбленного лица, пока не обретет временный покой. И Альбедо все так же, как в первый раз, удивляется: Почему все портреты, с его участием всегда вырисовывались будто инстиктивно? Блондину никогда даже не требовалось и нескольких секунд чтобы вспомнить самые мельчайшие детали в его образе — они будто самостоятельно отображались на холсте, что иногда создавало совсем призрачное ощущение собственного безучастия в воссоздании портрета. Будто лишь тот самый внутренний осадок в самых потаенных уголках подсознания подсказывал как правильно: будто знал его намного дольше, чем сам Альбедо мог лишь представить. Впервые на законченной картине с ним есть и сам Альбедо — хоть и в виде лишь поверхностных мазков, в которых конкретный образ невозможно было бы разобрать, но он есть. Над неким подобием автопортрета блондин и не думал стараться, все-таки попытки изобразить самого себя всегда были далеки от успеха — обычно заканчивались тем, что Альбедо попросту не мог дать конкретного описания чертам своего же лица, что уж говорить о хотя бы приблизительном перенесении их на рабочую поверхность. Альбедо секундно обводит взором всю площадь стены, усеянной различными портретами с его присутсвием: от сделанных на скорую руку, будто бы наотмашь, но в которых все равно виднелась банальная аккуратной и отточенность линий, штрихов. И до относительно крупных картин, на некоторые из которых был затрачен и не один день, и не одна неделя. Альбедо точно стал зависим от него. И теперь проходясь уже взглядом по новоиспеченной картине, субъективно оценивая общую ситуацию, еще не до конца вернув к себе способность мыслить в полной мере рационально, Альбедо снова не может не отметить про себя каким же все-таки родным он стал за полгода, с момента первого сновидения с его участием. Блондин даже имени его не знал, и никогда не осмеливался дать какое-нибудь на свой вкус — Некогда не будучи стороронником моральных принципов, посчитал это крайне неправильным и непозволимым по отношению к нему. Альбедо никогда не сомневался в своих способностях — Он вполне умелый художник и может зарабатывать приличные суммы на своем творчестве, но при взгляды на все работы с его участием чего-то всегда так критично не хватало. «Что-то», то самое внутреннее сильнее прежнего бушевало, напоминая о себе когда процесс очередного портрета подходил к концу, и настойчиво подталкивало Альбедо прикоснуться — убедиться, что преграда к возлюбленному в виде ткани холста все еще материальна, и каждый раз Альбедо будто в голове слышал как это «что-то» грустно всхлипывало и мученически стонало от опровержения этой теории. И сейчас это повторялось вновь, будто в первый раз: Альбедо, чуть не вляпался в еще не засохшие слои маслянной консистенции краски, успев себя отдергнуть. В считанных миллиметрах от недавно рабочей поверхности блондин в застывает немом изумлении: Самыми кончиками пальцев чувствует тепло. Ни с чем не схожее тепло человеческого тела. Почему-то кажущимся таким родным, таким мягким, фантомно обволакивающим собой все внутренности и дарующее сознанию и «тому-самому» в его подкорке секундный покой. Теплота совсем невесомо ускользает из рук вместе с этим и возвращается здравый разум, и Альбедо все-таки находит нужным просто попытаться поймать его где то в атмосфере — конечно же, безуспешно. Блондин давно начал подозревать что сходит с ума ввиду нынешнего положения всей ситуации, но в тот же момент приходит четкая, вызженная в кости мозга мысль: «А остался бы Альбедо при уме, воспрети ты ему в ту же секунду раз за разом воссоздавать портреты возлюбленного, такого родного человека?" Ответ призрачно проскальзывает в бледных пальцах, так и норовящих ощутить его тепло. Такое близкое и такое далекое — длинною лишь в толщину ткани холста. И этот же ответ нашел свою обитель где то внутри, что с оглушающим разбивалось о землю каждый раз, когда Альбедо просыпался в холодном поту после очередного сновидения с его участием. Видимо, выбора как такого ему не предоставили.