Humble pie

      Кацуки часто думал, что если бы у него была возможность вернуться обратно в прошлое, то он бы точно знал, в какой момент своей жизни он бы это сделал. В конце концов, именно всего один пятничный вечер стал поворотной точкой, после которой всё изменилось и больше уже никогда не было прежним.       В тот день, когда он сказал Деку непростительные жестокие слова. В день, когда он позволил злодею похитить Изуку. В день, после которого никто больше не видел Изуку Мидорию живым.       Кацуки казалось, что во всем случившемся должна быть какая-то злая ирония, потому что он не только был тем, кто посоветовал задроту покончить с собой: Бакуго был последним, кто вообще видел его живым. Черт, с тем же успехом Кацуки мог назвать себя тем, кто прямо поспособствовал его похищению! Если бы только он был тогда быстрее, сильнее, умнее! Если бы он не был настолько жалким и самонадеянным!       С тех пор успело пройти больше десяти лет, но события того дня прокручивались в его памяти, словно на кинопленке.       Вот просторный опустевший класс в Альдере, когда он, самоуверенный пацан, собирающийся стать героем, ни больше ни меньше, бросает в лицо Изуку слова, которые хочет стереть из своей памяти и которые намертво запечатаны в ней, как выжженное на коже клеймо; вот он идет гулять вместе со своими лакеями, рассуждая о том, как его раздражает тупица-Деку с его несбыточными мечтами; вот он замечает высокого мужчину в темной одежде, который несет на руках бессознательного школьника…       с копной подозрительно зеленых волос…       в грязной, заляпанной какой-то зеленой жижей форме их школы… что?!       Какого черта?!       Кацуки помнил, как бросил статистов, которые даже не заметили ничего странного, и помчался вслед за мужчиной, который уже успел скрыться из вида. Не думал тогда ни о чем: только о том, что в руках неизвестного Деку, который наверняка умудрился попасть в какую-то опасность и теперь нуждался в помощи.       Если бы он только позвал кого-нибудь на помощь! Вокруг, черт побери, было полно народу, где-нибудь поблизости не просто могли быть герои – чертов Всемогущий в тот момент был в этом самом районе!       Но нет! Разумеется, нет, пятнадцатилетний Кацуки был уверен в своей способности справиться со всем самостоятельно. Разумеется, это ведь был просто Деку и просто какой-то второсортный слабый злодей, который промышлял похищением беззащитных слабых придурков – кому еще бы понадобился Деку?!       Ему даже не пришло в голову действовать осторожно: Кацуки просто ввалился в пустой переулок, и закричал, привлекая к себе внимание: – Эй, старый извращенец или кто ты там?! Положь Деку на землю и отойди, пока можешь!       К его удовлетворению, человек и правда остановился, хотя и не спешил оборачиваться, и это дало Бакуго возможность рассмотреть его лучше, и впервые с тех пор, как он кинулся в погоню, Кацуки вдруг засомневался в правильности своих действий. В конце концов, ему нравилось думать о себе как о расчетливом и хитром бойце, но он не мог не признавать, что в такие моменты, когда эмоции брали над ним вверх – будь то страх за беззащитного, бестолкового Деку или желание показать себя и победить какого-нибудь хромого злодея, он нередко действовал раньше, чем успевал подумать.       Кацуки, возможно, стоило бы подумать, потому что его противник казался просто огромным. Пусть не настолько высоким, как Всемогущий или Старатель, но всё равно очень рослым, что было более важным, в прекрасной физической форме: даже сквозь его черную кожаную куртку с капюшоном и джинсы Кацуки мог разглядеть бугрящиеся мышцы. Внешний вид незнакомца, особенно со спины, не давал ему никаких указаний на его причуду, но было ясно, что у злодея будет преимущество даже в том случае, если он просто решит использовать свою физическую силу.       