Маски

      Луна любила считать на небе звёзды, пусть никогда не доходила дальше пары десятков. Слишком много на чёрном было ярких точек, а иногда они срывались и стремительно падали вниз, позволяя озвучить мечту.       Когда-то Луна загадывала петь. Стоять на сцене, где ярко светят софиты, так сильно напоминавшие звёзды, и растворяться в музыке, забывая обо всём. Мечта сбылась, но взамен забрала самое важное на свете. Неужели небеса брали плату за исполнение желаний?       Луна больше не мечтала. Она иногда считала звёзды, стоя в кромешной темноте, но не загадывала ничего, когда они срывались с небосклона и сгорали в слоях атмосферы. Желание осталось одно — вернуть сестру, но Луна больше не маленькая девочка, Луна больше не верила в чудеса.       На Сеул неспешно наступала ночь. Шаг за шагом она укрывала шумные улицы, зажигала фонари и звёзды, гасила в окнах свет. Начинался дождь. Эта весна — первая, но далеко не последняя без Союн — была жаркой и пыльной, и прохладные капли так кстати прибивали к горячему асфальту пыль. Они разгоняли ночных путников, позволяя Луне не привлекать к себе внимания, потеряться в тишине.       Луна любила дождь, как любила звёзды. Поэтому сейчас, спустившись с высокого крыльца, она не бежала, не пряталась, наоборот: запрокинула голову, подставляя каплям лицо. На ней не было плаща, пальцы не сжимали зонт — беззащитная перед стихией, но, наверное, в этот момент впервые за полгода счастливая. В этом дожде находилось успокоение, он словно смывал слой горя, однако Луна знала, что слоев этих — не счесть. Но сейчас избавиться даже от одного равнялось празднику.       Здесь авто были редкими. Своим светом они освещали фигуру, что застыла, широко раскинув руки, и смотрела на небо, а потоки воды застилали ей глаза, катились по скулам, губам и шее. Немного безумная, но настоящая, промокшая, но не холодная. Она дома. На своём месте. Рядом с осуществившейся мечтой. Часть её исчезла, и теперь Луна должна жить за двоих. Союн бы понравился этот дождь, пусть жару она любила больше. Они всегда дополняли друг друга, завершали — теперь придётся строить себя в одиночку. Но она построит, в память о лучшей своей части.       — С ума сошла? — послышался позади логичный вопрос.       Луна обернулась. Кастиэль стоял в метре от неё, скрестив руки на груди, качал головой неодобрительно. Он тоже без зонта, но на плечи наброшен чёрный плащ, — они почти на равных. Его взгляд здесь не был свысока, или это просто надёжно скрывала ночь, губы не с ухмылкой, на лице даже как будто читалось волнение.       А люди вокруг раскрыли куполы зонтов, скрываясь от непогоды, пытались убежать, оставляя позади пустеющую улицу, но эти двое оставались там. Луна развернулась и сделала шаг, до Кастиэля оставалось мало — протянуть ладонь. Он больше не спрашивал ничего, не убегал от непогоды, а смотрел прямо в глаза.       Дождь лишь усиливался. Хлестал холодом по плечам и лицам, обещал, что никому не расскажет о том, что может произойти. Или не произойдёт никогда, потому что между ними не шаг — обязательства, контракты, будущее. Между ними миллион условностей, разных «но» и запретов. Потому что они — не просто Луна, что вдруг разглядела за маской напускного безразличия нечто важное, не просто Кастиэль, который влюблён давно, не излеченный даже временем.       — Я загадаю желание, — пропела Луна, зажмуриваясь, чтобы лучше чувствовать, — снова научиться верить.       Кастиэль заправил ей за ухо мокрую прядь. Касание. Как много может значить, но значит ли для неё?       Луна открыла глаза, двое встретились взглядами. Целые Вселенные не где-то далеко, а в тёмных зрачках; истинные звёзды не на небе — в ярких радужках. Дождь должен тушить, но он разжигал, а далеко гремел первый весенний гром. По ресницам скользили капли, пальцы переплелись — так просто, естественно, так привычно.       Шаг. Под ногами пропасть. В ней контракт, в ней планы, в ней всё правильное, только почему-то истинно верное было сейчас на их губах, что тянулись с неистовой силой.       Здесь, под этим дождём, среди разбушевавшейся вмиг стихии, двое сбросили на землю маски, открывая себя.       Падение. Но не вниз, не в пропасть — в объятия. Переплетаясь, теряясь, растворяясь. Не дыша, со всей нежностью, так отчаянно и так нужно, под кожу, по венам, в сердце. Губами к губам — холодным и при том таким опаляющим.       Луна цеплялась ледяными пальцами за ворот плаща, Кастиэль так прижимал к себе, словно она — последняя надежда. Они растворились: в ливне, под плотными тучами, спрятавшими звёзды и похитившими возможность загадать желание. Но оно всё равно сбылось — без яркой кометы, без суеверий, без свечей на торте. Его даже не пришлось загадывать, оно само возникло, притянуло, свершилось.       Их поцелуй украл весь мир. Всё утратило значимость: и людей с зонтами, что спешили мимо, почти не осталось, и авто практически не слепили ярким светом. Только капли по лужам, только два силуэта слились с тёмной ночью, став началом и концом друг друга.       А потом они отстранились. Отошли на шаг, вернули на лица маски. Дождь немного утих, но где-то далеко ещё гремело, или это поезд отбивал колёсами ритм. Снова ненастоящие, но успевшие отпечататься друг у друга на сердце.