Цзян Чэн, наверное, отвратительная мать, но он очень старается

      Видеть, как в кои-то веки не Вэнь Цин хлопочет над кем-то с иглами и талисманами, а над ней хлопочут её отец и брат, пара незнакомых целительниц и Вэй Ин, было непривычно и тревожно. Цзян Чэн уговаривал себя, что тревогу у него вызывает исключительно участие в происходящем Вэй Ина, но на самом деле куда сильнее его тревожило то, что, в отличие от него самого, Вэнь Цин была без сознания. Он понимал, что вряд ли она бы предложила это, не будь полностью уверена в целительских навыках тех, в чьи руки отдалась, но…       — Будешь крутить головой, воткну иголку в лоб, — шикает Вэй Ин и тычет ему пальцем ровно в центр лба.       Цзян Чэн злобно смотрит на него, жалея, что не может шевелить ничем ниже шеи — врезать хочется ужасно. Даже не за слова, а потому что это Вэй Ин, и Цзян Чэн не хочет ему врезать — только когда в самом Цзян Чэне не меньше двух кувшинов вина, и вот как раз вина-то в нём не было достаточно давно, чтобы забыть, каково это — не желать почувствовать эту краткую вспышку удовлетворения, когда на лице Вэй Ина на миг после удара вспыхивает выражение почти детской обиды. А с учётом того, что вина он даже не пригубит ещё аж пять лун — до того дня, когда его снова взрежут поперёк живота, чтобы вынуть "полностью дозревший плод" его с Вэнь Цин люб... брака, — желание врезать Вэй Ину будет только возрастать.       — Сестрица даже почти не нуждается в дополнительных вливаниях ци, всё идёт хорошо, — заверил Вэй Ин и положил руки Цзян Чэну на живот, раскрывая свежую рану шире.       Цзян Чэн почти болезненно расширившимися глазами наблюдает за тем, как над телом Вэнь Цин из почти такого же разреза, как у него, появляется светящийся от ци окровавленный комок плоти — гораздо более неровной формы, чем ему представлялось, — как он парит между ними, направляемый ласковыми движениями двух пар ладоней... Как опускается туда, где Вэй Ин вжимается пальцами — чувствительно, но совершенно не больно; у Цзян Чэна вообще не болит ничего, кроме напряжённых век, и это, наверное, как-то связано с тем, что он не может шевелиться. Вэй Ин вдруг широко улыбается, убирает руки, делает шаг в сторону, чтобы не мешать целителям, и склоняется к самому уху Цзян Чэна.       — У вашей малышки уже есть душа, — шепчет он, обжигая это самое ухо дыханием. — Такая светлая и чистая, такая невинная, будто это рождение для неё будет первым. Так интересно…       Цзян Чэн поворачивает голову и резко клацает зубами у самого кончика его носа. Вэй Ин отпрыгивает, и Цзян Чэн так же резко поворачивает голову в другую сторону — туда, где две целительницы заканчивают сшивать рану на животе Вэнь Цин. Кожа под их руками отдаёт синевой, и на миг кажется, что они всё же опоздали и ребёнок забрал у Вэнь Цин жизнь вслед за остатками ци и золотым ядром, но потом Цзян Чэн видит, как чуть приподнимается на вдохе её грудь, и паника отступает.       — Дорогому зятю придётся пробыть здесь ещё несколько дней, пока не завершится настройка циркуляции ци и крови между его телом и вместилищем плода, — почти не запинаясь произносит Вэнь Нин, и только теперь Цзян Чэн понимает, что собственный живот тоже уже зашит и укрыт заживляющими талисманами. — Если дорогой зять настаивает, я не буду погружать его в сон, но сестра очень рекомендовала…       — Усыпляй, — обрывает его Цзян Чэн и переводит полный обещаний взгляд на Вэй Ина. Как выспится и встанет, обязательно ему врежет. И даже уворачиваться потом не придётся — Цзян Чэн теперь в тягости, его бить нельзя.