Наконец, когда прошла, казалось бы, целая вечность, мужчина медленно повернул голову, и к досаде Кацуки, он так и не смог разглядеть его лица: на человеке была низко надвинутая кепка, поверх которой был накинут капюшон, нижнюю половину лица закрывала черная тряпичная маска, а глаза были скрыты широкими солнечными очками.       Кацуки стиснул кулаки и расправил плечи, готовясь к драке. – Ну? Ты слышал меня! Отпусти его, урод, кому сказано!       Со стороны злодея послышался смешок, и Кацуки удивленно моргнул. Это была совсем не та реакция, которую он ожидал. Он опешил еще больше, когда смех стал становится громче и громче, пока и вовсе не превратился в полномасштабный хохот, практически доходящий до истерики, заставляя Кацуки напрячься уже по-настоящему.       Одно дело, если это был какой-нибудь тупой грязный злодей, который позарился на беззащитного Деку. Совсем другое, если речь шла еще и о сумасшедшем. Безвольное, бессознательное тело задрота, в конце концов, всё еще находилось в объятиях этого странного человека, который обеими руками прижимал задрота к себе так, словно Деку совершенно ничего не весил.       В конце концов, Кацуки просто не мог терпеть, что этот урод совершенно не воспринимал Бакуго всерьез – он терпеть не мог пренебрежения в свой адрес. Подгадав момент, когда мужчина слегка согнулся, Кацуки ринулся вперед, на ходу раскрывая ладонь, поверхность которой уже нагревалась, готовясь произвести взрыв, размахнулся и уже было хотел нанести удар, когда мужчина внезапно выпрямился с Изуку в руках, и до Бакуго внезапно дошло, что всю тяжесть его атаки почти наверняка примет именно Деку – особенно если урод решит прикрыться телом задрота.       Будь у него хотя бы немного времени на размышления, он бы догадался, что в имеющихся условиях это могло быть меньшим из зол и бить стоило даже тогда, но Кацуки замешкался и секундное замешательство решило судьбу Деку. Его противник не позволил ему оправиться: тяжелый ботинок с металлическими вставками врезался ему в живот с такой силой, что ему показалось, что удар заставил его внутренности сплющиться, а в следующий момент тело Кацуки с не меньшей силой отброшено назад. Спина, а затем голова с хрустом врезались в кирпичную стену, прежде чем он рухнул на колени, пытаясь справиться с внезапной тошнотой и быстро мутнеющим сознанием.       В голове звенело от боли, перед глазами всё расплывалось, всё тело ощущалось как один большой ушиб – Кацуки на мгновение совершенно позабыл, где и для чего он тут находится. И ему не дали времени прийти в себя: едва ладони Кацуки коснулись грязного, покрытого всевозможным мусором переулка, как мужчина набросился на него с какой-то звериной яростью – он, очевидно, успел опустить Изуку где-то тут, на землю, и теперь его руки были совершенно свободны, чем ублюдок не преминул воспользоваться. – Маленькое самоуверенное дерьмо! – прорычал приглушенный маской голос над его головой. – Кто-то уже давно должен был научить тебя манерам!       Кацуки собирался зарычать в ответ, его ладони сжались, собираясь схватить и взорвать стоящую перед его лицом ногу, но прежде чем он успел шевельнуться, его схватили за волосы, слегка оттягивая голову – только за тем, чтобы дернуть её вперед, заставляя встретиться прямо с летящим прямо в лицо коленом, которое только чудом не разбило ему нос.       Это, впрочем, не было особо сильным утешением, потому что всё последующее превратилось для него в одно большое смазанное пятно воспоминаний, основным из которых была боль и невозможность вырваться. Его нападающий был абсолютно безжалостным, нанося ему один удар за другим. Любые попытки Кацуки сопротивляться гасились в самом начале, и, что сводило его с ума годами позже, так это то, что злодей, казалось, абсолютно точно знал, как Кацуки будет себя вести, предугадывал и сводил на нет любые попытки вырваться.       К тому моменту, как мужчина закончил, Кацуки уже едва мог находиться в сознании, а его окровавленные пальцы упрямо цеплялись за чужие джинсы, пропитанные кровью самого Бакуго. Какая-то часть его упрямо требовала, чтобы он держался до конца, напоминая, что он не один и что тут, в нескольких шагах от него, находится Деку: как только Кацуки отключится, беспомощный задрот окажется один на один с этим монстром.       Мужчина смахнул его со своей ноги, будто назойливое насекомое, и собрался уходить, и Кацуки сделал последнее усилие, пытаясь подняться и преследовать его, но его ноги заскользили по земле и он со стоном рухнул обратно.       Его невыносимо мутило и сознание почти готово было ускользнуть от него. – Не смей… – прохрипел он, и даже для самого Кацуки голос прозвучал жалко и надломленно. – Я с тобой… еще… еще не закончил…       В ответ он услышал только смешок. Кацуки изо всех сил напрягал зрение в последней попытке запомнить какие-нибудь черты незнакомца, которые позже помогли бы ему и полиции разыскать преступника, но всё, что он оказался способен разглядеть – это хищные зеленые глаза, выглядывавшие из-под приспущенных черных очков, в которых застыло какое-то знакомое выражение. – Это всё, на что ты способен? Жалкое же зрелище, Бакуго Кацуки, – насмешливо протянул голос, прежде чем Кацуки погрузился в темноту.       Он так никогда и не был способен сказать, был ли этот голос реальным или ему просто послышалось, потому что откуда незнакомому злодею знать его имя?       Годы спустя Кацуки не мог избавиться от чувства, что услышанные слова были ничем иным, чем его собственным внутренним голосом, который пытался заставить его принять суровую правду: Бакуго Кацуки был чертовым слабаком, который оказался не в состоянии защитить человека, который нуждался в этом больше всего, и в результате потерял кого-то, чью ценность по своей глупости даже не мог оценить.       Это был самый жестокий и мучительный урок смирения в его жизни.       После того как Изуку пропал, ничего уже не было прежним.       Тетушка Инко была безутешна. Исчезновение Изуку серьезно подкосило её, и несчастная женщина начала стремительно таять на глазах. Последний раз, когда Кацуки слышал о ней, был несколько лет назад: тогда женщина собиралась переезжать в штаты вместе с мужем, который вернулся на какое-то время в Японию, и с которым она сблизилась на фоне общего горя – по словам общих знакомых, Инко говорила, что ей больно находиться в доме, в котором всё напоминает ей о Изуку, но Бакуго не знали, сколько в этих словах правды.       Её отношения с родителями Кацуки испортились еще тогда, вскоре после исчезновения Изуку, и хотя никто и никогда не обвинял ни в чем Кацуки, особенно с тем, в каком состоянии его нашли в том опустевшем переулке, и с несколькими неделями в больнице, которые понадобилось провести, чтобы вылечиться, он всегда знал, что ответственность за исчезновение задрота лежит на нем.       После того, как полиция пришла в их школу расследовать подробности исчезновения Изуку, вскрылись неприятные подробности отношения к беспричудному мальчику и еще нескольким детям, подвергавшимся травле по тем или иным причинам. Кацуки, который на тот момент всё еще восстанавливался после травм, чудом избежал всей этой шумихи, однако оглядываясь назад, он не мог не думать, что Изуку невольно удалось повлиять на других людей и заставить их жизнь измениться к лучшему. Впрочем, к тому моменту его собственные взгляды на Изуку уже были на этапе изменения.       Потому что помимо всего прочего, сам Кацуки тоже больше не чувствовал себя прежним. Его гордость и уверенность в себе серьезно пострадали, все прежние действия и поступки теперь виделись в новом свете, не говоря уже о его отношениях с Деку и его взглядом на задрота в целом.       И словно этого было мало, в Кацуки постепенно нарастало недовольство героями и обществом в целом. Чем больше он об этом думал, тем меньше находил смысла в произошедшем. Как вообще могло случиться так, что какой-то вшивый злодей, который даже не удосужился использовать свою причуду, в течении продолжительного времени спокойно, почти с садистским наслаждением избивал одного школьника, а потом просто взял и унес другого в неизвестном направлении так, что этого совершенно никто не заметил? Как черт возьми получалось так, что поиски Деку продолжались дни, недели, месяцы, годы, наконец, но полиция не могла найти ни единой зацепки?       Изуку и его похититель как будто просто взяли и провалились под землю – словно их никогда не существовало, а все вели себя так, будто это так и было, потому что единственным пострадавшим был какой-то беспричудный "никому ненужный ребенок".       Еще хуже стало, когда выяснилось, что Деку в тот день умудрился подвергнуться нападению даже не одного, а двух злодеев: не ранее, чем за полчаса до того, как Кацуки встретил похитителя, на Изуку успел напасть злодей, которого упустил не просто кто-то, а сам Всемогущий.       Гребанный, будь он проклят, Всемогущий! Кацуки не мог не поражаться этому: почему абсолютно все, кого Изуку доводилось встречать на своём пути, должны были подводить его?!       Как позже узнал Кацуки, разбросанные повсюду останки Грязевого злодея были обнаружены под пешеходным тоннелем, через который задрот возвращался домой, и прямо там же были найдены вещи Деку – оставленный на земле желтый, покрытый отвратительной слизью рюкзак и мокрый, сожженный ранее Кацуки дневник, который задрот, вероятно, выловил из пруда.       Никто не мог в точности сказать, что именно случилось, потому что один участник событий был мертв, а Изуку и второй злодей просто исчезли, как будто их никогда не существовало.       Изуку так и продолжал оставаться для него пропавшим без вести даже годы спустя, несмотря на то, что полиция уже давно объявила его мертвым. Кацуки было всё равно. Бакуго решил, что не поверит в то, что задрот умер, до тех пор, пока не увидит его тело и не выяснит, что именно случилось с ним в тот день, кем был его таинственный похититель и куда в итоге он унес бессознательного Изуку.       Именно это желание докопаться до правды со временем стало его новым топливом для стремления преуспеть на стезе героизма: обладая ресурсами высокорангового про-героя, он мог не только вести расследование лично, но и продвигать безуспешное дело, на которое все уже давно поставили крест в полиции.       …к сожалению, как бы высоко он не забирался, сколько бы усилий не тратил, к каким только людям не обращался – ничто из этого не давало результатов и его поиски за многие годы так и не помогли ему продвинуться в понимании того, что же случилось с ним и Изуку в тот роковой день. Надежда постепенно сменялась отчаянием, искреннее желание помочь и исправить случившееся – болезненной одержимостью и стремлением добиться хотя бы чего-нибудь.       Казалось, что с годами воспоминания о его маленьком хрупком друге детства, которого он глупо оттолкнул от себя только для того, чтобы так жестоко и резко потерять, должны были бы ослабнуть и начать стираться, но с Кацуки всё было иначе. Он не мог позволить себе забыть Изуку – не тогда, когда Бакуго, казалось, был единственным, кто хранил память об этом мальчике. Черт, да даже Инко в какой-то момент смирилась и устроила скромные похороны с пустым гробом, которые Кацуки, несмотря на устроенный старой каргой скандал, наотрез отказался посещать.       Изуку, который в его памяти так навсегда и остался пятнадцатилетним худощавым подростком с большими амбициями и не менее большим сердцем, с годами начинал казаться ему лишь милее и дороже. В отличии от живых людей, которые имели свои недостатки, порой проявляли дурные стороны характера и имели склонность стареть – его Изуку оставался всегда молодым, бесконечно добрым и светлым человечком, потерю которого он оплакивал, не переставая винить себя за случившееся.       Его Изуку всегда оставался для него идеальным.